Ведьма с Тыквенной, 13

— Все мужчины — немного отрицательные, — заявил Шмельдур, делая расклад на картах бабушки.

— Поэтому каждый раз перед Ночью Тыквенной Луны ты мне пытаешься нагадать очередного жениха? — хмыкнула я.

— Разумеется. Потому что именно в это время моя сила возрастает!

Какая сила у некротыквы, спросите вы?

Ответ на это займет этак страниц двадцать семь из старого ведьминского гримуара убористым почерком, только вот суть проста: некротыквы видят связь между живыми и мертвыми. Между прошлым и будущим тоже видят. Точнее, подглядывают. А в Ночь Тыквенной Луны, когда граница между мирами истончается, становясь как паутинка, их дар обостряется настолько, что Шмельдур начинает видеть судьбоносные встречи за три дня до их наступления.

Что, разумеется, превращает мою жизнь в сплошное мучение.

— Смотри. — Шмельдур ткнул корявым отростком-пальцем в карту с изображением башни, объятой молниями. — Башня в перевернутом положении. Это означает, что твое сопротивление переменам скоро рухнет. Твои желания изменятся!

— Мое единственное желание сейчас — это не запустить в тебя скалкой, — проворчала я, раскатывая тесто для штруделей.

Шмельдур был некротыквой среднего размера. Примерно с два кулака, если считать вместе с хвостиком-плодоножкой. Оранжевая кожура была покрыта причудливыми узорами, которые, по его словам, были древними рунами познания. Я подозревала, что это просто следы от того, что он в прошлом году свалился с полки прямо в чан с волшебной глазурью, но не признавал этого.

— Дальше, — продолжал он, игнорируя мою угрозу. — Влюбленные и Маг. В сочетании они указывают на мужчину силы и власти.

— В прошлом году ты напророчил мне «мужчину силы и власти», и им оказался сборщик налогов с варикозом.

— Это была досадная ошибка, — фыркнул Шмельдур. — Сила и власть — понятия относительные.

— Но ты почему-то обиделся, когда я пригрозила тебя пустить на суп.

Шмельдур фыркнул, а я покачала головой и вернулась к начинке для штруделей. Яблоки мертвых нужно было очень тонко нарезать, потому что если не рассчитать и сделать толще, чем надо, они начинали шептать жалобы покойников, а никому не хочется слушать за завтраком, как чей-то прапрадедушка сетует на плохую погоду на том свете.

Мое кафе «Тыквенная, 13» располагалось в самом сердце Нахтбурга. В старом квартале, где мостовые ещё помнили поступь римусских легионов, а в подвалах домов иногда находили алтари забытым богам. Здание было маленьким, трехэтажным, с покосившейся крышей и окнами, в которых отражалась луна даже днем.

На первом этаже располагалось само кафе. Уютный зал с низкими потолками, балками из черного дерева и камином, в котором всегда потрескивали поленья, даже в разгар лета. Столики были разномастными. Один я выменяла у призрака-антиквара на зелье от забывчивости, другой сколотила сама из досок старой виселицы (отличная древесина, между прочим, хорошо держит защитные чары), третий просто материализовался однажды утром, и я решила не задавать лишних вопросов.

На втором этаже была моя мастерская, где я варила зелья, сушила травы и хранила те самые гримуары, о которых лучше не распространяться. А на третьем находились жилые комнаты, маленькие и тесные, но зато мои собственные.

Сейчас за день до Тыквенной Луны кафе утопало в ароматах готовящихся блюд. По углам висели гирлянды из высушенных трав. Полынь для защиты, лаванда для покоя и чертополох для того, чтобы особо наглые духи дважды подумали, прежде чем влезать без приглашения. На окнах красовались нарисованные мелом руны. Не слишком мощные, но достаточные, чтобы нежить знала: здесь её ждут, но не потерпят безобразий.

Я как раз накладывала начинку на раскатанное тесто, когда дверь со звоном распахнулась.

— Лотта! — прозвенел голос Гретель, и в кафе ворвались вихрь осенних листьев и запах дождя. — Ты не поверишь, что творится на площади!

Гретель была… сложным случаем. Формально она числилась среди живых. Фактически же умерла лет сто назад от разбитого сердца, но так и не смогла уйти окончательно. Теперь она существовала где-то… посередине. Достаточно материальная, чтобы пить кофе и сплетничать, но весьма призрачная, чтобы иногда проходить сквозь стены, когда забывалась.

— Что на площади? — спросила я, не отрываясь от штруделей.

— Горгульи! Целая стая! Они устанавливают какие-то столбы по периметру. Говорят, усиливают защиту города перед праздником.

— Это называется «кантель», а не стая, — поправил Шмельдур. — Горгульи собираются в кантели.

— Мне всё равно, как это называется, — отмахнулась Гретель, плюхаясь на стул так, что он слегка качнулся (вот тебе и призрак). — Главное, что ими лично руководит сам князь. Этот... как его...

— Дитрих, — подсказал Шмельдур с явным удовольствием. — Князь Дитрих фон Штайнфельс, повелитель горгулий Нахтбурга и хранитель городских высот.

У меня задёргался глаз. Князь горгулий. Разумеется. Кто ещё мог испортить идеально спокойное утро перед праздником?

Дитрих фон Штайнфельс был занозой в моей заднице размером с небольшой собор. (Нет, у меня не такая большая задница, это я исключительно про ощущения).

Высокий, широкоплечий, с лицом, будто высеченным из серого гранита (что, в общем-то, было недалеко от истины), Дитрих обладал редкостным талантом появляться именно тогда, когда меньше всего нужен, и говорить именно то, что выводило из себя сильнее всего.

Мы познакомились три года назад, когда я только открыла кафе. Он явился с инспекцией, чтобы проверить, не нарушаю ли я древние договоры между ведьмами и горгульями, ибо мы друг друга не особо жалуем. Я предложила Дитриху кофе с кардамоном. Он заявил, что кофе недостаточно крепкий для существа с каменной глоткой. Я предложила ему убираться. Он ушел, но с тех пор заходил регулярно: то проверить соответствие защитных чар городским стандартам, то убедиться, что я не привлекаю нежелательных духов. В общем, хоть он и князь, но на досуге явно любил побыть самым противным инспектором.

А ещё он был невыносимо красив. И это бесило меня больше всего.

— Вот и отлично, — пробормотала я, заворачивая штрудели. — Значит, сегодня он тоже заявится и будет придираться к выпечке.

— О, он уже идёт, — восторженно сообщила Гретель, уставившись в окно. — И, кажется, не один.

Я выглянула наружу. По Тыквенной действительно двигалась процессия. Впереди шёл Дитрих. Бледная кожа, длинные тёмные волосы, острые скулы и глаза цвета грозовых туч. Изысканный костюм. За ним следовали две горгульи. Ну да, одежду явно ему шьют не у нас, а в столице.

— Прячь карты, — велела я Шмельдуру.

— Но расклад ещё не завершён! Здесь явно видно...

— Прячь, мюлль тебе в черенок!

Шмельдур ворчливо сгреб карты и скатился со стола, оставляя за собой след из тыквенных семечек. Я разгладила передник, поправила прядь рыжих волос, выбившуюся из косы, и изобразила на лице вежливую улыбку. Ну… как могла.

Дверь отворилась.

— Добрый день, госпожа Лотта, — произнёс Дитрих своим низким голосом, от которого слегка вибрировали стёкла в окнах. — Я вижу, вы готовитесь к празднику.

— Князь, — сказала я, сделав книксен. — Какая неожиданность. Что привело вас в моё скромное заведение? Очередная инспекция?

— Можно и так сказать. — Он оглядел помещение внимательным взглядом, задержавшись на гирляндах. — Защитные чары кажутся слабоватыми. В Ночь Тыквенной Луны в город хлынет множество духов. Вы уверены, что ваше кафе выдержит?

— Моё кафе уже три года выдерживает праздники, пьяных привидений и ваши визиты, — парировала я. — Думаю, и в этот раз справится.

Он хмыкнул:

— Дерзости вам не занимать.

— Спасибо. Это семейная черта. Моя прапрабабушка однажды превратила целый отряд инквизиторов в жаб. Я пока держусь.

Гретель хихикнула, но тут же сделала невинное лицо, когда Дитрих перевёл на неё взгляд.

— Что у вас сегодня в меню? — спросил он, подходя к прилавку.

— Штрудели с яблоками мертвых, пряники на костной муке, глюхвайн из крови луны... — начала я перечислять. — Стандартный праздничный набор.

— Покажите штрудель.

Я вздохнула и достала один из уже готовых, положив его на тарелку. Дитрих, сев за столик, придвинул её к себе, склонился и принюхался. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Тесто недостаточно плотное.

— Это слоёное тесто, оно и не должно быть плотным, — процедила я сквозь зубы.

— Для обычной выпечки — да. Но в Ночь Тыквенной Луны здесь будут питаться существа из разных миров. Некоторые из них предпочитают пищу более... существенную. — Он отломил кусочек, попробовал и нахмурился. — Хотя вкус неплох.

— Ваша похвала просто окрыляет меня, — ядовито заметила я.

— Это не похвала. Это констатация факта.

— И чем, интересно, я могу сделать тесто более «существенным»?

Смотрите, какие Лотта и Шмельдур!

А это князь Дитрих и его горгульи!

❤️Дорогие друзья!
Надеюсь, вам нравятся наши дорогие герои! Пожалуйста, добавьте книгу в библиотеку и поставьте сердечко.
Комментарии очень радуют автора❤️, а вот, подписавшись на , вы точно не пропустите скидки и новости!)

Дитрих задумался, постукивая пальцами по столу. Его пальцы были длинными с острыми ногтями, и при постукивании издавали звук, похожий на цокот когтей по камню.

— Добавьте щепотку каменной пыли. С западной башни собора, там камень освящён и достаточно стар, чтобы придать выпечке вес.

Я уставилась на него.

— Вы предлагаете мне испортить идеальный рецепт штруделя, которому триста лет, каменной пылью?

— Я предлагаю вам улучшить его. — Дитрих встал, расправляя плечи. Он был высоким. Мне приходилось запрокидывать голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Но дело ваше. Если хотите, чтобы половина гостей осталась голодной, потому что ваша выпечка будет для них слишком эфемерной, — пожалуйста.

— Знаете, что эфемерно? Ваше чувство вкуса.

— А знаете, что прочно? Моё терпение. Но оно не бесконечно.

Мы уставились друг на друга. В воздухе повисло напряжение. Такое плотное, что его можно было резать ножом. Гретель перевела взгляд с меня на Дитриха и обратно, явно наслаждаясь зрелищем.

— Штрудель вкусный, — наконец произнесла она. — Я бы съела.

— Ты ешь всё, что не приколочено, — буркнула я, не отрывая взгляда от Дитриха.

— Потому что я ценю кулинарное мастерство… в отличие от некоторых каменных критиков.

Дитрих вздохнул. Звук получился низкий и рокочущий, как отдалённый гром.

— Я не критикую ради критики, Лотта. Я пытаюсь помочь.

— Помочь? — Я скрестила руки на груди. — Вы приходите сюда каждый раз с одной целью: найти что-то, к чему можно придраться.

— Если бы я хотел придраться, поверьте, я бы нашёл гораздо больше поводов, — отрезал он. — Ваши защитные руны кривы, травы подвешены неправильно, а в углу у окна затаился норгген, который, судя по запаху, уже три дня не мылся.

Из угла донеслось возмущённое шипение.

— Оставьте Фрица в покое, он старый!

— Старый — не оправдание для отсутствия гигиены.

У моего норггена, который помогает по хозяйству, все с ней в порядке! Это такой одеколон!

Я сжала кулаки. Господи, ну почему этот надменный каменный болван умудряется выводить меня из себя каждый раз? Почему он не мог просто прийти, выпить кофе и уйти, как нормальные люди? Почему его серые глаза смотрели на меня так, будто видели насквозь, и почему, проклятье, это меня так раздражало?

— Спасибо за визит, князь Дитрих, — произнесла я максимально ледяным тоном. — Но у меня ещё много работы. Праздник не подготовит себя сам.

Он помедлил, изучая моё лицо, а затем кивнул:

— Хорошо. Но учти мой совет насчёт каменной пыли.

Он направился к двери, его стража молча последовала за ним. Но остановился на пороге и обернулся.

— И, Лотта... будьте осторожны завтра ночью. Мои горгульи чувствуют что-то неладное. В воздухе витает тревога.

— Тревога витает в воздухе каждый раз перед праздником, — пожала я плечами. — Это нормально.

— Нет. — В его голосе появились стальные нотки. — Это что-то другое. Что-то... древнее.

И прежде чем я успела ответить, он вышел, и дверь за ним закрылась с тихим щелчком.

Несколько секунд мы с Гретель молчали.

— Значит, вы не пара? — наконец подала она голос.

— Что?! — Я чуть не уронила противень. — С чего ты взяла?!

— Ну, искры так и летают. Страсть, напряжение, недосказанность...

— Это называется взаимная неприязнь, — отрезала я.

— Конечно-конечно, — протянула Гретель. — Именно поэтому вы не можете оторвать друг от друга глаз.

— Я за ним не слежу!

— Но он следит за тобой!

Я открыла рот, чтобы возразить, но тут из-под прилавка вынырнул Шмельдур, размахивая картами.

— Высокий темный незнакомец! — торжествующе объявил он. — Я же говорил! Башня, Маг, Влюблённые! Всё сходится!

— Дитрих — не незнакомец, — простонала я. — И он точно не...

— Высокий? Есть. Тёмный? Определённо. Незнакомец для твоего сердца? Пока что да.

— Я вас всех убью, — пообещала я. — Сварю в котле и продам как приворотное зелье.

Но Шмельдур только хихикнул, а Гретель мечтательно вздохнула.

А за окном начинали сгущаться сумерки. Первые сумерки перед Ночью Тыквенной Луны. И что-то в воздухе действительно изменилось. Такое едва уловимое, тревожное, как шёпот в темноте.

Дитрих был прав.

Но признаться в этом я бы не смогла, даже если бы меня жарили на медленном огне.