Ведьма в отпуске, или О, какие яйца!

Как же хочется в отпуск! 

Но увы, вместо этого я похоронена заживо. Не в прямом смысле, конечно. Хотя разница, честно говоря, невелика. На столе передо мной высятся такие башни из древних книг, отчетов и реестров и прочих никому не интересных бумажек, что меня саму, Архивариуса Королевской канцелярии магического учета, и не видно. 

И угораздило же родиться с магией порядка, мелких иллюзий и систематизации! Век теперь придется изучать «Полный каталог целебных мхов Северных болот» и сводить воедино исследования о «Динамике потребления лечебных пиявок в процессе оказания медуслуг населению Нижнего Орска». И то, и другое источало ненавязчивый дивный аромат нестиранных портянок тролля и уже начинало въедаться в мое платье. 

Но лучше уж это, чем бегание с поручениями руководителя, который воспринимал меня как личную рабыню. То веселящий напиток ему свари. То письмо по указанному адресу отнеси. То костюм из магчистки забери. А по пути еще пончик купи, потом пыль протри, полей цветы – и смотри, чтобы эти хищные отродья не откусили тебе пальцы. 

Нет уж, лучше затаюсь в своей бумажной башне, как принцесса, что вовсе не ждет спасения, а жаждет, чтобы все принцы протопали мимо, к более общительным жертвам магического абьюза. 

Я притихла, слившись с тишиной архива, как только заскрипела дверь в общий зал. Мои инстинкты, отточенные годами службы, сработали безупречно: нет никого находчивее ведьмы, что не хочет, чтобы ее нагрузили работой в жаркий майский денек. 

Так, кто же к нам пожаловал? Вытянула шею, осторожно выглядывая из своего укрытия, как бывалый шпион. А, вот и он, недобрым словом будь помянут, Сирил фон Либен. Мой непосредственный начальник, глава отдела Классификации Магической Флоры и Фауны. Высокий блондин с томным взглядом фиалковых глаз. Лентяй, ходячая катастрофа в камзоле из шелковистого бархата и помесь павлина с драконом в одном лице.

За ним семенила, звонко хихикая, аспирантка из Академии. Блондинистая, хрупкая, с глазами, как у испуганной лани, и грудью, которую скромное платье отчаянно пыталось удержать в рамках приличия - безуспешно.

— …и ваша мысль, драгоценная Лирель, просто блестяща! – лился, как сироп, голос Сирила. – Только такой тонкий ум мог сопоставить влияние редчайшего гриба-пыхтельника с практикой усиления любовных зелий. Вы гений чистой воды! Или, я бы сказал, чистой росы!

Глазки девушки сияли от восторга. Её хихиканье напоминало звук лопающихся мыльных пузырей – надоедливый и липкий.

— О, магистр, вы мне льстите! – взвизгнула она.

— Льстить такой красоте? Это всё равно что пытаться приукрасить рассвет! – парировал он, непринуждённо опираясь о шкаф с перьями грифов – так, что тот тут же закачался, недвусмысленно намекая на возможные неприятности. 

Дурная привычка облокачиваться о мебель. Я скрипнула зубами. Если снова опрокинет его и все перья разлетятся, не преминув сбежать в открытое окно, сам будет ловить их по всему городу! Хотя кому вру, спрашивается? Конечно, на это ответственное задание пошлют меня. Всегда есть тот, кого не жалко. 

Фон Либен между тем принял позу, достойную памятника и продолжил рассыпаться в похвалах своей жертве:

  — Ваши волосы – это солнечный свет, пойманный в сети, Лирель. Ваша кожа – молочный опал. А эти глаза… Ах, в них можно утонуть и не желать спасения!

Фуууу, бее. А ведь он женат. На Элодии фон Либен, магиссе огня третьего круга. Женщине, которая, по слухам, могла зажечь камин одним неодобрительным взглядом и чей характер сравнивали с извержением рассвирепевшего вулкана. И не страшно ему? Поймает женушка своего любвеобильного муженька на горячем, станет он отлично прожаренной сосиской из дракона. Хм, было бы неплохо, кстати. 

А то ведь, потеряв всякий стыд, за каждой юбкой гоняется, как охотничий пес за кроликом. Хотя мне не грозит стать его жертвой с моей-то внешностью: невразумительной фигурой, копной темно-рыжих волос – в то время, как в моде блонд, смуглой кожей и, о ужас, щеками словно у запасливого хомяка-невротика, что набил в защёчные мешки все, что нашел – в расчете на плохие времена. 

Эти щеки, чтоб их! Пухлые, с ямочками, как у младенца. Никаких тебе острых скул и прочих модностей. А еще глаза – серые, с бледными ресничками и столь же невразумительными бровями. Все такое же, как и я сама – невзрачное и стремящееся не привлекать к себе излишнего внимания. 

Я притихла - из-за горы манускриптов меня не было видно, поэтому фон Либен заливался соловьем, расточая комплименты очередной пассии. Парочка тем временем проследовала в кабинет Сирила. Дверь закрылась, но не до конца. И сквозь щель тут же поползли смутные звуки «тесного рабочего общения».

Вот тут-то во мне и взыграла женская солидарность с женой этого дракозла вкупе со злостью на его беспардонное поведение. Эмоции требовали выхода. 

Я с чувством захлопнула «Полный каталог целебных мхов северных болот». Из книги вырвалось облако пыли. В носу защекотало. Сначала деликатно, потом настойчиво, а через секунду это чувство достигло апогея, превратившись в императивный, неоспоримый приказ для всего моего существа. 

И я с удовольствием, ни в чем себе не отказывая, изо всех сил чихнула. 

— А-а-а-апчхи-и-и-и-и!!!

Эффект превзошёл все ожидания.

«Каталог мхов», и без того непрочно лежавший на краю стола, не устоял перед ударной волной моего искреннего негодования, конвертированного в чих, и рухнул на пол с гулом падающей крепостной стены. 

С верхней полки, встревоженные вибрацией, покатились рулончики пергаментов. Один из них, раскрывшись, будто обои, докатился до стены. Со стула съехала стопка «Ежегодников - отчетов по икоте русалок» и рассыпалась веером пожелтевших листов. В воздухе зависла новая, свежая порция пыли, золотящаяся в луче света из высокого окна.

Любовники в кабинете тоже зависли, притихнув. Это несказанно радовало. То-то же, вот вам! Я гордо улыбнулась и, достав платок, промокнула нос. Нечего срамоту разводить на рабочем месте!

— Будьте здоровы, Майя, — раздался женский голос.

О, нет. Нет-нет-нет-нет-нет!

Всё внутри меня провалилось куда-то в пятки. Кровь отхлынула от щёк, оставив лишь холодное, знакомое предчувствие в душе.

Повернула голову к двери. Ну, конечно, только этого мне и не хватало. Уж если неприятности начались, то будь уверена, ведьмочка, произойдет все, что только можно. И нельзя тоже, как пить дать, произойдет.

Обреченно вздохнула, смиряясь с судьбой и глядя на стоявшую в дверях женщину - жену моего руководителя. Того самого, что сейчас тесно сотрудничал – теснее некуда – с магистратурой Академии магии. Что поставило нас, всех троих, на грань выживания!

Как же все-таки хочется в отпуск. Или хотя бы дожить до него…

— Будьте здоровы, Майя.

Эти три простых слова прозвучали тише шелеста горящего пергамента, но по воздействию на мой организм сравнялись с ударом магического тарана. Мгновенно отпала всякая нужда в заклинаниях иллюзии: я и так стала полупрозрачной от ужаса, а сердце заколотилось так громко, что, казалось, вот-вот выпрыгнет и начнёт отбивать поклоны перед хозяйкой огня.

Элодия фон Либен не выглядела разъярённой фурией. Скорее уж воплощением ледяного, выверенного до микрона спокойствия. Её рыжие волосы (не моя копна дикарской поросли, а благородный, будто отлитый из меди каскад) были убраны в безупречную причёску. Платье цвета закатного пламени сидело так, будто выросло из тела, как драконья чешуя. 

Она стояла, слегка склонив голову, изучая бардак в зале с видом учёного, рассматривающего под микроскопом особо нелепую амёбу. Взгляд скользнул по мне, по груде книг, по развернувшемуся рулону пергамента, уткнувшемуся в её изящную туфельку.

Тишина вокруг повисла звенящая, налитая свинцом. Из-за приоткрытой двери кабинета Сирила не доносилось больше ни звука. Ни хихиканья, ни шёпота, ни испуганного азартного сопения. Там стало так тихо, что я отчётливо услышала тонкий, прерывистый храп — это посапывал любимый кактус Сирила, Гордый Гарольд, на подоконнике. Растение обладало характером своего хозяина: было колючим, капризным и спало только днём.

— Мой муж на месте? — уточнила госпожа Элодия - ровным, мелодичным тоном. От этого стало в десять раз страшнее.

— Д-да, — пробормотала я, и голос сорвался на предательскую мышиную октаву. Инстинктивно бросилась подбирать книги, словно в судорожной уборке могло крыться моё спасение. — Он… в кабинете. Занят.

— Он вызывает вас, — констатировала магисса, не моргнув глазом.

— Что? — я застыла с «Каталогом мхов» в руках.

— Вот. — Она слегка, чисто символически, кивнула в сторону стены. 

Туда, где висел магосветильник в виде совы. Его хрустальное «лицо» теперь мерцало тревожным алым светом. Сигнал вызова от шефа. Обычно он мигал терпеливым зелёным. Алый означал «Немедленно. Или умри». Видимо, Сирил, сидя там в кромешной тишине, нашёл в себе силы нажать кнопку паники.

«Прекрасно. Просто великолепно, — пронеслось в голове. — Он, испачканный в измене, прячется за письменным столом, а мне, ни в чём не повинной, приходится идти на расстрел. Справедливость — не иначе как дочь дракона от брака с троллем».

— Простите, — пробормотала, водружая кривую башню из бумаг на стол. 

Нахалка тут же закачалась, как гном в день зарплаты. Я двинулась к роковой двери, чувствуя себя контрабандистом, что везёт динамит в тележке с скрипучим колесом. Каждый шаг отдавался в висках.

Дверь в кабинет Сирила приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить кошмар. Я вошла.

Картина, представшая глазам, стоила того, чтобы её запечатлеть на холсте и назвать «Безмятежность после бури, или Идиотизм в трёх лицах». Хаос был точечным, но выразительным. 

Сирил, бледный как сырое тесто, с разметавшимися прядями идеальных волос, судорожно бегал вокруг своего массивного дубового стола, подбирая разбросанные по полу безделушки. 

Серебряное пресс-папье в виде саламандры, хрустальную чернильницу, несколько гусиных перьев. Его движения были лихорадочны и абсолютно бессмысленны, как у курицы с отрубленной головой. Хватаясь то за одно, то за другое, он пытался вернуть на столешницу предметы, что улетели с нее во время… 

Нет, даже думать не хочу об этом, решила я и помотала головой. 

Его пассия, выпучив глаза цвета чего там, запамятовала? Не важно. Сейчас они были оттенка "она же нас прибьет, что делать?!!" Я невольно позлорадствовала. Прекрасный цвет, знаете ли, идет любовницам. 

Девушка всхлипнула, трясущимися руками пытаясь застегнуть крючки на распахнутом лифе платья. Процесс напоминал попытку собрать рассыпавшиеся бусы во время землетрясения. 

Пламенеющий на тонкой шейке - что госпожа Элодия переломит, как тростинку - багровый засос подсказывал мне, что элегантность туалета мало повлияет на ее шансы выжить. Но что уж там, пусть тешит себя надеждой. Это последнее, что у неё осталось.

— А, Майя! — Сирил обернулся ко мне с такой неестественно радостной улыбкой, что у меня похолодели пятки. — Входи, входи! Мы как раз… обсуждали с магистранткой Лирель важные аспекты её диссертации! Очень увлеклись! 

Он говорил громко, чётко, явно рассчитывая, что его слова долетят до жены в приёмной. Я увидела, как взгляд его скользнул к двери, за которой маячил неподвижный силуэт.

Мои хорошие, добро пожаловать в новую книгу! Она будет легкой, веселой, книгой-антистресс!
Нас ждут веселые приключения, курьезные ситуации и зарождение любви вопреки всему))
График выкладки глав по традиции ждет вас в аннотации - первое время проды будут каждый день)) 
Не забывайте подписываться на автора, чтобы ничего не пропустить)) Это можно сделать здесь:
Делаем волшебный ТЫК на красную полоску, если она не красная, Вы уже подписаны)

Вот счастье-то, решила я, когда тетка позвала пожить в ее домике в лесной глуши, пока сама она в круизе местных драконов изучает. Меня как раз из канцелярии короля уволили – за правду, кстати! Свежий воздух, отдых, книжки почитаю. Кидаем вещички в сумку, прыгаем на метлу и… встречайте меня, приключения!

Ну, они и встретили – да так, что чуть с метлы не свалилась.

Впрочем, обо всем по порядку.

ведьма с зубками (и с пухлыми щеками, что выдают ложь).

властный дракон (забыл, как быть огненной грозой, но помнит, как язвить).

любовь вопреки (ледяным чарам, цепям прошлого и всеобщему хаосу).

куча зверюшек (от барсука-профсоюзного деятеля до енота-воришки).

океан юмора и щепотка озорства 

интриги и козни врагов

ящер Дуся (глазками хлоп-хлоп)

ящер Гордон (любит Дусю)

Плюх – летучий мышь-паникер

Арамис – паук, вяжущий кружева

ХЭ – никто не отвертится!

Вас ждет уютный хаос, тонны юмора, странные существа и настоящее приключение, где главное сокровище — не драгоценности, а своя, безумная, но бесконечно дорогая семья!

 
Приятного чтения и до встречи завтра!))

— Вы… вызывали, магистр, — тихо сказала я, вспомнив про всё ещё мигающую алую сову на стене.

— Вызывал? Ах, да, конечно! — хлопнул себя по лбу с такой силой, что, казалось, вот-вот оставит вмятину. — Совсем из головы вылетело в пылу научного спора! Мне срочно нужен… отчёт! Да! Отчёт о… о потреблении чернил в нашем отделе за прошлый квартал! Срочно! Прямо сейчас!

Медленно перевела взгляд с него на рыдающую Лирель, с Лирель на валяющуеся под столом дамские панталоны (шёлковые, явно не Сирила), потом снова на него.

— Отчёт о чернилах, — повторила без интонации. — Прямо сейчас. В то время как в архиве ваша супруга…

— Ничего страшного! — перебил он, ещё больше повышая голос. — Элодия всё понимает! Наука не ждёт! Так что беги, Майя, не мешай нам… то есть, не задерживай нас! Время, знаешь ли, деньги. Скажи жене, что я занят!

В его голосе звучала отчаянная, непередаваемая мольба: «Ради всех магических артефактов, просто уйди и закрой за собой дверь!».

— Вы предлагаете мне соврать вашей супруге? – холодно осведомилась я. 

Тишина в кабинете сгустилась до консистенции холодного киселя. Даже Гордый Гарольд перестал посапывать. Сирил замер, его лицо начало менять цвет от фарфоровой бледности к нездоровому пурпуру. Казалось, внутри него лопнула тонкая перегородка, сдерживавшая панический страх, и на её месте тут же вырос дикий, истерический гнев. Его взгляд метнулся от меня к двери, за которой стояла смерть с рыжими волосами и в платье от кутюр.

— Да! — прошипел, сделав шаг ко мне. Фиалковые глаза сузились до щелочек, а голос сорвался на неприятный, сдавленный визг. Слюна брызнула из уголка его рта. — Ты слышала, что я сказал?! Ты — архивариус! Твоя работа — молчать, подбирать бумажки и выполнять приказы! А не задавать идиотские вопросы! Сейчас же выйди и скажи, что я на важном совещании! Занят! Недоступен!

Он был так близко, что чувствовала на себе запах дорогого одеколона с нотами амбры, перемешанной со сладковатым, отвратительным духом паники.

— Но…

— НЕТ «НО»! — шеф буквально выплюнул эти слова, и мелкие капли оросили мой подбородок. Фууу. — Или ты забыла, кто подписывает твои скромные, но всё же необходимые тебе для выживания отчёты о премиях? Кто решает, будешь ли ты в следующем месяце изучать мхи или, скажем, чистить отхожие места в королевских конюшнях?! ИДИ!

Негодяй вытянул руку и ткнул пальцем в сторону двери. Палец ходил ходуном. Всё его тело тоже дрожало от униженной ярости, от осознания собственной трусости и беспомощности. Это был не начальник, отдающий приказ, а загнанный в угол хорёк, огрызающийся на единственное существо, которое не могло дать сдачи.

Что-то во мне ёкнуло и затихло. Не страх. Скорее, ледяное разочарование. О, я прекрасно помнила, кто он. Помнила, как месяц назад руководитель «забыл» подписать мою заявку на новые перья, и неделю писала рапорты обглоданной вороньей вонючкой. Помнила его язвительные комментарии о моей «милой деревенской простоте».

Я отвела взгляд от его перекошенного лица к Лирель. Девушка смотрела на него не с обожанием, а с оторопью и растущим ужасом. Видимо, её гений чистой росы в гневном припадке был не так привлекателен.

Я осталась стоять посреди кабинета, вытирая тыльной стороной ладони подбородок. В ушах звенело. Горло сжалось. Сейчас он там будет юлить, лгать ей в лицо, а я… я стану соучастницей. Молчаливой свидетельницей, которая промолчала. И завтра, и послезавтра, и всегда — я буду знать, что промолчала, потому что испугалась хорька в бархатных штанах.

Сирил, не дождавшись мгновенного повиновения, фыркнул, с силой поправил съехавший камзол и, оттолкнув меня плечом, сам рванулся к двери. Распахнул её с таким видом, будто выходил на трибуну для героической речи, а не пробирался на эшафот.

— Ступай! – прошипел грозно.

Я вышла из кабинета. Подошла к его супруге. Она стояла, скрестив руки на груди, и ждала. Её лицо было непроницаемой маской. Мой язык прилип к нёбу. Ноги стали ватными. Но я заставила себя открыть рот и произнесла:

— Простите, господин Либен… — выдавила из себя, и голос прозвучал хрипло и чуждо. — В данный момент… занят.

Я сглотнула. Какая же эта ложь мерзкая на вкус! Горькая, как полынь, и липкая, как патока.

— Занят тем, что... - совесть забарабанила тапками по душе. 

Нельзя так. Женщина ни в чем не виновата. Она не заслуживает того, чтобы этот пакостный чешуйчатый таракан позорил ее, крутя романы с красотками буквально у всех на виду. 

Гнев — чистый, праведный и безумно глупый — поднялся во мне пузырями, как вода в кипящем котле. Он выжег остатки страха, припечатал язык к нёбу, а потом сорвал его с места.

 — Он занят тем, что изменяет вам! - выпалила яростно и замерла, в силах лишь хлопать глазами. 

Ой, что теперь будет...

Слова повисли в воздухе, звенящие и острые, будто разбитая хрустальная ваза.

Я замерла. Вся, целиком. Даже ресницы, кажется, перестали дрожать. В мире остались лишь три звука: бешено колотящееся сердце у меня в груди, резкий, астматический вздох Сирила в кабинете, и тихое, ледяное шипение — это, наверное, закипала кровь в жилах Элодии фон Либен.

«Ой, — тупо подумала я, глядя на то, как медленно, очень медленно сгущается воздух вокруг. — А не пора ли дать деру?». 

Выражение на лице магиссы было неописуемым. Не ярость. Нет, нечто более фундаментальное. Как будто она только что прочитала на стене древнее, давно забытое пророчество, и оно оказалось… банальным и пошлым. В её взгляде жила не просто боль предательства, а скука. Смертельная, вселенская скука от этого бесконечного, дешёвого фарса под названием «Сирил фон Либен».

Женщина посмотрела на меня. Прямо в глаза.

— Спасибо за ясность, — произнесла тем же ровным, мелодичным голосом. И затем повернулась к двери кабинета.

Её движения были безупречны. Она не шла. Она прошествовала. Платье цвета закатного пламени не колыхнулось, лишь отливало густым, тяжёлым блеском, будто и впрямь застывшая магма. Каждый шаг был тихим, но обладал весом и неоспоримой решимостью. Казалось, не она входила в кабинет, а сам кабинет втягивался в её личное пространство, где правили законы термоядерного магического синтеза и жёсткой дисциплины.

Дверь закрылась за ней с мягким, но окончательным щелчком.

И наступила тишина. Та самая, что бывает перед бурей, извержением вулкана или актом божественного возмездия.

Она продлилась ровно три секунды.

Потом из-за двери донёсся первый звук. Не крик. Не вопль. Это было низкое, густое «БЗЗЗЗЗЯУУУУХ!», похожее на звук рвущейся шёлковой ткани размером с парус, умноженный на шипение тысячи раскалённых камней, брошенных в воду.

Следом послышался визг. Высокий, пронзительный, лишённый всякого намека на былую томность. Визг Лирель.

Я прилипла ухом к деревянной панели, забыв обо всём на свете. В голове проносились самые фантастические картины. И все они были прекрасны.

Затем дверь, что считалась массивной и надёжной, странно вздулась посередине, будто по ту сторону на неё чихнул огненный великан. Раздался звук катающейся мебели, падающих безделушек и… хлюпающий шлёпок, очень похожий на тот, что издаёт сырая рыба, упавшая на кафель.

Дверь распахнулась.

И из неё, не выбирая достойных путей, а именно на четвереньках, выползла Лирель. Вернее, то, что от неё осталось.
 Прекрасные белокурые локоны больше не напоминали солнечный свет. Они дымились. Буквально. С кончиков волос, обугленных и торчащих в разные стороны, как у испуганного дикобраза, поднимался тонкий, едкий сизый дымок. 

От платья остался намёк на концепцию. Лиф, который так отчаянно пытался сдержать её прелести, теперь столь отчаянно старался просто не отвалиться. А её глаза… Ах, её глаза. В них не было больше цвета испуганной лани. Там поселилась паника брошенной в печь курицы-гриль.

Она выползла, всхлипывая и отплёвываясь, и довольно шустро, все также, на четвереньках, направилась в сторону коридора.

Женская солидарность — штука сложная. С одной стороны, сама напросилась. С другой — пахло жжёным волосом, а это уже перебор. Рука сама потянулась, и я, не особо задумываясь, щёлкнула пальцами. 

Моя скромная магия порядка и мелких иллюзий выдала нечто вроде локализованного облачка иллюзорной воды. Оно с тихим «пшшш» опустилось ей на голову, больше для моральной поддержки, чем для реального тушения. Дымок от волос сменился паром. Теперь девушка выглядела как очень несчастная, только что выловленная из кипятка картошина.

Но судьба, как выяснилось, только разминалась.

Из кабинета, словно выпущенный из катапульты, вылетел Сирил.

Его прекрасный бархатный камзол тлел по швам. Фиалковые глаза выпучились от животного ужаса. Он притормозил передо мной, и на его лице, среди копоти и паники, вспыхнула знакомая, гаденькая злоба.

— Ты! — выпалил и снова, о мерзость, брызнул слюной. Капелька приземлилась мне на щёку. — УВОЛЕНА! Сейчас же! Пошла прочь! Чтобы духу твоего тут не было!

Он даже попытался ткнуть в меня пальцем, но его рука дёрнулась, как у марионетки, и мерзавчик, не задерживаясь, рванул дальше. 

Его путь лежал прямо через проёмы дверей и… через его бывшую пассию. Лирель как раз поднималась, а Сирил, не снижая скорости, пробежал по её спине, как по самой что ни на есть ковровой дорожке. 

Раздался глухой «уфф» и новый, уже обиженный визг. Вот что бывает, когда падаешь к ногам недостойного мужчины — становишься частью интерьера в виде половичка.
****************
Мои хорошие, как Вам продолжение?) Как думаете, стоит добавить муженьку и его пасии "жару", или хватит?)

Сирил же, даже не оглянувшись, понёсся дальше по коридору, прижимая руки к заду. А точнее — к обгоревшим, дымящимся штанам. Видимо, сгустки чистого пламени угодили ему как раз в то самое место, на которое он вечно искал себе приключений. Поэтическая справедливость — лучшая справедливость. Даже если она чуток запоздала. 

Я замерла, заворожённо глядя, как из кабинета, медленно и величаво, словно подбирая цель, выплыл новый, размером с добрый арбуз, пламенный шар. Он повисел в воздухе, будто принюхиваясь, а затем со свистом рванулся вдогонку за улепётывающим, подпрыгивающим от каждого шага Сирилом.

Следом, поправив идеальную причёску, из кабинета вышла Элодия. На её лице не было ни злобы, ни торжества. Лишь глубокая, почти философская удовлетворённость мастера, качественно выполнившего неприятную, но необходимую работу. Она отряхнула невидимую пылинку с рукава. Поправила ожерелье и элегантную сумочку, что висела на сгибе локтя.

Её взгляд упал на меня. Я съёжилась, ожидая, что сейчас и мои волосы задымятся по той же схеме «солнечный свет — дикобраз — пепел». Не то чтобы так уж дорожила темно-рыжей немодной шевелюрой, но как-то не хотелось становиться свечкой или факелом. 

— Не бойся, — сказала магисса. Голос был тёплым. Да, именно тёплым, как чашка хорошего чая в холодный вечер. — Ты сказала правду, Майя. Я уважаю это.

Она подошла ближе. От неё пахло не гарью, а чем-то чистым и острым, как воздух после грозы. Пальцы, длинные и ухоженные, коснулись моего запястья.

— Возьми.

Женщина сняла со своего безымянного пальца кольцо. Оно было простым и оттого явно безумно дорогим. Не тоненькое колечко, а широкий, массивный ободок из тёмного, почти чёрного металла, в который был вправлен один-единственный камень. Не бриллиант. Даже не рубин. Это был кусочек чего-то тёмно-янтарного, почти непрозрачного, внутри которого будто дремали крошечные язычки пламени. Они шевелились, когда кольцо двигалось. 

— Глядишь, пригодится, — сказала Элодия и надела его мне на палец. Оно оказалось на удивление лёгким и сразу же, приняв температуру кожи, будто всегда там находилось, подстроилось под нужный размер.

Она подмигнула мне. Да, магисса огня третьего круга, гроза канцелярии и живое воплощение карающей десницы, подмигнула мне, рыжей мыши-архивариусу. Делааааа!

Затем её взгляд скользнул по коридору, где далеко впереди мелькала трясущаяся от бега фигура неверного мужа. На лице Элодии мелькнула тень задумчивости.

— Недожала, — констатировала она с лёгкой досадой и, не глядя, щёлкнула пальцами левой руки.

Из ниоткуда возник ещё один, совсем маленький, ярко-синий огненный шарик, похожий на игривую, но злобную бусинку. Магисса небрежно ткнула пальцем в сторону беглеца – оставалось только обронить слово «фас!». Шарик послушно помчался вдогонку.

Он был быстрее и куда как метче первого. Я даже успела увидеть, как Сирил, услышав новый свист, отчаянно дёрнулся в сторону. Бесполезно. Сгусток угодил ему прямо в центр трясущихся ягодиц с таким точным, снайперским расчётом, что я невольно восхитилась.

Раздался не крик. Это был Вой. Долгий, высокий, прочувствованный вой подпаленного дракона, в котором смешалась физическая боль, ужас и, мне кажется, осознание полного краха всей его нелепой жизни. 

Канцелярия вздрогнула до основания. Со стен посыпалась побелка. Где-то вдалеке зазвенело разбитое стекло. Моя бумажная башня снова упала на пол, будто хлопнулась в обморок. Рулончики, так и не поднятые, задрожали, словно ждали, что теперь Элодия примется за них.

Она удовлетворённо кивнула.

— Ох, долго же ему придётся лечить магические ожоги, — заметила я, не в силах оторвать взгляд от пустой уже двери в конец коридора.

— Эта проблема у него возникнет лишь в том случае, если он сумеет выжить, — поправила меня магисса с той же лёгкой, деловой интонацией, с какой я обычно говорила «эта проблема возникнет, если мы не найдём недостающий манускрипт». — А в этом, признаться, у меня имеются большие сомнения.

С этими словами она ещё раз кивнула мне, теперь уже прощаясь, развернулась и пошла прочь тем же безупречным, неспешным шагом, каким пришла. Будто только что завершила рядовую проверку, а не устроила кадровую и супружескую мясорубку.

Я осталась стоять посреди хаоса. Пахло гарью, страхом и… свободой.

Медленно, очень медленно повернула голову и посмотрела на уползающую прочь, всхлипывающую Лирель. Её путь лежал к выходу. И мой, видимо, тоже.

И тут меня осенило. Я посмотрела на своё увольнение, на дымящиеся руины карьеры Сирила, на кольцо с дремлющим огнём на своём пальце… и улыбнулась. 

У меня-таки будет отпуск! 

Мысль о том, как преподнести новость, крутилась у меня в голове весь путь домой, обрастая паническими подробностями, словно снежный ком, катящийся по склону семейной драмы. 

Я репетировала речи: сдержанную: «Произошли некоторые организационные изменения…», героическую: «Я встала на защиту нравственных устоев и поплатилась карьерой!» и откровенно бредовую: «На канцелярию напала стая огнедышащих маньяков, я еле спасла главный архив, но пришлось временно покинуть пост!».

А потом свернула на нашу улицу Тихих Акаций, и все слова разом улетучились, вытесненные знакомым, сладким чувством.

Наш дом являлся воплощённым в дереве и кирпиче уютом. Небольшой, приземистый, будто присел отдохнуть под тяжестью вековой черепицы, поросшей мягким мхом. Его стены когда-то были белыми, но сейчас носили нежный, солнечно-кремовый оттенок, будто много лет впитывали только тёплые лучи. 

Главным украшением, конечно же, стал палисадник. Это был не сад, а взрыв жизнерадостного хаоса под руководством мамы. Розы — её гордость — плелись по фасаду буйными волнами алого, розового и жёлтого. Они не столько росли, сколько пировали, отвоевав себе всё пространство от калитки до водосточной трубы. Между ними ютились скромные фиалки, надменные лилии и какие-то пушистые синие шарики, которые папа называл «мамины экспериментальные сорняки, что очень ей нравятся».

А над всем этим великолепием царила Калитка. Не просто дверца, а произведение кузнечного и отцовского искусства. Кованое железо, ажурное, с завитками, в самом центре которого сияло большое, чуть кривоватое, но оттого ещё более искреннее Сердечко. 

Папа делал его сам, когда они с мамой только поженились. Каждый раз, проходя через это сердце, чувствовала, как с плеч спадает что-то тяжёлое. Сегодня это «что-то» весило примерно как небольшой дракон, подпалённый в стратегически важном месте.

Я толкнула калитку. Она, как всегда, мелодично взвизгнула на ржавом петельном суставе — наш семейный крик радости.

— Тихо, всё в порядке, — прошептала ей, пробираясь по узкой тропинке меж роз, пахнущих навязчиво и пьяняще. — Никаких новостей. Почти. 

Взялась за ручку входной двери, украшенной фигуркой совы (символ мудрости, по мнению папы). И совершила роковую ошибку — забыла про Колокольчик.

Это же не просто колокольчик. Это Сплетник Высшей Лиги, Архивариус Семейных Новостей и Главный Сигнализатор. Папа притащил его из какой-то поездки, сказав, что сие изделие «аутентичный магический артефакт горных пастухов». Мама тогда фыркнула, что пастухи, видимо, были глуховаты. 

Колокольчик висел над дверью, и стоило её открыть, как он взрывался таким оглушительным, ликующим, пронзительным трезвоном, что, кажется, слышали и на соседней улице. «Чтобы воры обделались, а родные сразу знали — своя душа пришла!» — говорил папа.

Душа пришла. И вместе с ней — весть об увольнении.

ДЗЫЫЫНЬ-БЗДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ! — растрезвонил Сплетник на весь дом, квартал и, возможно, соседнее измерение.

Я зажмурилась.

— Майя? — почти сразу из гостиной раздался спокойный, низкий голос. 

Из-за спинки любимого папиного кресла, обитого потертым, но до боли родным зелёным бархатом, показалась макушка с аккуратной проседью. Затем — очки в тонкой золотой оправе, сдвинутые на лоб. И, наконец, само лицо — широкое, доброе, с умными карими глазами и усами, которые он сам называл «окончательным штрихом к портрету бонвивана и философа». 

Папа, Игнатий Волков, бывший полевой маг-геоботаник, ныне — счастливый пенсионер, главный дегустатор маминых пирогов и автор самых безумных теорий о происхождении садовых гномов. Прошу любить и жаловать. 

— Уже вернулась? Что-то рановато, пчёлка моя, — заметил, откладывая в сторону «Магический вестник», который читал, свернувшись калачиком в кресле, как большой, уютный кот.

— Да, папуля, — пропищала, подбежав и чмокнув его в щёку, что пахла мятой из трубки (которую он не курил уже десять лет, но всё ещё нюхал) и старой бумагой. — День выдался… продуктивным.

— Почему так рано? — осведомился новый голос. 

Он вплыл в гостиную из кухни вместе с божественным ароматом корицы и свежей выпечки. Голос был полон опасений, лёгких, как пух из перины, но неумолимых, как закон тяготения. Мама хорошо знала свою младшую дочь. Вернее, знала её талант попадать в ситуации, что были бы достойны комедийного фарса, если бы не были так грустны для карьерных перспектив.