Венок тумана. Два сердца

Алеся

Руны врали. Снова. Они опять предвещали мор, чуму, разорение и скорую гибель всему.

Я смела гадание и вздрогнула: на меня в упор смотрела баба-яга. Седые волосы, не прибранные ни в косу, ни под кичку, укрывали ее до пят. Половина лица — старуха, вторая половина скалилась черепом. То, что на живой половине выглядело сочувствующей улыбкой, на мертвой пугало вдвойне. Может быть, когда-нибудь я и смогу привыкнуть к ее облику.

— Гадай не гадай, а от судьбы не убежишь, — проскрипела она. — Сегодня я проводила в Навь водяницу.

— Погоди, так она и без того…

Старуха скрипуче рассмеялась.

— Она и без того была мертва, да. Но оставалась здесь. А сегодня ушла туда. Для души, наверное, и хорошо, а для нас ничего хорошего.

Я вздохнула, растеряв все слова.

— Страшно, — кивнула она. — Мне тоже страшно.

Старуха исчезла. Я подпрыгнула снова: слишком уж неожиданно было увидеть на ее месте мужчину. Городской. Богатый — об этом кричало все, от белых холеных рук до вышитого жилета. Черные волосы рассыпались по плечам. Черный, нездешний взгляд, под которым мне сразу захотелось нащупать оберег от сглаза.

Он улыбнулся — той улыбкой, что должна была растопить любое девичье сердечко и силу которой он, судя по всему, прекрасно знал. Навидалась я таких в городе, век бы их не вспоминать.

— Здравствуй, красавица. Не скажешь, кто здесь на постой пускает? Готов полушку в день платить.

Зубы сами стиснулись так, что заныли челюсти.

— Не подаю, — буркнула я.

За спиной скрипнула дверь.

— Алеся, как ты гостей привечаешь? — Кой леший вынес мать на порог дома именно сейчас? — Можете у нас и остановиться, — залебезила она. — Живем небедно, кровать я вам уступлю, и занавеска найдется, чтобы ваш покой не смущать.

— Матушка!

— Вот в свою избу уйдешь, в ней и станешь распоряжаться.

Эти слова были хуже удара под дых. Пока я пыталась протащить воздух в грудь, матушка уже скрылась в избе вместе с чужаком. Вернулась с ведрами.

— Замуж тебя все одно никто не возьмет, а так, может, хоть внуков на руках покачаю. На вот, за водой сходи.

Я медленно выдохнула, глотая готовую вырваться ругань. И с родительницей так говорить грех, и хозяева срамную брань не выносят. Сквернослову непременно все его слова отольются.

Едва я вышла с ведрами за калитку, как пришлось проворно отскочить. По улице летела свинья, на которой восседал, вцепившись ей в уши, пятилетний малец. Следом неслась стайка детишек мал мала меньше, все в только неподпоясанных рубашонках. Верещали они, пожалуй, даже громче свиньи. Наконец «лошадь» все же сбросила всадника и умчалась за угол. Мальчишка, ничуть не огорчившись, отряхнул подол и, подбежав ко мне, обнял.

Полгода назад я отливала ему заикание на воск. Удивительно, как за какие-то несколько месяцев угрюмый и боязливый ребенок превратился в маленький ураганчик, заводилу всех игр среди сверстников.

— Алеся, ты чего к нам не заходишь?

Я потрепала его по белобрысой макушке. Не говорить же, что его бабка едва не протянула меня клюкой. «Неча тут выглядывать, я еще тебя, ведьму, переживу!»

— Зайду, непременно. А лучше ты сам заходи. Я почти всегда дома.

— Так мамка не велит к вам на двор соваться, — простодушно признался он.

— Матушку слушать надо.

Он кивнул и побежал к остальным. Я двинулась к колодцу. В Светлый день грех работать — в смысле по-настоящему работать, в поле — и на улицах деревни хватало людей. Кто-то, завидев меня, кланялся, пряча глаза, кто-то тайком творил охранные знаки, иные отворачивались, будто от пустого места. Матушка была права: замуж меня не возьмут. Кому нужна жена, которая за недоброе слово может в Навь отправить?

Бабы, болтавшие у колодца, при виде меня притихли. Я не остановилась, пошла к роднику у реки — там и вода чище, и нет чужих взглядов, сверлящих спину. Наверное, когда-нибудь привыкну, но пока еще слишком мало времени прошло.

За спиной раздались шаги, оглядываться я не стала. Кто-то цапнул меня за локоть, я обернулась — резко, так что висящие на коромысле ведра качнулись вместе с ним и от души врезали под ложечку схватившему. Так и есть, этот, городской. Свои бы нипочем не осмелились исподтишка хватать — а ну как прокляну прежде, чем пойму, что мне не желают вреда… точнее, не хотят его причинить.

Он сложился, но быстро выровнял дыхание. Улыбнулся, будто вовсе не испытывал боли.

— Что ж ты такая неласковая, красавица?

— Али мало тебе ласки показалось? — хмыкнула я, поправляя коромысло. — Добавки надобно?

— К такой-то ласке я хоть и непривычен, но второй раз не попадусь. От настоящей не откажусь.

Я молча зашагала дальше. Он не отставал.

— Может, тебе мало полушки, что я твоей матери обещал?

— Матери ты за постой обещал, я к кровати не прилагаюсь.

— Да ладно тебе ломаться. Я парень щедрый, сговоримся. Хочешь — ленту в косу, а хочешь — и жемчуга на шею. Такой красоте достойная оправа нужна.

Он попытался поймать меня за руку я отодвинулась так что его пальцы ухватили воздух.

— Для такой щедрости у меня лавки нет. Бери с торгу там, где привык, — может, и на жемчуга разоряться не придется.

Он усмехнулся, пошел следом — поодаль, и на том спасибо. Что руки распустит, я не боялась. Русалки в перелеске у речки очень не любили таких, которые не умеют члены свои держать при себе. Я выудила из родника ведро, не удержалась, отпила — студеную, аж зубы заломило, и удивительно вкусную воду, куда вкуснее, чем в деревенском колодце. И едва не опрокинула ведро, когда от реки долетел бабий вой.

И ведь случиться-то нечему было. До Купалы в воду никто в здравом уме не полезет. С мостков кто в воду свалился? Так у мостков неглубоко, и водяной там не озорует — конечно, если почтить его как полагается.

— Ведьму, ведьму зовите! — закричал кто-то.

Забыв о ведрах, я помчалась к реке.

К берегу шла лодка, двое крепких парней отчаянно работали веслами — так, словно от скорости зависела чья-то жизнь. Еще двое застыли истуканами на берегу. Стайка девушек сбилась вокруг одной, закрывшей лицо руками и голосившей во все горло.

Неужто кто-то с лодки в воду упал?

Река взбугрилась, выпуская хозяина. Я мысленно поморщилась. Водяной мог явиться холеной выдрой или жирной уткой, в погоне за которой охотник сам рванет в омут, а то и вовсе красивым парнем, чтобы заманить к себе девку или бабу, или справным мужиком, балагуром и весельчаком, способным заболтать до полной потери бдительности. Но сейчас он, будто специально, выбрал свой самый отталкивающий облик. Синее опухшее лицо утопленника, раздутое тело, торчащий живот, мужское достоинство чуть ли не до колен.

— Мой он, — сказал хозяин. Голос его звучал странно. Про человека я сказала бы: хрипло, как с простуды, но хозяева — духи от духа этого мира. — Удаль хотел показать, на спор решил реку переплыть.

— Козьма? — поняла я. — Дурак городской!

Когда-то родители отдали парня рядчику, собиравшему детей для работы в городе. Козьма попал в лавку. Вернулся с месяц назад, сказал — невесту выбирать. Девки, конечно, как мухи на мед послетелись. И то поглядеть: сапоги гармошкой, рубаха фабричная, жилет атласный, а кушак под ним и вовсе шелковый. Да нашлась одна, которая стала нос воротить. Как водится, к ней-то он и прикипел.

Дуня-то и выла сейчас в голос, закрыв лицо ладонями. Подружки, похоже, сказали, что я здесь, потому что она вскинулась и, растолкав их, рухнула передо мной на колени.

— Если нужно, отдай меня вместо него! Это я во всем виновата!

Водяной ухмыльнулся и закивал. Водяницу, значит, яга проводила…

Я еле удержалась, чтобы не показать ему кукиш: старые привычки быстро не забываются. Однако такими жестами, по-хорошему, вообще разбрасываться нельзя, а уж совать кукиш в лицо Хозяину — тем более. Все равно что мужскими причиндалами перед ним потрясти.

— Ты-то чем виновата? — вздохнула я.

— Он спросил: «А если реку переплыву — пойдешь за меня?», а я, дура, возьми да и скажи, мол, переплыви сперва.

Я вздохнула.

— Его никто за язык не тянул и в реку не толкал. Где его одежда?

— Вон лежит, — оглянулась Дуня.

Я подошла к брошенным на берегу вещам — люди расступились, давая дорогу.

Со стуком врезался в берег нос лодки. Двое парней вытащили утопленника. Одного взгляда на синее лицо хватило, чтобы понять: бесполезно и пульс щупать, и полированную монетку к носу подносить. Я взяла его нож, отхватила с пояса кисточки. Срезала у Козьмы прядь волос. Парни смотрели на меня одновременно со страхом и надеждой.

— Добрая ты, — проскрипел водяной. — Ради дурака… Я-то от силы не откажусь, а тебе сутки отлеживаться.

— На том свете отлежусь, — фыркнула я, волосами утопленника превращая кисточку с его пояса в куколку. Две руки, две ноги, перевязь пояса. Хорошо, когда сила есть, — волосы будто сами оборачивались вокруг нитяных прядей.

— Да что ж вы стоите, как будто нелюди какие! — завопил городской и рванулся к нам.

— Не лезь! — огрызнулась я. Вот же, приперся на наши головы!

Парни молча сдвинулись, отгораживая друга от чужака.

Я сдернула с шеи узелок с солью — оберег от порчи, такой многие носят. Только в моем еще была завернута иголка. Стиснула в кулаке узелок вместе с куколкой — заменой покойника.

— Дать даю, взять прошу, — зашептала я, глядя в глаза водяному. — Кровь моя за душу его, соль моя…

За спиной закричали. Что-то толкнуло меня в спину — падая, я разжала руки. Откуда ни возьмись сиганула с ветки русалка, подхватила окровавленный узелок и исчезла — только смех рассыпался по ветвям ивы.

— Жульничать вздумали? — прорычал водяной. Река потемнела, пошла рябью.

Я приподнялась на локте. Четверых крепких парней разбросало по лугу. Кто-то казался бесчувственным, кто-то тряс головой, пытаясь очухаться. Городской склонился над Козьмой, и вокруг обоих свивалась магия. Не ведьмовская сила — а магия, я такой вдоволь насмотрелась в городской больнице. Магия вынимала воду из легких, подстегивала сердце, заставляя кровь бежать по сосудам.

Может быть, это бы и помогло, имей чужак дело с младенцем, выскользнувшим в лохань из рук уставшей матери, или пьяницей, свалившимся в реку. Но не сейчас.

— Не смей! — закричала я. — Отойди от него!

Он вскинул руку, отмахнулся от меня, будто от комара. Меня отшвырнуло, удар о землю вышиб воздух из легких. Утопленник сипло вздохнул. Счет шел на мгновения.

Не знаю, откуда у меня взялись силы встать. Я подскочила к Дуне. Схватила ее за локоть, указала на реку, где рядом с водяным стоял Козьма, ошарашенно глядя на суету на берегу.

Она увидела, хоть и неоткуда было взяться в ней силе, позволяющей видеть. Похоже, действительно небезразличен ей был этот балбес. Поклонилась мне, низко, до земли, и шагнула к реке.

Тот Козьма, что стоял рядом с хозяином, беззвучно закричал. Девушка покачала головой. Потянула из косы ленту, распуская волосы.

— Что ты творишь, дура? — заорал городской.

Шаг, еще шаг.

— Уйдите, красны девки, да не ждите, — затянула Дуня. — Ох, я себе сильного роя выловила…

Одна из ее подруг отмерла, подняла из травы ленту.

— Не плачь, Дуня, не кручинься…

Очнулись и остальные.

— В чужом дому пригодишься, — понеслись над рекой девичьи голоса.

Городской подскочил. Посмотрел на Козьму. Шагнул к «дуре». Снова потянулся магией к утопленнику.

Водяной улыбнулся, тряхнул головой. Исчезла одутловатость с лица, показались скулы, волосы завились густыми кудрями, как и борода. Раздались плечи, подтянулся живот.

Когда вода дошла девушке до пояса, городской все же бросил почти ожившего покойника, метнулся к ней. Но водяной уже протянул перепончатую лапу. Дуня, не дрогнув, вложила в нее ладонь, и оба исчезли.

Лента рассыпалась водяными каплями, потекла по траве ручьем.

Исчез из воды Козьма — а тот, что на берегу, рывком сел и закашлялся.

Я от души врезала городскому по щеке.

— Какого лешего ты влез! Убирайся из нашей деревни, и чтобы духу твоего здесь больше не было!

Ярослав

Кажется, наука мчится вперед — куда там новомодным поездам! Газовые фонари прогнали с улиц тьму, а вместе с ней — татей и убийц. Водопроводы удалили из городов убийц невидимых, которые раньше выкашивали целые кварталы. Пароходы везут людей и грузы, не оглядываясь на течение рек, вакцины против бешенства и черной язвы спасли тысячи людей от неминуемой смерти.

Но стоит отъехать от столицы на несчастную сотню верст и проваливаешься в какое-то глухое, дремучее прошлое. Где люди до сих пор верят в девять сестер-трясавиц и Моровую Деву, а знахари пользуются этой наивной верой, чтобы обманывать людей. Хуже того — в этом глухом, дремучем мире, который кажется вовсе не соприкасается с цивилизацией до сих пор живет воплощенное зло. Ведьмы, которые отреклись от истинных богов, поклоняясь темным духам. Ведьмы, сила которых — у меня язык не поворачивался назвать эту мерзкую сущность магией — должна быть истреблена.

Ради этого можно и потрястись в телеге, рискуя быть раздавленным вонючей бочкой с керосином, приземлиться после очередного прыжка на ухабе на мешок с точильными камнями а то и вовсе напороться на лезвие косы.

— А ты, барин, чего в наших краях потерял?

Возчику было скучно, ему в кои-то веки достался попутчик появилась возможность не затыкаться всю дорогу. Я ему не мешал — отличный повод многое разузнать не задавая прямых вопросов, лишь подталкивая словоохотливого рассказчика. Жаль, что его болтовня не могла прогнать гнетущее чувство внутри. Словно я уже видел очертания этих поросших лесом холмов, сиреневые от кипрея перелески, вдыхал густой аромат цветущих трав и смолы, но не с радостным предвкушением нового, а с каким-то обреченным отчаяньем.

Я прогнал эти мысли. Ничего сверхъестественного в этом «уже видел» я не находил — после смерти мамы и новой женитьбы отца пришлось покататься по стране от одних родственников, согласных меня приютить, к другим. Да после того как вступил в орден, наездился вдоволь. А предчувствий, как известно, не существует.

— Бытописец я. Чем глуше деревня, тем мне больше пользы.

— Это от чего же?

— Я записываю, где как люди живут, какие песни поют, во что верят.

— Дык в то же, что и все. Велеса почитаем — как без его пригляда скотинка-то? А я особо, раз он и за дорогами и торговлей приглядывает. Рожаниц чтим. Перуна, само собой, не забываем, да и остальных…

Я кивнул. Ни разу за время своих странствий я не встречал места, где люди не полагали бы, будто по-настоящему чтят истинных богов. Да только почитание это порой принимало такие формы, что хотелось сжечь деревню под корень. Как в той, где во время засухи выбирали самого красивого и здорового ребенка, убивали и под радостное пение разрубали на части и закапывали в четырех углах полей. Конечно, и там не обошлось без ведьмы. Тогда-то я и понял, что выбрал верный путь, и горько пожалел, что клялся свято блюсти устав Братства Оберегающих. Пришлось дождаться очищающих, чтобы свершилось правосудие — но не справедливость. Я видел потом ту ведьму — санитаркой в больнице и, конечно же, она не помнила ничего из того, что творила. Моя бы воля — заставил бы и вспомнить и заплатить.

— Поди и домовым блюдце с молоком не забываете поставить? — не удержался я.

— Как же дедушке-то не поставить? А ну как забидится, да ночью душить начнет?

— Это называется «сонный паралич» — не удержался я. — Болезнь такая, а домовой тут вовсе ни при чем.

— Все-то вы городские знаете, да ничего не понимаете. Еще скажи, что желтею не трясовица насылает

Я не стал спорить — бесполезно. Попытался вытянуться на дне телеги, спина уже ныла не хуже чем у древнего старика — но в бок впился точильный камень. Я выругался. Возчик оглянулся.

— Ты бы язык попридержал. Оно, конечно, крепкое словцо душу облегчает, да Купала скоро.

— И что? — не понял я.

— Сейчас все Хозяева в особой силе, а они таких слов очень не любят.

— А говоришь, богов истинных чтите.

— Все-то вы, городские, знаете, да ничего не понимаете, — повторил он. — Боги — они как цари, за всем миром присматривают, им в каждую избу да в каждый колодец соваться недосуг. На то хозяева и приставлены. Ты же к царю из-за каждой пропавшей овцы с челобитной не пойдешь, верно?

Я фыркнул.

— Интересная теория. А пожаловаться на местного хозяина, как на глупого или жадного барина, который своих людей поедом ест, можно?

Мужик покачал головой, глядя на меня как на неразумного младенца.

— Это люди бывают глупые, или жадные, или несправедливые. А Хозяева по законам самого мира живут. Они не добрые и не злые, они такие, какие есть и другими быть не могут.

Он выпалил это будто давно заученную молитву, и я не выдержал, полюбопытствовал.

— Это кто так говорит? Жрецы здешние?

— Нет. Жрецы богов славят, как им и полагается. Алеся так говорит.

— А кто она?

— А это, мил человек, наше дело. Захочет — она тебе откроется, а не захочет, значит, оно тебе и не надобно.

Что ж, открываться мне она не захотела. Но я и без того увидел достаточно, чтобы понять — пора звать очищающих. А ведь ни за что бы не подумал, что за этим прекрасным лицом прячется воплощенное зло. Но то, как она убедила несчастную девчонку утопиться, говорило само за себя.

Как бы ни сжималось что-то у меня внутри при мысли, что эти глубокие серые глаза потеряют разум, что с губ — этих пухлых губ, которые меня так и тянуло поцеловать — исчезнет ироничная усмешка, что перестанут с них срываться едкие слова и останутся только «да» и «как прикажете».

Оплеуха обожгла лицо. Я невольно дернулся, в последний момент остановив уже начавший подниматься кулак — не дело бить женщину, даже если она очень нарывается. Ведьма не отшатнулась. Осела в траву у моих ног, так что я даже опешил прежде чем понял — не покорностью это было, просто свалилась, будто последняя вспышка отняла у нее все силы. Лицо даже не побелело — стало серым как неотбеленый холст, разом заострился нос, посинели губы и мочки ушей.

Я потянулся к магии еще до того как осознал, что собираюсь спасать от острой сердечной недостаточности ведьму. Ведьму! А за ее спиной возникла седовласая неприбранная старуха.

С голым черепом вместо половины лица.

Я выпустил нити. Не знаю, каким чудом не заорал, как заорал пятнадцать лет назад, увидев эту старуху рядом с постелью матери. Как орал, просыпаясь посреди ночи, когда эта ухмылка являлась в кошмарах.

Ведьма оглянулась, будто проследив за моим взглядом. Жаль, теперь я не мог видеть ее лица, чтобы понять, не схожу ли с ума. Вздрогнул, когда кто-то все же заорал в голос. С силой заставил себя отвести взгляд от жуткого лика.

Парень, что едва не утонул держал в руках обручье, какими девки перехватывают рукава и выл. Остальные переминались вокруг него, и никто не пытался даже сказать, что такое поведение недостойно мужчины.

Что-то — кто-то — шевельнулся в траве. Я повернулся, стискивая кулаки так что ногти впились в ладони — не закричать, не испугаться. Но галлюцинация развеялась, как и положено галлюцинации, а ведьма пыталась подняться. Я протянул ей руку — невыносимо было смотреть на эту беспомощность. Но она не приняла ее. Еще и глянула так, будто я был последним отребьем. Гнев обжег грудь. Целитель не должен желать благодарности — но, в конце-то концов, это я спас дуралея, который на спор попытался переплыть широченную реку, полную водоворотов, даже отсюда видно. И что за это получил? По морде?

Ведьма шатаясь, будто вот-вот снова свалится, подошла к воющему, и люди расступались перед ней. Присела, точнее, упала рядом, обняла парня, что-то зашептала. Я напрягся, готовый, если что, отшвырнуть ее и удержать его. Но он никуда не рвался. Вытер лицо рукой в «гусиной коже» — уже бы одел его кто-нибудь, что ли, после утопления и так пневмонии нередкое дело, так еще и простынет сейчас!

Парень высвободился из объятий ведьмы, положил ладонь на грудь.

— Она здесь. Она всегда будет здесь.

Та снова сказала что-то, что я не услышал. Парень начал одеваться — наконец-то. Двигался он, будто деревянный, но все же двигался, и непохоже было, что случившееся на нем отразилось. Все-таки не зря преподаватели говорили, что из меня получится хороший целитель.

Друзья подхватили его под руки и увели, неприязненно косясь на меня. Сами дураки, нечего было на мага с кулаками кидаться. Осталась только ведьма, так и сидящая в траве. Синева с губ и ушей ушла, но выглядела она все равно паршиво. Я начал собирать диагностическое заклинание.

Она вскинула голову.

— Не лезь! И без того уже наворотил дел.

— Я?! Я его спас, вообще-то!

Она расхохоталась, и от этого смеха у меня озноб пробежал по хребту. Она безумна. Совершенно безумна.

— Спас? Да ты, считай, своими руками Дуню утопил!

— Я?! Да это ты ее заворожила! Что она тебе сделала, что ты ей так отомстила? Парня увела? Этого, который реку ради нее переплыть собирался?

— А ты всех встречных-поперечных по себе судишь, или только я такой чести удостоилась? — голос ее звучал еле слышно, но яд в нем обжигал не хуже крапивы.

— А зачем тогда?

— А за тем, что ты чуть было упыря не поднял! Душу водяной забрал, а тело без души — упырь и есть! Ты чуть всю деревню нашу не угробил, спаситель этакий! Если бы не Дуня, тебе бы первому конец пришел!

Я не выдержал, все же вздернул ее за грудки и заорал в лицо.

— Что за бред ты несешь? Вы здесь все вконец ох… — она зыркнула на меня так, что я прикусил язык и поправился. — Ополоумели?

Разозлился еще пуще, теперь уже на себя — я что, поверил в эту чушь насчет хозяев? Или испугался полумертвой — с чего бы, кстати? — ведьмы? Завернул в четыре этажа такое, что даже при мужиках говорить-то не стоило, не то что девчонке в лицо.

Она не испугалась и не смутилась. Как ни вглядывался я в серые прозрачные глаза, ничего в них не было, кроме презрения. Разве что бесконечная усталость.

— Уходи, — повторила она. — Здесь тебе не место. Возвращайся в свой город, он для тебя простой и понятный. Исцеляй своей магией и не суйся туда, где ты ни на что не годишься.

— Раскомандовалась! — процедил я.

Выпустил ее ворот — девка снова осела в траву — и зашагал в деревню.

У дома ведьмы меня ждали. Да не четверо парней, а десяток дюжих мужиков. Хозяйка дома стояла у калитки. Протянула мне монету, что я оставил за первый день постоя.

— Не обессудь, барин. Хоть ты и гость, но против мира я не пойду. Ты приехал и уехал, а нам здесь жить. Ступай себе с богом.

Наверное, я бы мог справиться и с этими — против магии с кулаками выходить, все равно что с ножом против пулемета. Но чем бы я тогда отличался от ведьмы? Да и не было смысла оставаться в этой деревне. Все, что мне нужно было я уже разузнал, оставалось только дождаться очищающих.

— Позволь вещи забрать.

Мешать мне не стали. Как не стали и провожать до околицы — но откуда-то я знал, что не стоит испытывать терпение местных. Ничего, заночую в лесу. Не впервой.

Алеся

Было так тихо, что поверхность лесного озера выглядела гладкой, будто стекло, а по лунной дорожке, казалось, можно было пройти прямо до того берега. И по этой зеркальной глади — как раз по лунной дорожке — плыли четыре венка.

Я улыбнулась. На Купалу девчонки всегда гадают — пускают венки по воде и смотрят, куда течение их понесет. Если венок поплывет к противоположному берегу, быть замужем в этом году. Если закружится на месте — еще год ждать. А утонет — беда.

Но улыбка тут же увяла. Кто будет пускать венки в стоячее озеро? Как они могут плыть, когда ни единого ветерка. Да и слишком медленно-торжественно плыли они, почему-то напоминая не девичьи уборы а погребальные лодки.

Я поднесла к глазам пятый венок. Не знаю, откуда он возник в моих руках. Белая пышная кашка и ландыши, белые же маки и белые водяные лилии. Меня совершенно не удивило, что они никак не могли встретиться в одном венке, зато очень заинтересовало, почему в нем не было ни единого цветного пятнышка.

— Бросай! — окликнул меня звонкий девичий голос. — Бросай!

Я замешкалась, не понимая, меня ли это зовут. В следующий миг цветы в моих руках безжизненно повисли, чтобы еще через несколько мгновений рассыпаться пеплом. Ветер пронесся над озером. Луна стала алой. И под зловещий мужской хохот из воды полезли черные тени, сдвигаясь вокруг меня.

Я вскрикнула. И проснулась.

На меня в упор смотрело наполовину костяное лицо яги.

— Что, пора? — спросила я ее.

Она усмехнулась живой половиной лица.

— А что, торопишься?

Я пожала плечами:

— Не тороплюсь, но не просто же так ты тут сидишь?

— И не боишься?

— Боюсь, — призналась я. — Да только есть ли на этой земле хоть один человек, за которым ты никогда не придешь?

— Человека нет, — согласилась она. — Существа — есть. Хотя совсем недавно я бы тебе сказала, что за водяницей никогда не приду. А вот поди ты.

Она помолчала, качая головой. Я тоже молчала. Если сама Яга, которая была вечно и будет вечно не понимает, то где ж мне понять. Только при мысли об этом по спине пробежал озноб.

Что если руны не врали?

— Нет, тебе не пора. — сказала она наконец. Не знаю, что тянет меня к тебе. Но провожать тебя я пойду не сегодня.

«А когда?» — завертелось на языке, и я прикусила его. Не то это знание, что под силу обычному человеку. Мне так точно не под силу.

— Ты и — не знаешь, зачем пришла? — приподняла бровь я.

—Даже боги всего не знают, а куда уж скромным проводникам вроде меня. Твое время не сегодня. И не завтра. Отсыпайся. Ритуал тебя здорово измотал, после него хорошо бы сразу в постель, а ты еще кулаками махать...

Я поморщилась, вспомнив городского. В самом деле, стоило держать себя в руках. Все равно ничего не понял. И не поймет.

Яга исчезла, как водится, без предупреждения. Я уставилась в потолок. Приснится же такое! И забывать никак не хочется. Хотя я прекрасно осознавала, что сон — это всего лишь сон, и кошмары, явившиеся в нем, не обязательно должны воплотиться в яви. Конечно, бывают и вещие сны, но сегодня не тот день, чтобы им приходить. Потому этот — просто пустой.

Но успокоиться не получалось.

Я слезла с лавки и сунулась в стоящий под ней сундучок. На самом дне лежали пухлые тетради в кожаном переплете — записки моей предшественницы. Хоть и говорят, что у каждой уважающей себя ведьмы должна быть своя книга заклинаний, на самом деле большинство из нас неграмотны. Моя предшественница была исключением. Как и я.

Записок она оставила много, и когда выдавалась свободная минута, я перелистывала их. Часть — то, что касалось хозяев, примет, заговоров и ритуалов — старательно переписывала себе. Остальное никому знать незачем. Эти тетради были скорее ее дневниками — все равно прочесть некому — чем рабочими инструментами. Когда я закончу переписывать, спрячу подальше, чтобы не тревожить память старой женщины.

Что-то я такое помнила... А, вот оно:

«Говорят, наша сила идет от самой Морены. Некогда она сплела из собственных волос, луговых и лесных трав пять венков, чтобы одарить ими пять человеческих дочерей. Так они и обрели способность видеть изнанку мира и разговаривать с хозяевами, передавая свой дар по наследству.

Легенды на то и легенды, чтобы быть лишь красивой выдумкой. Иначе не пришлось бы мне всю жизнь бояться внезапной гибели, как теперь я боюсь, что не найдется в деревне подходящей души, которой я бы могла передать свою силу. Не просыпалась бы в холодном поту оттого, что мне снится будто я не успела этого сделать и брожу неупокоенной душой, обреченная скитаться до скончания веков».

Я убрала тетради обратно. Что во мне такого нашла старуха, с которой я за всю жизнь не перемолвилась ни словом?

Снова, как наяву, вспомнился тот день, когда я вернулась из города. Раздавленная, опозоренная, с клеймом пусть и невольной, но убийцы. Хотя я совершенно точно знала, что не ошиблась и ничего не перепутала, но кто мне поверит?

Вдоволь нарыдавшись на плече у матери, я пошла за водой. У колодца, как всегда, стояли девчонки.

— Ой, городская выскочка наша вернулась! — пропела одна.

— Видать, не сытно там жилось да не сладко спалось, раз обратно прискакала, поджав хвост, — поддакнула другая.

Обеих в детстве я поколачивала не один раз — за ядовитый язык. И сейчас бы поколотила, если бы рот разинули. Но в тот раз слишком уж свежа была рана. Я уезжала, чтобы стать целителем. Все пошло прахом, и моя жизнь, как мне тогда казалось, тоже. Я прошла мимо них, как сегодня, решив набрать воду в роднике у реки.

Я склонилась с одним ведром, со вторым, а когда распрямилась, рядом со мной стояла старая ведьма. Не знаю, как она успела подобраться так тихо — совсем дряхлая, сгорбленная. Кажется, уже и видела плохо, судя по тому, как подслеповато щурилась на меня.

— Алеся наша вернулась, — проскрипела она.

Будь я такая же, как прежде, я бы шарахнулась от нее, как сейчас шарахались от меня на улице люди. Но я-то знала, каково быть оклеветанной. И тогда мне подумалось: может быть, на ведьму нашу люди зря возводят напраслину.

А старуха с неожиданной прытью цапнула меня за запястье. Я попыталась вырваться и не смогла. Бабка, которая, кажется, едва стояла на ногах, росточком мне до пояса — впрочем, большей частью потому, что большую часть ее роста скрывал выросший от дряхлости горб — держала меня так, что я с места не могла сдвинуться.

А старуха сорвала с пояса нож и полоснула мне по запястью.

— Макошь, пряха-нить, переплети! — забормотала она.

Свободной рукой сжала мою поверх раны, уставилась мне в глаза. Я увидела, что взгляд у старухи, который только что был водянистым, бесцветным, обрел молодую голубизну и остроту.

— Что было моим, теперь станет твоим, — и голос ее не дребезжал, звучал сильно и ровно. — Кому я служила, тому и ты будешь служить.

Окровавленной рукой она снова схватила нож, вложила мне в ладонь, своими пальцами сомкнув на скользкой от крови рукояти мои. И рухнула замертво.

Рядом с телом старухи появилась еще одна. Левая половина лица скалилась черепом, левая рука высовывалась из рукавов голыми костями.

— Ну, здравствуй, — сказала она мне.

Я сомлела прямо там, у родника.

Дверь, распахнувшись, шарахнула об угол лавки, прерывая мои воспоминания. В избу влетела старуха — бабка Матвея, того мальца, которого я заговаривала от заикания. Взмахнув клюкой, она с руганью бросилась на меня.

Я не пошевелилась. Старуха споткнулась на ровном месте, не дотянувшись до меня. Дедушка-домовой — за порядком приглядывал исправно и своих в обиду никому не давал.

Распластавшись на полу, бабка не успокоилась. Завыла, заколотила клюкой по полу. В бессвязных воплях слышались проклятья. В мой адрес. Я уже собиралась встать, отобрать у нее клюшку, а саму вытолкать за порог: даже старость не оправдывает того, кто оскорбляет хозяйку в ее собственном доме. Но тут в дверь вбежала ее невестка и, не обращая внимания на бабку, рухнула передо мной на колени.

Что-то случилось, что-то совсем из ряда вон. Каковы бы ни были отношения между свекровью и невесткой, при людях младшая к старшей всегда почтительна. А тут — не подняла, не спросила, что случилось, а едва ли не перешагнула через нее.

— Матвей мой пропал! — всхлипнула женщина. — Вчера вечером домой не вернулся. Парни везде искали, да не нашли. Помоги!

Как вчера не вернулся, если я с ним говорила? Ах да. То, что для них «вчера», для меня сегодня. То время, что я провела в беспамятстве, восстанавливая силы, выпало из жизни. Я даже как до дома добиралась, толком не могла вспомнить.

— Кого ты просишь?! — заорала старуха. — Она же его украла для своих дел черных! Наверняка от Матвеюшки-то нашего давно одни косточки остались. Говорила я тебе — не води мальца к ведьме! Тихий был да смирный, а как ведьма над ним пошептала, так и не узнать. Сперва душу украла, а теперь и тело…

— А не ты ли, дура старая, сынка моего прокляла? — взвилась женщина. — Не ты ли кричала: «Чтоб тебя русалка забрала»?

— Не было такого! Врешь!

— Было, мальчишки соседские слышали!

— Тихо! — гаркнула я. Обе женщины заткнулись, и я добавила: — А то немоту нашлю.

Обе, как по команде, закрыли ладонями рты.

Я поколебалась немножко, но все же решила уважить старшую и обратилась к ней первой:

— Рассказывай, что случилось.

Вместо рассказа на меня полился поток брани и проклятий. Если эта женщина и в своем доме так же несдержанна, как в моем, неудивительно, что дела у ее семьи идут все хуже и хуже. Удивительно, как род ее мужа до сих пор не пресекся окончательно. Хотя… Сын у нее единственный. Матвей, пятилетка, у невестки первенец, остальные дети вовсе на этом свете не задерживались.

Я хотела приказать старухе замолкнуть, но слова извергались из нее будто рвота — и остановить их было не проще. Вздохнув, я вынула из-под лавки сундучок с рукоделием, достала оттуда иголку с ниткой и лоскут. Молодая ойкнула, старуха не отреагировала. Начинает выживать из ума или привыкла к безнаказанности?

— То не нитка по ткани, то чары по рту шьют, зашивают рот, замыкают, — пробормотала я.

Бабка осеклась на полуслове, замычала, глядя на меня вытаращенными глазами. Ее невестка осенила себя священным знамением.

— Говори теперь ты, — велела ей я.

— Матвей... Матвейка вчера домой не пришел. Уж и ребятишки его кликали, и парни искали — ни следа. А потом рассказали мне... — Женщина всхлипнула. — Что он из курятника два яйца стащил. Свекровь моя, как узнала, так на него и напустилась, поленом отходила. А что кричала при этом — так и повторять боязно.

— Понятно, — вздохнула я. — Получается, она сама, своим языком, внука и сгубила. Русалкам отдала.

Старуха замотала головой. Мать мальчика, охнув, замахнулась на нее. Я жестом остановила женщину.

— Оставь. Хозяева уже от нее отвернулись. Домовой ушел, и дворовый больше скотину холить не будет. Она и так наказана.

Молодуха охнула.

— Так и мы вместе с ней, получается! Надо мужу в ноги падать, просить от матери отделиться, да хозяев заново привечать! А мир-то что рассудит?

— А с миром уж ты сама, я не в нем теперь. Лучше вот что скажи. Твое слово, материнское, бабкиного главнее. Ты своего сына русалкам отдаешь?

— Да никогда и ни за что! — возмутилась она. — Вырастет мой Матвеюшка, женится, утешением мне в старости станет.

— Значит, так тому и быть, — заключила я.

Я вынула из сундука серебряное блюдце и засушенное целиком яблоко. Глаза женщины округлились, когда в моей руке кожура разгладилась, налилась, кажется, укуси — и брызнет сок.

Я пристроила его на край блюдца, яблоко покатилось, и вместо серебристого донца появилась лесная поляна. Матвей весело смеялся, о чем-то разговаривая с совершенно голой девицей.

Молодуха ахнула.

— Русалка, — подняла я глаза. — Как я и сказала.

— А я сказала, что не отдам моего сыночка голой девке! — Мать всхлипнула. — Можно его еще домой привести?

— Три дня, — сказала я женщинам. — Три дня уведенного русалками ребенка еще можно вернуть, если найти его.

— Так день уже прошел!

— Дадут боги силы — приведу вам Матвея.

Женщина поклонилась мне до земли. Старуха замычала, указывая на рот. Я покачала головой:

— Нет уж. Ты уже и без того много чего наговорила. Седмицу молчать будешь. Как седмица пройдет — заговор сниму. А если и впредь не станешь за языком следить, я об этом узнаю — до конца жизни тебе рот зашью. Поняла?

Я повернулась к матери Матвея.

— Сходи и принеси его рубашку. Да не новенькую, которую только на праздники, а ношеную. Непременно ношеную, иначе не найти мне Матвейку в лесу. И скажи мужу, что до вечера занята будешь: клубочек родной человек должен смотать.

— Клубочек? — переспросила она.

— Вернешься, научу. Ступайте.

Помянув про себя недобрым словом глупость людскую, я достала прялку и кудель. Поставила на печь томиться бузинный отвар и успела сбегать к дороге за полынью до того, как вернулась мать Матвея.

Едва переступив порог, она протянула мне рубашонку с залатанными локтями. Судя по размеру, Матвей из нее вырос и рубашка хранилась для младших — да носить оказалось некому.

— Стираная. Сгодится ли такая? — спросила она.

— Сгодится, — кивнула я. — А теперь пойдем в баню.

Ее глаза округлились.

— Так банник же…

— Банник знает, что не ради своей прихоти его побеспокоим. Пойдем.

Она села на полок так осторожно, будто боялась обжечься. Я поставила светец: света из волокового оконца явно не хватало для рукоделия. К тому же солнце уже клонилось к закату. Не успеем до вечера. Плохо. Сейчас ночью в лес лучше не соваться. Однако выбора у меня не было. Русалки — мертвые, им не нужны ни питье, ни пища. Живому ребенку они необходимы. Напиться он сможет из ручья или родника, но добыть еду самостоятельно — нет. И даже пытаться не станет: нечисть лишит его чувства голода.

— Рубашку раздергивай на ниточки, свивай в клубок, — велела я. — Все время, пока работаешь, молчи и о сыночке своем думай: какой он маленький был, когда ты его на руках качала, какой сейчас, как любишь ты его.

На ее глазах показались слезы, она часто-часто закивала, открыла было рот, но я прижала палец к губам.

У меня тоже была работа — спрясть нити да сплести шнурок для оберега. Отвар бузины даст ему красный цвет, а отвар полыни, которым я пропитаю его после, отгонит нечисть.

Наконец был готов и мой шнурок, и клубочек, который женщина с поклоном отдала мне. Со двора она почти бежала, то и дело оглядываясь. Я не была уверена, что она не жалеет о том, что пришла за помощью к ведьме.

Мне оставалось только зайти к кузнецу, попросить у него железное кольцо, чтобы подвесить его на шнурок. Кузнец не стал ворчать, что побеспокоила его в неурочный час. Не просто так его изба и кузня стояли за околицей. Все знают, что у кузнеца свои договоры и с богами, и с хозяевами.

— Полынь на венок припасла? — спросил он, протягивая мне кольцо. — Русальная неделя.

— К тебе тоже приходили?

— Приходили. — он покачал головой. — Не по силам мне тягаться с родственным проклятьем. Удивляюсь, что ты взялась.

— Была бы мать, а не бабка, и я бы не взялась. А так нашлась другая сила.

Он кивнул.

— Попрошу огонь за тебя.

— Спасибо. — Я поклонилась ему.

Брошенный клубочек тут же исчез в траве, растворился в сумерках, но это было неважно: моя сила позволяла его чувствовать. Через несколько шагов над головой сомкнулись деревья, стало темно хоть глаз выколи. Хоть где-то наверху и светила полная луна, пришлось зажечь на конце посоха ведьмин огонек.

И я едва не споткнулась, увидев сквозь деревья где-то в лесу отблески костра. Нечисть не жжет костры, как и звери, значит, это человек. Но какой безумец полезет в лес в русальную неделю? Других ведьм рядом не было: до соседней деревни от нашей десять верст.

Однако любопытствовать было некогда. Я шла за клубочком все дальше и дальше — до реки, потом вдоль нее, в такую глушь, куда разве что охотники заходят.

Наконец передо мной раскрылась поляна, на середине которой рядом с русалкой, разумеется, совершенно голой, сидел Матвей.

Увидев меня, он подскочил.

— Олеся! — радостно закричал он и тут же замер.

Лицо расслабилось, глаза закрылись. Усыпила, зараза! Впрочем, оно и к лучшему: незачем мальцу слышать, что собственная бабка его прокляла.

— Он мой.

Я узнала голос: та самая русалка, которая утащила мой дар для водяного. Если что-то пойдет не так, сладить будет непросто — она напиталась моей силой.

Значит, придется договариваться.

— Он мой, — повторила она.

— Нет, — покачала я головой. — Мать против.

Вытащила из-за пазухи кусок бересты, призвав магию — не свою ведьмину силу, а городскую магию, которую там называют наукой. Подпалила бересту, дым и треск сами сложились в слова: «А я сказала, что не отдам моего сыночка голой девке!»

Хорошо, что, когда женщина это говорила, у печи нашлось березовое полено, а у меня хватило сил для чар.

— Бабка старше, — фыркнула русалка.

— Над ребенком главнее матери да отца никого нет. Мать отдать не согласна.

Русалка расхохоталась. Оборвала ветку с ивы, несколько раз переломила этот прутик и бросила в ребенка. Там, где только что стоял один малец, появилось шестеро — совершенно одинаковых.

— Забирай любого. — Она снова рассмеялась. — Коли угадаешь с первого раза, значит, настоящего заберешь. А коли нет — так и мать родная подменыша не отличит.

А настоящий мальчишка умрет в лесу, и душа его навсегда останется с русалками.

Все-таки боги ничего не делают зря. Сколько раз я жалела, что поехала тогда в город учиться! Как обрадовалась этому теперь.

Обычный человек и даже сильная ведьма не могли бы быстро отличить настоящего ребенка от подменыша. Нет, конечно, способы известны. Можно было бы приложить каждому ко лбу холодное железо вроде того кольца, что дал мне кузнец как оберег. Или посыпать заговоренной солью, от которой нечисть начнет корежить. Но у меня была только одна попытка.

Свилась магия.

— Нечестно! — завизжала русалка.

— А способы мы не оговаривали.

Расправив в руках шнурок, я надела амулет на мальчишку, пропустив железное кольцо в ворот рубахи. Оно повисло как раз напротив сердца. Человеческого сердца, биение которого помогла распознать магия целителя.

Подменыши исчезли. Русалка завопила так, что Матвей разрыдался и рухнул на землю. Я присела, обнимая его. Жаль, что уши заткнуть нечем — от нечеловеческого визга меня всю выворачивало. Но наконец он стих, русалка сиганула на ветку и растворилась среди зелени.

Я тихонько качала мальца, пока он не перестал рыдать.

— Мы пойдем домой? — всхлипнул он.

— Да, — кивнула я. — Но сперва поешь немного.

Я вынула из узелка горбушку хлеба. Матвей вгрызся в нее.

— Я такой голодный! Я и не думал, что я такой голодный!

— Конечно, пойдем домой. — Я протянула ему руку. — Мама без тебя соскучилась.

— Я тоже соскучился, — сказал он.

Клубочек исчез, рассыпался, сделав свое дело, но это уже было неважно. В какой стороне деревня, я знала.

— Пойдем домой, — повторила я.