Вепрь

До Города оставалось часа полтора, и поезд уже не плёлся сонной черепахой, а с каждой минутой наращивал темп, словно желая появиться в пункте назначения во всей красе и мощи. За окном рассветало, монотонно мелькали столбы с синусоидами проводов, безмолвно неслось полотно пустого пути, и все чаще ревели встречные электрички.

Сняв с багажной полки свою худосочную сумку, Славянка достала из неё косметичку и, расположившись за столиком, занялась наведением красоты, что было для неё не просто обязательной ежедневной процедурой, а своеобразным хобби, как коллекционирование марок или чтение книг. Впрочем, заниматься этим она любила в тишине и спокойствии, а в раскачивающемся поезде терялось не только пятьдесят процентов интереса, но и столько же процентов качества. Поэтому она поторопилась закончить своё занятие и, положив косметичку в сумку, украдкой посмотрела на соседей по купе.

Их было двое — мать с сыном. У пожилой бледной женщины резко выделялись мешки под глазами, и, хотя она старалась казаться моложавой и одета была вполне прилично, все её старания начисто перечёркивались несуразными роговыми очками с толстыми стёклами, сквозь которые мутно-голубые глаза казались огромными и плоскими.

Её сын был не старше самой Славянки — на вид ему было лет семнадцать-восемнадцать. Его звали Костя, и за четверо суток пути он не проронил почти ни единого слова. На редкие вопросы матери он отвечал тихо и односложно, а иногда лишь кивком или отрицательным покачиванием головы. Изредка, когда Славянка лежала на своей полке наверху, уставившись в пестрый журнал, она чувствовала на себе его пристальный взгляд. Но стоило ей повернуться к нему, как он моментально отводил глаза к окну и густо краснел. В таких случаях она только мысленно усмехалась. Она понимала, что нравится ему (она не могла не нравиться), но в знакомстве с ним не видела никакой выгоды и поэтому инициативы не проявляла.

Вот и сейчас, украдкой взглянув на Костю, она натолкнулась на его мечтательный взгляд, который сразу же метнулся в сторону. Его мать заметила это и улыбнулась. Положив худые, усыпанные веснушками руки на столик, она сказала:

— Удивительно, мы едем вместе уже четыре дня, а до сих пор ничего друг о друге не знаем. Обычно в поездах люди легко знакомятся.

Славянка пожала плечами:

— Мне, в общем-то, нечего рассказывать.

Конечно же, это была неправда. Рассказать она могла бы о многом, но навряд ли ее истории пришлись бы по душе этой женщине.

Разговора не получилось. Они снова надолго замолчали, и все трое уставились в окно.

Минут через десять Славянка почувствовала, что дьявольски хочет курить, и, вытащив из сумки пачку «Данхилла», направилась в тамбур. Пройдя мимо Кости, она затылком ощутила на себе его взгляд.

В тамбуре никого не было. Прислонившись к стене, она закурила и стала смотреть в запыленное оконце, мимо которого под грохот колес уносилась назад зеленая полоса лесонасаждений. Плоское зеркало пруда, видневшееся на заднем плане, отражало небесную синеву с белыми разводами куцых облаков. Потом пейзаж резко сменился, равнина исчезла, откуда ни возьмись появился крутой песчаный склон, поросший жухлой травкой, подступив почти к самому поезду, и мир сразу же превратился в узкий и сумрачный туннель.

Где-то в глубине вагона хлопнула дверь. Славянка машинально поправила волосы. Через полминуты в тамбур, как она и ожидала, заглянул Костя. Увидев ее, он тихо прикрыл за собой дверь и смущенно опустил голову. Неправдоподобно зеленые глаза дважды выстрелили в нее из-под русого чуба и окончательно уткнулись в пол.

— Ты здесь, — сказал он таким тоном, словно битый час искал её по всему поезду. — Можно мне тут с тобой… постоять?

Славянка хмыкнула и, сделав нарочно глубокую затяжку, выпустила струю дыма в его сторону.

— Мог бы и не спрашивать, тамбур не мой. Будешь курить? — она протянула ему сигареты.

Он лишь помотал головой и подошел ближе.

— Знаешь, — сказал он, — а ведь моя мама права: едем вместе уже четыре дня, а до сих пор ничего друг о друге не знаем. Я не знаю даже, как тебя зовут.

— Что-то поздновато ты спохватился — до Города осталось часа полтора. Какой смысл нам с тобой знакомиться?

Костя протяжно вздохнул. По его бархатному, не знающему бритвы лицу пробежала чуть заметная гримаса. Длинный чуб веером распустился на лбу.

— Есть смысл, — произнёс он твердо. — Меня зовут Костя. Лебедев, если тебя интересует моя фамилия.

— Не интересует, — Славянка покачала головой. — А впрочем, черт с тобой, — она протяну ла ему руку. — Ярослава.

Костя осторожно пожал её ладошку.

— Ярослава, — повторил он шепотом, как будто пробуя на вкус каждую букву. — Красивое имя… Непривычное только.

— Можешь называть меня Славяной, — разрешила она. — Или Славянкой — так кликали меня в колонии.

Костя оттопырил нижнюю губу. Вид у него был какой-то растерянный.

— Я чего угодно ожидал, — пробормотал он. — Яна, Лиза, Соня, даже Диана, но только не Славянка. Впервые в жизни встречаю женщину с таким именем… Хотя это даже не имя, а скорее, национальность. Братья-славяне, да?

От этих его рассуждений девушка разозлилась. Но не потому, что не любила, когда её обсуждали или посмеивались над ней. Дело было в том, что приблизительно так же меньше месяца тому назад об этом рассуждал Сергей, и даже вид у него был тогда примерно такой же. Именно это и взбесило ее больше всего. Маменькин сынок из поезда никак не мог быть похож на Сергея! Не мог… Но всё же отдалённо его напоминал.

— Ну ладно, киндер, — она грубо оборвала его рассуждения. — Что тебя ещё интересует? Паспорт мой? А может быть, тебя интересуют мои трусы?

С этими словами она ширкнула «молнией» на шортах и слегка приспустила их. Костя отпрянул и зажмурился.

— Так, — сказала Славянка тоном победительницы. — Вижу, что трусы мои тебя не очень заинтересовали.

Она снова натянула шорты и застегнула «молнию». Держась за ручку двери, Костя смотрел на нее с ужасом.

— Ты… ты что?! — с трудом проговорил он.

— "Ты-ты-ты", — передразнила его Славянка. — Что ты так испугался, ничего кошмарного я тебе не показала… Кстати, с тебя полтинник. Что ты глаза вытаращил? Люди в десять раз дороже платили, чтобы на меня посмотреть, с моей стороны это просто дружеская скидка.

Костя отпустил ручку и выпрямился. Взгляд его стал спокойным и жёстким, только где-то в самой глубине мелькала искорка возмущения.

— Я не смотрел на тебя, — отрезал он. — И я не просил тебя об этом.

Славянка закатилась смехом. На самом деле ей было не смешно, просто хотелось сломить его неожиданное ледяное спокойствие, на которое, как ей казалось, он не был способен, тем более в такой момент. Это была ее обычная реакция на маменькиных сынков всех мастей, но уже через секунду она поняла, что сейчас ей совершенно не хочется устраивать сцен. Оборвав смех, она сплюнула.

— Чёрт с тобой, это была проверка на вшивость. Не нужен мне твой вонючий полтинник… Хотя, конечно, деньги бы мне сейчас не помешали, — добавила она, немного подумав.

Костя сразу же оттаял. Взгляд его потеплел, да и сам он весь словно бы обмяк.

— Правда? У тебя нет денег?

Он вдруг засуетился, и Славянка с удивлением отметила, что его зеленые глаза в одночасье расширились, потемнели, став почти черными. Может быть, потому что поезд снова зашел на длинный поворот, и снова справа вырос крутой склон, спрятавший весь белый свет?

— У меня есть при себе несколько тысяч, — забормотал он, неуклюже обшаривая карманы брюк и рубашки. — Вот, двадцать пять тысяч. Мелочь, конечно, но это всё, что у меня есть, — он протянул ей пригоршню смятых бумажек. — Бери, не стесняйся, это мои личные деньги.

Славянка уже собралась взять у него деньги, разгладить их и, сложив аккуратной стопкой, спрятать в карман, но в последнее мгновение неожиданно для себя вдруг помотала головой, упершись лопатками в стену. Какой-то сопляк предлагает ей жалкие гроши! Ей, которая всего несколько дней назад держала в руках десять миллионов долларов! Острый с наглецой взгляд прищуренных синих глаз пробуравил Косте переносицу и пригвоздил его к двери. Он испуганно заморгал.

— Я не беру милостыню, — заявила Славянка. — И я ни на что не намекала, когда сказала, что мне нужны деньги. Обычно я деньги краду, или вымогаю, или отрабатываю их в постели, но вот так, — она брезгливо оттолкнула от себя его руки, — я никогда не беру… Слушай, а может быть, ты хочешь, чтобы я за эти гроши тебе подставила?

— Дура ты, — отреагировал Костя. — Ничего мне от тебя не надо.

Он мрачно зыркнул на неё из-под бровей. По выражению его лица было видно, что он злится, хотя старается не показать этого. Однако все работало против него. По крайней мере поезд в этот раз сыграл Славянке на руку. В какой-то момент вагон вдруг резко накренился, так же резко вернулся в первоначальное положение, дернулся, и потерявшего равновесие Костю кинуло прямо на девушку. Он уперся рукой в ее грудь, но тут же отпрянул, словно это был раскаленный металл. Выронив сигарету, Славянка снова расхохоталась.

Поначалу Костя стоял перед ней с обиженным видом, теребя и без того измятые деньги, но девушка смеялась так заразительно, что он в конце концов не выдержал. Коротко хмыкнул, потом улыбнулся и, наконец, запрокинув голову, тоже захохотал, покачивая широкими плечами. Он был рослым юношей (высокая Славянка оказалась ненамного ниже его) со скуластым, ещё по-детски наивным лицом. По великолепному бронзовому загару легко можно было понять, что в Сочи, откуда они сейчас ехали, он пробыл довольно долго.

Она оборвала смех, словно почувствовав, как по сердцу провели тупой ржавой бритвой. Она даже зажмурилась от нахлынувшей на нее тоски, вспомнив Сергея, который из-за нее навсегда остался там, на берегу Черного моря, и его ждал отнюдь не отдых.

"Лучше не думать об этом, — подумала она онемело. — Постарайся скорее забыть все — и Сочи, и Сергея, и ту авантюру, в которую ты его втянула, забыть и никогда не вспоминать, чтобы не было больше этих идиотских мыслей о том, чтобы вскрыть себе вены или лечь под поезд…"

Наверное, все эти мысли пробежали по её лицу, потому что Костя тоже перестал смеяться. Провел под глазами пальцем, вытирая выступившие слезы.

— Странная ты, — заметил он уже серьезно. — Твоё настроение меняется каждую минуту. Наверное, с тобой очень трудно дружить, тебе это не говорили?

Славянка улыбнулась уголками губ, как будто хотела сказать: "Нет, этого мне никто не говорил". Не говорил, потому что никто никогда с ней не дружил.

Улыбнувшись ей в ответ, Костя посмотрел на скомканные деньги и сунул их Славянке.

— Подержи, пожалуйста.

Она удивленно сжала измочаленные купюры в ладонях.

— Вот это и называется "денежная масса", — подмигнув ей, заметил Костя.

Он достал огрызок карандаша с колпачком от фломастера и, взяв одну из тысячных бумажек, разгладил её и что-то написал. Показал Славянке.

— "Улица Панфилова, 43, квартира 80," — про читала она. — Что это?

— Это мой адрес, — пояснил Костя. — Ты возьмёшь эти деньги не просто так, а в долг, согласна? А когда разбогатеешь, отдашь.

— С учётом инфляции? — спросила Славянка.

— Ну… не знаю. Как хочешь.

— Хорошо, я согласна.

В конце концов глупо отказываться от денег, которые тебя просто заставляют взять. Тем более если твоих собственных осталось чуть больше семи тысяч. Один скромный обед в скромной столовой при каком-нибудь небольшом заводике или одна пачка "Данхилла?

— Только не потеряй адрес, — предупредил Костя. — А лучше всего оставь мне свой, чтобы я всегда мог тебя найти.

Славянка с трудом изобразила улыбку. Она уже и не помнила того времени, когда имела свой собственный постоянный адрес. Вместо ответа она только шмыгнула носом и покачала головой.

Она родилась в Воронеже. На свете живет множество детей, которые не знают родного отца; Славянка же относилась к той категории людей, которые не знают и собственной матери. Насколько ей было известно, это была пятнадцатилетняя девочка, студентка техникума, приехавшая из села и умудрившаяся забеременеть на первом же курсе. Воспитывать ребенка, живя в студенческом общежитии, занятие довольно тяжелое, и безымянную тогда еще кроху решено было оставить в родильном доме. Откуда ей известна эта история, Славянка и сама не знала, возможно, девочка сама ее сочинила детдомовскими ночами, и она настолько глубоко запала ей в душу, что непроизвольно стала фрагментом собственной биографии.

Это относилось к далёкому детству, а потом на какое-то время немудрящая версия совершенно вылетела у нее из головы, но, когда в возрасте тринадцати лет Славянка с удивлением узнала, что ждет ребенка, легенда вновь вспыхнула в ее памяти, как костер, в который подбросили дров. Аборт она делала в глубокой тайне, в грязной крохотной квартирке на краю города, приняв вместо наркоза два стакана самогона. Было ужасно больно, от вонючего самогона ее тошнило. Впрочем, к чести абортмахера, надо отметить, что эта пародия на операцию прошла вполне успешно и без каких бы то ни было последствий. Деньги на операцию Славянка вынула из бумажника солидного человека лет пятидесяти, который неблагоразумно нес свой пиджак на сгибе локтя по причине страшной жары, царившей в тот год на берегах Дона.

"Я не такая дура, как моя мамочка, — сказала себе Славянка. — Какой толк рожать ребенка, если все равно бросишь его? Лучше бы она и меня выскребла по кусочкам"…

А через полгода она попалась на квартирной краже и угодила в колонию для несовершеннолетних. А ведь так все хорошо складывалось! На квартиру её навёл Толик Мосин по прозвищу Клюв, юный беспризорник, из тех, кто шарит в автобусной толчее по карманам, режет дамские сумочки бритвенным лезвием и в день совершеннолетия, как правило, оказывается в тюрьме.

— Есть хата, — сообщил он Славянке, отозвав её под тень листвы. — Там аппаратуры импортной — хоть лопатой греби. О тряпках я и не говорю… Хозяин какой-то писатель, сейчас уехал в Ялту, на курорт.

— Какой писатель? — поинтересовалась Славянка.

— Не знаю. Какой-то Симонец, что ли… Я книжек не читаю.

— Ну и дурак. Если бы читал, то знал бы, что такие дела добром не кончаются…

Сама она и без книжек это прекрасно понимала, но ей ужасно нужны были деньги. Конечно, ни о чем таком она в ту минуту не думала, а просто набивала себе цену. Ей было уже четырнадцать лет, и она считала себя настоящей женщиной, для полного счастья ей не хватало ерунды — косметики и модной одежды.

— Дело простое, — подогревал её Клюв. — Мы с Зайцем и вдвоём бы пошли, если бы умели открывать замки.

— Я не все замки открываю, — возразила Славянка.

— Мы это обдумаем. Дело простое.

Однако дело оказалось не таким простым, как предсказывал Клюв. Они тщательно подготовились, в подробностях отрепетировав каждую мелочь, и через два дня, около трех часов утра, когда, по их мнению, все соседи видели утренние сны, с пустыми сумками отправились на дело. Славянка, Клюв и Заяц — пятнадцатилетний акселерат под метр восемьдесят ростом с лицом ребёнка.

Вначале все шло как по маслу. Они вошли в вымерший подъезд, поднялись на третий этаж и, с первой же попытки отомкнув замок, проникли в квартиру. Правда, взять почти ничего не успели. Через несколько минут где-то вдалеке родился пронзительный вой сирены, стремительно надвинулся и смолк под стенами дома.

— "Скорая помощь", — с надеждой в дрожащем голосе проговорил Заяц.

— Какая, к чёрту, "Скорая помощь"! — прошипела Славянка, бросаясь к двери. — Уходим отсюда, что вы встали, как истуканы! Идёмте же, идиоты!..

Но уйти им не удалось. Как потом выяснилось, Аркадий Симонец, автор более десятка детективных романов, прежде чем отбыть вместе с семьей на Крымский полуостров, установил в квартире сигнализацию и сдал ее на милицейский пульт.

Славянка проклинала себя за то, что связалась с Клювом и с этим идиотом Зайцем. Знала же, что о них идет слава закоренелых неудачников и что с карманниками на такие дела лучше не ходить, знала, но все же пошла.

"На будущее учту, — холодно думала она, сидя за зарешеченным окошком милицейского «уазика», который увозил ее в предрассветную тишину родного города. — На будущее учту…"

А в будущем у нее была колония.

* * *

— Славянка, о чём задумалась?

Вздрогнув, она посмотрела на Костю. Тот помахал перед ее глазами ладошкой. Взгляд его спрашивал: "Ты слышишь меня?"

— Слышу, не ори… И не махай тут своими граблями.

Девушка отстранила его руку. Костя улыбался.

— Знаешь, вообще-то ты мне нравишься, — медленно проговорила она, попутно обдумывая, как бы его побольнее уколоть. — Но у меня, видишь ли, такое ощущение, что рядом со мной стоит девственник.

Укол пришёлся в точку. Впечатление было такое, словно ему в лицо с размаху плеснули красной краской. На скулах выступил пот. Но пока она со сладкой улыбочкой на алых губах наслаждалась произведенным эффектом, юноша успел оправиться.

— Зато о тебе этого не скажешь, — парировал он.

Рефлекс сработал раньше сознания, и крепко сжатый кулачок Славянки торпедой устремился Косте в лицо. Она с удовольствием предвкушала зрелище унижения очередного маменькиного сынка. Однако удар её ушёл в пустоту. Мир крутанулся вокруг оси, и опомнилась она прижатой грудью к стене, и рука её была заломлена за спину. Девушка попробовала вырваться, но почувствовала, что не может даже пошевелиться. Костя держал её на удивление крепко. Никакой злости она тем не менее не испытывала, ей даже было интересно: что же будет дальше?

А дальше он спросил:

— Ты что, с ума сошла?! Ты же могла меня ударить!

Славянка чуть повернула к нему голову. Пошевельнуться по-прежнему было невозможно.

— Мне больно. — Она выжидательно замолчала.

Костя сразу отпустил её.

— Ой, извини! Я не хотел, это получилось машинально.

Славянка встряхнула руку и покачала головой:

— Ты, наверное, здорово дерёшься?

— Я вообще не дерусь, — ответил Костя. — Это дзюдо. Я занимаюсь им с семи лет, но не для того, чтобы драться на улице, а для себя, для души.

Девушка положила руки ему на плечи и сцепила пальцы на затылке. Они стояли почти вплотную, и она чувствовала его частое горячее дыхание. Костя молча смотрел ей на подбородок. На скулах и лбу снова выступил пот, на чистой загорелой коже казавшийся капельками росы.

— Признавайся, — сказала она негромко, почти томно.

Он с трудом сглотнул:

— В чём?

— Я нравлюсь тебе?

— Н-нет… То есть да.

Она коротко рассмеялась:

— Ну тогда поцелуй меня, не бойся.

Юноша снова сглотнул с усилием:

— Минуту назад ты собиралась набить мне морду.

Не ответив, Славянка закрыла глаза и вытянула губы. Костя медлил, но по его дыханию она почувствовала, что он приблизился.

— Ну, я жду.

Он несмело чмокнул её в щеку.

— В губы, — велела Славянка. — В гу-бы.

Ей стало смешно, целоваться с ним вовсе не хотелось, было просто интересно. Костя молчал и бездействовал. Тогда она открыла глаза.

— Смотри, — предупредила Славянка, — такого шанса у тебя больше не будет. Признайся, ведь ты мечтал об этом все четыре дня, что мы ехали вместе?

Костя не отвечал.

— Ну ладно, если ты такой боязливый, я сама…

Запрокинув голову, она притянула его к себе.

— Должна же я хоть как-то отблагодарить тебя за ссуду.

Она целовала его довольно долго — сначала только для того, чтобы подразнить, но постепенно, к своему большому удивлению, сама вошла во вкус. Нащупав за своей спиной его руку (она была тяжёлая и горячая), девушка положила её себе на грудь. Костя судорожно попытался убрать руку, но Славянка ещё сильнее присосалась к его губам и теснее прижалась к нему.

Дверь тамбура хлопнула. Они отпрянули друг от друга. "Как дети!" — электрической искрой пронзило Славянку. Разминая папиросу, вошёл коренастый, дочерна загорелый мужчина лет пятидесяти, одетый в синий спортивный костюм. Прикуривая, он покосился на них и, ухмыльнувшись, отошел подальше. Костя смущенно потупился.

— Пошли в купе, — со вздохом проговорила Славянка. — Твоя мать, наверное, тебя уже заждалась…

Стуча колёсами на стыках, поезд быстро приближался к месту назначения.

* * *

В Город они прибыли в половине девятого утра. Повесив сумку на плечо, Славянка выскочила из вагона, её соседи вышли следом за ней. Костя поставил чемоданы на перрон и подошел к девушке.

— Ну вот и всё. Мы уже почти дома. А ты?

Закусив губу, Славянка покачала головой. Понятия «дом» для неё не существовало, и поэтому ни радости, ни сожаления она не испытывала — это был очередной в ее жизни город, который скоро поглотит ее, истреплет своими гигантскими жерновами и выплюнет вон точно так же, как глотали, трепали и выплевывали ее все другие города. Но до того момента ей надо успеть выжать из него все возможное. Это был образ её жизни.

— Я везде как дома. — Она дружески шлёпнула Костю по щеке. — За меня не беспокойся. Терпеть не могу, когда за меня кто-нибудь беспокоится — сразу же хочется треснуть этого человека по макушке… Ладно, давай прощаться, твоя мать на нас уже косится. Деньгами разживусь, приду в гости. Панфилова, сорок три, восемьдесят, так?

Костя кивнул.

— Можно я на прощание тебя поцелую? — тихо спросил он.

— Дерзай, — разрешила она. — Только по скорее, а то я тороплюсь.

Она обманывала. Торопиться ей было некуда, разве что неожиданно приспичило в туалет, но не настолько, чтобы упустить возможность пощекотать нервы девственному юноше.

Неуклюже обняв её за плечи, Костя дважды дотронулся пересохшими губами до её рта. Даже не прижимаясь к нему, она чувствовала, как бешено колотится его сердце. Наконец он оторвался от нее, слабо улыбнулся и, видимо не зная, что ему делать дальше, хлопнул себя по бедрам.

— Что ж, до свидания, что ли?

— Чао, — Славянка помахала ему пальцами.

Он никак не мог отойти от нее и, продолжая глупо улыбаться, время от времени хлопал себя по бёдрам. Неторопливо закурив, она направилась к подземному переходу. Проводив ее взглядами, Костя с мамой подхватили чемоданы и устремились в обратную сторону.

Попыхивая сигаретой, Славянка спустилась в подземный переход. Выщербленные мраморные ступени были усеяны окурками и плевками. В сумрачном, таком же заплеванном переходе на полу лежал, опираясь плечом о стену, облаченный в драную телогрейку старик. А может быть, это был и не старик — точно сказать было трудно, но, высохший и сморщенный, он производил впечатление дремучей старости, непонятно как и для чего попавшей в этот переход. На попрошайку он похож не был, по крайней мере шапки или коробки для денег рядом с ним не наблюдалось. А вдруг он уже мёртв? Воняло от него и в самом деле так, словно он начинал разлагаться.

На Славянку это не произвело ровным счетом никакого впечатления — за свой гастрольный опыт она успела насмотреться всякого; бросив в старика окурком и стараясь не дышать, девушка торопливо пробежала мимо. Мраморные ступени привели её к тяжёлым дверям.

Очутившись на нижнем этаже вокзала, она огляделась. Никакого определенного плана у нее не было, главное было в том, что сейчас можно вздохнуть с некоторым облегчением: ей все-таки удалось вырваться из Сочи, где после последней авантюры оставаться для нее было равносильно самоубийству. До этого были еще ростовская, свердловская, львовская и еще множество других авантюр, но эта едва не стала для Славянки последней. Она спаслась ценой жизни другого человека. Было просто чудо, что Сергей успел тогда высадить ее из своей машины и втолкнуть в переполненный автобус. Отъезжая, она увидела, как два одинаковых черных «Мерседеса» с визгом затормозили около Сергея, из них выскочили спортивного вида парни в коротких кожаных куртках и грубо забросили его на заднее сиденье одного из автомобилей. Означало это только одно — Сергей был уже мёртв.

Чтобы заглушить эту совсем еще свежую боль, Славянка зажмурилась и потрясла головой. "Не думай об этом", — приказала она себе. Это уже прошлое, а в настоящем у нее другие проблемы. И первая из них — выжить в незнакомом городе. А для начала нужны деньги, и желательно побольше.

Вспомнив о деньгах, Славянка подсунула пальцы под пояс и вытащила из трусов весь свой капитал. Тридцать две тысячи. Негусто. Даже если жить очень скромно, забыть об английских сигаретах и спать в парке на скамейке, через пару дней она начнет голодать. Были у нее, правда, еще золотые серьги и золотое колечко с маленьким камешком, за которые можно взять кое-какие деньги, но об этом лучше забыть. Продать их было выше её сил.

Серьги у нее были с детства, она даже не знала, откуда они появились, говорили, что их оставила ее мать, а кольцо… Кольцо ей подарил Сергей всего полмесяца назад, на пляже, когда они еще были полны надежд и даже не подозревали, что охота на них уже началась…

Нисколько не заботясь о будущем, Славянка купила пачку «Данхилла», потом стакан компота в буфете. Все еще не придумав, с чего же ей начать жизнь в этом городе, она поднялась в кассовый зал и, не спеша обойдя его по периметру, остановилась у справочных автоматов. «Пролистав» один из них, не нашла ничего интересного. Усталый женский голос объявил о прибытии поезда. Сонная людская масса в зале ожидания тут же пришла в движение, зашумела, но все очень быстро улеглось.

У стены монотонно пикали игровые автоматы. Всё было точно так же, как и везде.

Славянка вышла из здания вокзала и, пиная перед собой бумажный стаканчик из-под мороженого, бесцельно побрела по привокзальной площади, пока не наткнулась на обложенную камнями клумбу, возле которой стояла длинная широкая скамья. Сплюнув, она поставила на нее сумку и уселась, положив ногу на ногу. Скрестив на груди руки, откинулась на спинку.

Ей ничего не хотелось, даже думать. Она попробовала ни о чем не думать, мысли спрятались лишь на секунду, а потом обрушились на нее целым потоком, и лейтмотивом было все то же: где достать деньги?

Уставившись в акварельную голубизну высокого неба, она решила тщательно обдумать свое положение и набросать пусть хоть самый плохонький план действий.

"Что я имею? — размышляла она холодно. — Одни босоножки, одни шорты, пять рубашек, столько же трусов и чуть больше двадцати тысяч денег. Всё. Кажется, больше у меня ничего нет. Ах да, ещё руки, ноги и голова. О титьках я умалчиваю, хотя, похоже, они мне здесь пригодятся больше, чем всё остальное, вместе взятое".

Надув губы, Славянка брезгливо фыркнула. Ужасно не хотелось начинать покорение Сибири с торговли своим несчастным телом. Однажды она уже пробовала начать с этого, и воспоминания остались самые отвратительные. Город-порт Владивосток обошёлся с ней тогда жестоко. Он больно ударил её большим волосатым кулаком в живот, потом в лицо, в нос, едва не сломав ей переносицу, и она упала, ударившись затылком об асфальт. Оттащив за ноги в траву, город-порт в клочья изорвал её одежду. Он окружил её пьяными, искажёнными, дико хохочущими физиономиями, изнасиловал, не прекращая издеваться, а напоследок вогнал под рёбра широкий блестящий нож. И самое мерзкое было то, что Славянка всё это предвидела, но сумела убедить себя, что все её сомнения происходят от проклятой мнительности.

"Нет, — твердо сказала она сама себе. — Второй раз я этого не хочу. Просто не хо-чу".

Она яростно отбросила эту мысль вместе со смачным плевком в ковылявшего мимо голубя. "Ничего не лезет в голову. Даже самой паршивенькой идейки. Насчет того, чтобы не меня имели, а я имела всех. Ладно… Начну сначала. Становиться шлюхой у меня нет желания. У меня вообще никаких желаний нет. Боже, как же я отупела после Сочи, сплошная чушь в голове! Если бы со мной был Сергей… Как же я все-таки привыкла к нему, и как мне плохо без него!"

Да, если бы рядом с ней находился Сергей, все было бы гораздо проще. В тысячу, нет — в миллион раз проще. Ведь это его родной город, F он знал здесь всех и вся, у него вся записная книжка была исписана именами и адресами…

Эта простенькая мысль промелькнула у нее в голове и исчезла где-то в глубине сознания, но сразу же вернулась обратно, охваченная пурпурным сиянием, готовая вот-вот разорваться бомбой. Едва не вскрикнув, Славянка закусила губу и тихо застонала.

Она вцепилась в свою сумку и рывком расстегнула «молнию». Записная книжка! Нет, это надо же быть такой дурой! Сергей специально всучил ее тебе в самый последний момент, чтобы ты не сгинула в Сибири под гнилым забором. Даже приготовившись умереть, он заботился о тебе, идиотке! "Вот, возьми, — сказал он, сунув ей книжку в карман. — Это может пригодиться. Здесь много полезных адресов, только учти — с ними надо быть осторожнее. Они полезны, но и опасны. А некоторые даже очень опасны".

Чёрт, в какой же я тогда была рубашке?! Нет, не в белой, на мне было что-то тёмное. Да, вот она!

Славянка вытащила из сумки измятую джинсовую рубашку и ощупала карманы. Записная книжка была на месте. Переведя дух, она расстегнула карман и вынула книжку.

Обычная записная книжка, ничего особенного — таких тысячи, с алфавитом по торцу листов и «вечным» календарем. Потертые зеленые корки. В правом верхнем углу полустершаяся надпись фиолетовыми чернилами: "Комов С. А."

"Сергей Алексеевич? — подумала Славянка. — Или Александрович? Впрочем, не важно… Комов. Хорошая фамилия. Хотелось бы мне ее носить. Ярослава Комова — это неплохо. Ничуть не хуже, чем Ярослава Морозова".

Она раскрыла книжку на букве А. В глазах зарябило. Листы сплошь исписаны, даже на узких полях были плохо различимые записи. Под именами и фамилиями указывались подробные адреса. Кое-где уточнялись города: Екатеринбург, Москва, Алма-Ата, Петербург… Почти все известные ей крупные центры. Некоторые из адресов были перечеркнуты косой линией, а некоторые почему-то жирным крестом. Помимо адресов встречались странные фразы, вернее, их обрывки: "Святой, старый дурак, придется тебе потесниться", или: "750 и 180 — получится 930. Ах, Вепрь, Вепрь, говорила тебе мама: учи математику…"

Пожав плечами, Славянка раскрыла книжку наугад, где-то на середине. Буква М. Те же имена, фамилии, адреса, непонятные комментарии. Длинные ряды цифр. А вот странное изречение: "Судьба играет человеком, а человек играет на трубе". Знакомое изречение. Похоже на цитату из какой-то книги, которую она когда-то читала. Ильф и Петров? Может быть. Но к чему она здесь?

Поплевав на пальцы, Славянка стала неторопливо перелистывать книжку назад, внимательно изучая каждую запись. Дошла до буквы К. Здесь адресов было не так много, в основном цифры и по-прежнему непонятные приписки. Одна из страниц была совершенно чистой, только в центре ее был нарисован череп со скрещенными костями. Очень умело нарисован, заметно, что в анатомии художник сей подкован весьма неплохо. Скрещенные кости тоже выглядели очень натурально, не то что на металлических планках, которые цепляют на столбы высоковольтных линий.

На следующей странице была только одна надпись, сделанная крупными, тщательно вычерченными печатными буквами: "КРУГЛОВ МАК. АНД., ТЕЛ: 44-44-55". И чуть ниже стояла приписка: "Пятьдесят тысяч" — со знаком доллара. Адреса не было.

Видимо, речь шла о каком-то хорошем знакомом, которого Сергей, судя по всему, очень уважал. То ли Сергей ему должен был пятьдесят тысяч долларов, то ли он Сергею — сейчас это не имело значения, важно было то, что малознакомым людям такие деньги в долг не дают, по крайней мере Сергей бы не дал, а значит, они с Кругловым знали друг друга более чем хорошо. Хотелось бы надеяться. Это неплохой шанс.

"Круглов, — мысленно повторила Славянка. — "Мак. Анд". Максим Андреевич, надо полагать. 44-44-55. Очень простой телефон".

Захлопнув книжку, она положила ее в сумку. Рывком поднялась со скамьи. Голуби, курлыкавшие вокруг нее стайкой, рванулись в разные стороны. Она огляделась. Рядом с огромным стендом расписания электричек стояли телефоны-автоматы. "Круглов Максим Андреевич", — снова повторила она и набрала номер. Зуммер пропел с десяток раз, прежде чем на том конце провода сняли трубку.

— Слушаю! — рявкнул низкий, чуть хрипловатый голос.

— Здравствуйте, — сказала Славянка. — Мне нужен Круглов… Максим Андреевич.

— Слушаю, — то же самое рявканье. — Ну, говорите же!

— Максим Андреевич, мне нужно встретиться с вами.

— Зачем? С кем я говорю?

— Вы меня не знаете. Меня направил к вам Комов… Сергей Комов.

— Комов? — удивленно переспросил Круглов изменившимся голосом. — Странно… А где же он сам? Он с вами?

— Нет, — коротко ответила Славянка. О том, что Сергея больше нет в живых, она решила пока умолчать. У нее не повернулся язык сообщить такое вслух, да и к тому же что-то ей подсказало, какое-то обостренное чутьё, что не стоит сейчас рассказывать о смерти Сергея.

Круглов несколько секунд помолчал. Потом, откашлявшись, проговорил:

— Хорошо. Вы откуда звоните?.. Подойдите к спуску в метро и ждите. За вами приедут. Как вас узнать?

Она объяснила.

Она повесила трубку и, распечатав новую пачку «Данхилла», пошла к спуску в метро. На ходу закурила. Славянка была довольна собой. Она уже не полагалась на волю ветра, а взяла управление своим корабликом в собственные руки. Первый шаг к выживанию был сделан: в огромном незнакомом Городе в первые же минуты она нашла человека, который мог бы ей помочь. И он знал Сергея. Конечно, толку из этого могло и не выйти, но главное было в том, чтобы не стоять на месте.

Рассуждая таким образом, она успела выкурить три сигареты. Курила не одну за другой, с перерывами, и потому ей казалось, что ждет она давно. Вдруг подумалось, а не обманул ли ее этот Круглов, действительно ли приедет? Наконец рядом с ней остановилась вишневая «Вольво», мягко хлопнув дверцей, из нее вышел худощавый высокий человек с неестественно желтой кожей и подошел к ней.

— Это ты, что ли… от Вепря?

У него были чёрные, зализанные назад волосы, схваченные на затылке резинкой в короткий ершистый хвост. Из широких коротких рукавов белой рубашки торчали худые волосатые руки без признаков мускулатуры. Чёрные слаксы висели на нём, как мешок, обут он был в стоптанные комнатные тапочки. Лицо осунувшееся, с заметно выдающейся вперед нижней челюстью, а глаза (белесые, замершие в одной точке, с красными прожилками в желтых белках) болезненно вытаращены. Судя по его ущербно-обреченному виду, жить ему оставалось недолго, а предстоящая смерть обещала быть мучительной. Он производил впечатление человека, у которого рак всех известных науке органов.

Это явно не Круглов. Голос, который Славянка слышала по телефону, был совсем иным, нежели у этого полутрупа. То был грубый, с хрипотцой, голос уверенного в себе мужчины сорока с небольшим, а у этого же голос был придушенный, хотя говорил он резко.

В ответ на его вопрос Славянка только кивнула.

— Садись в тачку, — указал он в сторону машины.

Без лишних вопросов она села на заднее сиденье, сумку поставила под ноги. Мужчина сел за руль и с места набрал бешеную скорость.

Напряжённо глядя в окно, Славянка каждой клеточкой своего измученного, почти неделю не видевшего мыла и горячей воды тела чувствовала, что это вовсе не окончание её черноморской авантюры, а начало новой — сибирской.

Ехали они долго. Славянка отчаянно крутила головой, пытаясь прочесть названия улиц, по которым они проносились так, словно участвовали в гонках. Поначалу ей удавалось удерживать в памяти большинство названий: Вокзальная, Молодёжная, Гоголя, но, когда она поняла, что улицу Репина они пересекли во второй раз в том же самом месте, растерялась. Все названия разом вылетели из головы.

Стараясь не выказывать растущее беспокойство, Славянка взглянула на часы. Прошло около сорока минут с тех пор, как они отъехали от вокзала. Выходило, что по меньшей мере двадцать из них они кружили по кольцу.

— Куда мы едем? — как можно небрежнее спросила она у водителя, но тот ничего не ответил.

Машина дернулась на трамвайных рельсах, пролетела несколько сот метров по полупустынной улице и, не снижая скорости, свернула влево. Мимо пронеслась тополиная рощица, создав впечатление, что они выехали за черту города, но так же внезапно открылась для обозрения очаровательная низина, утыканная крошечными деревянными домиками, за которыми в мутном тумане белели десятиэтажные новостройки.

Водитель всю дорогу молчал, и только нехорошая улыбка играла на малокровных губах.

Они без особого напряжения преодолели длинный и довольно крутой подъем и, совершив такой же длинный крутой спуск, неожиданно оказались в окружении уныло притихших десятиэтажек. С могучих тополей безмолвно и неторопливо летели хлопья пуха. В песочницах, под выгоревшими деревянными грибами, самозабвенно копошились дети.

— Вот мы и приехали, — всё с той же нехорошей улыбкой сообщил водитель, остановив машину около одного из подъездов. — Выходи.

Славянка, держа сумку за лямку, остановилась у дверей, задрала голову. Несмотря на чистоту и внешнюю ухоженность, своим безмолвием дом производил впечатление нежилого. На карнизах неподвижно сидели черные голуби. С крыши свисал трехметровый обрубок толстого телефонного кабеля и вяло покачивался на ветру прямо перед чьим-то настежь распахнутым окном. Все было спокойно и мирно. Кинув взгляд влево, девушка увидела металлическую табличку на торце соседнего дома: "Микрорайон Кустарники, 12". "Кустарники какие-то, — подумала Славянка. — Куда он меня завёз?"

Она обернулась. Водитель стоял, упершись локтями в крышу машины и положив подбородок на костлявый кулак. Поймав взгляд Славянки, он встрепенулся и ощерился.

— Пятый этаж, направо, — сообщил он и снова ухмыльнулся. — Тебя там ждут.

— Кто ждёт? — спросила Славянка. — Круглов?

Полудохлый водитель ничего не ответил, и ей вдруг стало жутко. Той удовлетворенности в происходящим, какая у нее была всего час назад, она уже не чувствовала, наоборот — появилось и стремительно разрасталось сомнение: верно ли она поступила, позвонив по найденному в записной книжке телефону? "Будь с ними осторожнее, — вспомнила она слова Сергея. — Они полезны, но и опасны. Очень опасны!" По спине пробежали мурашки. "Ничего с тобой не случится, — попыталась она себя успокоить. — Никому ты не нужна…" От этих мыслей не полегчало. Наоборот, стало ещё неуютней, но, чтобы страшный человек у элегантной «Вольво» не заметил этого, поторопилась войти в подъезд.

Вызвав лифт, но так и не дождавшись его, Славянка поднялась на пятый этаж пешком. Вокруг было на удивление тихо, лишь однажды где-то наверху с грохотом захлопнулась крышка мусоропровода, и по широкой трубе, гремя и шурша, сыпался мусор. Потом снова все стихло. "Как в подземелье", — подумала Славянка. Это действительно было похоже на подземелье или по меньшей мере на дом с привидениями, все жильцы которого в панике разбежались.

Поднявшись наконец на нужный этаж и бросив докуренную сигарету в лестничный пролет, Славянка подошла к двери с табличкой «20» и, постаравшись унять волнение, надавила на кнопку звонка.

Шаги за дверью послышались сразу же. Звякнула цепочка, замок щелкнул, и дверь распахнулась.

— Здравствуй, деточка. Проходи.

Эти слова принадлежали могучему молодцу лет двадцати пяти — тридцати, в буграх от выпирающих наружу мышц. Четыре передних золотых зуба у него постоянно оставались на виду, и, даже когда он молчал, пухлые губы не могли их прикрыть.

— Проходи-проходи, не стесняйся.

Шагнув, Славянка очутилась в сумрачной прихожей, оклеенной пенопленом под кирпич. На стене слева висело большое круглое зеркало, сплошь заляпанное наклейками от жевательных резинок. Стену справа занимала длинная пустая вешалка, лишь на полочке для головных уборов одиноко лежала какая-то дикая клоунская кепка. Она остановилась на пороге комнаты, перед тяжелыми непроницаемыми шторами. Оттуда доносились грубые мужские голоса и время от времени короткие взрывы хохота. Судя по отрывистым репликам, за шторами шла ожесточенная карточная игра.

Раздвинув шторы, Славянка вошла. Голоса смолкли, и на нее уставились четыре пары глаз. Она окинула комнату взглядом. Помещение производило впечатление самого обычного притона низкого пошиба, вид сидящих перед ней за маленьким круглым столом четверых мужчин не отличался особой интеллигентностью. Все они были бриты наголо и одеты в одинаковые тёмные футболки и спортивные штаны.

Мебели в комнате почти не было, если не считать стола, за которым шла игра в карты, прерванная появлением Славянки, и несколько низких кресел. На полу стояла хрустальная пепельница, в которой дымился окурок. В углу, около приоткрытой двери лоджии, были свалены в кучу коробки, банки из-под пива, водочные бутылки, разорванные карты. Возможно, в соседних комнатах находился бильярдный стол, потому что к стене было прислонено два кия, один из которых был сломан, и лежало несколько бильярдных шаров…

— Ба, кто к нам пожаловал! Долго же ты до нас добиралась!

Славянка не сразу догадалась, кому из сидящих перед ней людей принадлежат эти слова, и сообразила только тогда, когда из кресла тяжело поднялся невысокий, крепко сбитый человек лет тридцати, с длинным старым шрамом на левой щеке. Он небрежно бросил карточную колоду на стол, прямо во внушительный банк, и подошел к девушке. Двумя пальцами взял ее за подбородок и вздернул голову. Приблизил кошачьи глаза к ее лицу.

Разглядывание продолжалось, наверное, целую минуту, и всё это время Славянка стояла затаив дыхание. Выдержать колючий изучающий взгляд этого человека было нелегко.

— Вы Круглов? — охрипшим голосом спросила Славянка, чтобы чем-то заполнить воцарившуюся неприятную тишину, хотя она уже поняла, что того, кто ей нужен, среди этих людей нет.

Человек покачал головой и, указав глазами на её сумку, протянул руку. Славянка безропотно отдала. Демонстрировать свой характер здесь было бессмысленно и опасно.

Затрещала "молния".

— Там только мои вещи, — буркнула Славянка.

— Охотно верю, — усмехнулся мужчина и запустил руку внутрь. Бросив на Славянку тяжёлый взгляд, снова усмехнулся и поставил сумку к стене.

— Хорошо, — сказал он. — Кстати, можешь сесть.

Он указал на кресло, в котором две минуты назад сидел сам. Молча обойдя стол, Славянка села. Человек со шрамом взглянул на часы.

— Я дал Крабу свою тачку, чтобы он привёз тебя поскорее, — заметил он. — А вы задержались на полчаса. Он что, катался по городу?

— Не знаю, — честно призналась Славянка. — По-моему, да…

— Коз-зёл… Ладно, чёрт с ним.

Наклонившись, он взял из пепельницы недокуренную сигарету и сделал маленькую затяжку.

— Ну и кто же ты такая, девочка?

Славянка помотала головой:

— Моё имя вам ничего не скажет. И говорить я буду только с Кругловым.

Человек чиркнул зажигалкой, и круглый огонек вспыхнул прямо у ее глаз. "Сначала ты поговоришь со мной", — означало это. Славянка со скучающим видом отвела взгляд в сторону. Вздохнула так, будто хотела сказать: "Как вы все мне надоели!"

— Ярослава, — устало выдохнула она. — Ярослава Морозова, глаза синие, волосы светлые, пол женский. Достаточно?

Человек расплющил в пепельнице окурок и скрестил на груди руки.

— Где Вепрь? — ласково спросил он, и этот его тон был в тысячу раз страшнее разъяренного рёва. И вновь улыбка с натугой сломала шрам на его щеке, губы его при этом болезненно дрогнули.

Славянка уставилась на него не мигая.

— Где Вепрь, Ярослава Морозова, глаза синие, волосы светлые, пол женский? — повторил он тем же ласковым голосом. — Расскажи мне, девочка. Зачем Вепрь дал тебе телефон Круглова? Как вы с ним снюхались? Куда он исчез?

Сначала Славянка непонимающе склонила голову набок, но потом быстро сообразила, что Вепрем назвали Сергея, и удивилась — это прозвище ему совершенно не подходило. Хотя в этих кругах, похоже, оно за ним закрепилось навсегда.

— Мы познакомились с ним в Сочи, — ответила она тихо. — Его больше нет. Он мёртв. — Последние слова вырвались как бы помимо её желания. Но вырвались.

Произнеся это, она ожидала чего угодно: сожаления о потере друга, или радости по поводу гибели врага, или даже полного равнодушия, но только не того, что последовало за ее словами. Все пятеро присутствующих в комнате мужчин захохотали. Так хохочут над патологическим вруном, который наконец уличен в самой большой лжи и выставлен на всеобщее посмешище. Ей сделалось горько. Впервые после того трагического дня в Сочи она рассказала кому-то о своем горе, сумела вслух произнести, что Сергея больше нет в живых, и сразу же пожалела об этом. Уж лучше бы она скрыла, тогда не надо было бы смотреть на эти искаженные хохотом лица и молча глотать обиду. В конце концов она не выдержала.

— Сволочи! — сказала она громко. — Свиньи!

Хохот разом смолк. Она вся сжалась, приготовившись к боли, и уже кляла себя за несдержанность, потому что бить её будут наверняка в лицо — есть у мужиков такая привычка, — а ей очень не хотелось начинать свое устройство в этом городе с битой физиономией.

Бить её почему-то не стали, только кто-то негромко процедил сквозь зубы: "С-сучка…"

"Бить не будут", — молнией сверкнула мысль, и она моментально успокоилась.

— Чего ржёте? — резко бросила она, глядя в колючие глаза человека со шрамом.

Тот медленно подошел к ней. Подсев на подлокотник ее кресла, он обнял за плечи.

— Странная ты девочка, — произнёс он почти дружески.

— Это почему? — совсем не в тон ему поинтересовалась она.

— Потому что ты врёшь себе во вред. Зачем ты нам сказала, что Вепрь мёртв?

— Потому что он действительно мёртв, — с горечью ответила Славянка.

— Ты видела его труп?

— Нет, но я видела, как его схватили такие люди, которые ни за что не оставили бы его в живых.

И снова её оборвал хохот, вырвавшийся одновременно из пяти глоток. Славянка ничего не понимала. Ей хотелось одного — заткнуть им всем глотки.

— Видишь ли, девочка, — резко оборвав смех, сказал человек со шрамом, — дело в том, что сообщение о смерти Вепря за этот год мы получали уже четыре раза, и всякий раз он воскресал в самый неожиданный момент. Согласись, услышать эту новость в пятый раз в самом деле смешно. Его убивали четыре раза, и один раз мы его даже похоронили! Пышные были похороны… Я до сих пор не могу понять, кто же там лежал в гробу. Если это был не Вепрь, то некто очень на него похожий… Пойми, девочка, Круглов заинтересовался тобой только потому, что ты упомянула имя Вепря, иначе бы ты не сидела сейчас здесь и не вела бы со мной эту милую беседу. Вепрь — твоя единственная зацепка, и я не пойму, зачем ты отвергаешь ее, утверждая, что он мертв?

— Я просто говорю правду, — с расстановкой сказала Славянка.

— Тогда говори всю правду! Кто ты, что тебе надо от Круглова, что тебе надо было от Вепря, за что его убили и почему вместе с ним не убили тебя? Всю правду, понимаешь?

Славянка прекрасно его понимала. Более того, она поняла наконец, что собравшиеся здесь, не исключая человека со шрамом, а, вернее, он-то в первую очередь — всего лишь слуги Круглова, жалкие шестерки, и они ее просто-напросто проверяют, чтобы она не дай Бог что-нибудь не выкинула при встрече с хозяином. И еще она поняла, насколько все это глупо. Что могла сделать этим здоровенным молодым мужикам она, одинокая девчонка? А во-вторых, если бы она и была агентом врага, то вряд ли расспросы этих горе-следователей имели успех. А впрочем… кто их знает? Ребята непохожи на слабаков, а этот, со шрамом, запросто может оказаться автоматом для выбивания информации. Не зря же он так ласково с ней разговаривает. Поэтому лучше поднапрячься и вспомнить Черное море и все, что с ним было связано.

Чёрное море. Сочи. Это была её первая авантюра после ростовской, в результате которой она получила около тридцати миллионов и, довольная собой и жизнью, отправилась проматывать свой капитал в Сочи. Она остановилась в гостинице и первую неделю не вылезала с пляжа, закрепляя свой идеальный загар, полученный еще в Ростове. Однако вскоре Славянка заскучала. Она знала, что рано или поздно это произойдет, но не предполагала, что так скоро. Пляж осточертел, подходящих мужиков на горизонте событий не наблюдалось, и она вновь захандрила. Купив несколько книжек с зарубежными детективами, Славянка закрылась в номере, чтобы развлечься лёгким чтивом, но через полчаса нервы у неё окончательно сдали, и, со злости выбросив Чейза в окно, она купила бутылку коньяка и напилась. А утром, проснувшись с тяжёлой головой, она была полна решимости немедленно покончить с бездельем.

Правда, в тот день она так и не придумала занятия себе по душе, зато познакомилась с Сергеем.

Проспав до полудня, Славянка прогнала прочь похмелье двумя банками пива и в убитом настроении побрела на пляж, где народу было почему-то не много; пляжники под стать ей самой не отличались особой живостью, словно все они провели вчерашний вечер в приятном обществе бутылки коньяка — никто не играл в волейбол, не гонял на водных мотоциклах и «бананах», не галдел и даже не купался. Отдыхающие сонно лежали на песке, в унылом молчании подставляя солнцу свои тела.

Окунувшись без особого удовольствия, Славянка бросила тряпку на песок рядом с каким-то парнем, который, нацепив темные очки, мирно принимал солнечную ванну и не подозревал, что благодаря своей голливудской мускулатуре и широкому угловатому лицу с застывшим на нем выражением полного отчуждения, пришелся по вкусу весьма опасной особе без стыда и совести, которая без промедления начала атаку. Опустившись на покрывало и стянув волосы резинкой в пушистый хвост, Славянка грациозно, как стриптизерша перед кинокамерой, повернулась к парню спиной и, толкнув его в плечо, грубовато бросила:

— Эй ты, помоги мне…

Краем глаза она увидела, что парень приподнялся на локтях и, дернув головой, заставил очки скатиться на кончик носа. Поверх зеркальных стекол уставился на неё.

— Развяжи завязки, по-моему, они затянулись на узел.

— Какие завязки? — парень был явно ошарашен.

— На лифчике, идиот!

Он протянул руку и дёрнул. Славянка скинула лифчик и положила его в сумку, маяча голой грудью перед лицом парня. С равнодушным видом она легла на спину. Парень со вздохом снял очки. Глаза у него были глубоко посаженные, пронзительные, цвета каленого ореха.

— Извини, конечно, — сказал он, — это, скорее всего, не моё дело, но ты ошиблась — это не нудистский пляж. Таких, как ты, здесь хватает, но мне не хотелось бы, чтобы люди подумали, что ты со мной. Некоторые могут неправильно понять.

— Меня не интересуют «некоторые», — известила его Славянка. — Больше ты ничего не желаешь мне сказать?

Парень ей нравился, но по старой привычке она с ходу попыталась выставить его круглым дураком и, как ни старалась, не могла себя остановить.

— Ну, если ты ждёшь, что я похвалю твою грудь, то напрасно. Татуировка над правым соском просто прекрасна, но всё остальное слегка недоразвито, я же предпочитаю крупные плоды.

Славянка опешила. К её удивлению, парень с досадной легкостью перехватил инициативу, и круглой дурой выглядит она, Ярослава Морозова, а не этот невозмутимый крепыш. Настроение, и без того паршивое, было испорчено окончательно. Едва удержавшись, чтобы с досады не ударить парня, она злобно зыркнула на него из-под бровей и, вскочив с тряпки, стала быстро одеваться. Парень продолжал смотреть на нее. В его ореховых глазах отражалось высокое южное солнце, и по этому сверкающему взгляду невозможно было понять, о чем он сейчас думает.

— А ты ждала, что я сразу вцеплюсь в тебя мёртвой хваткой? — спросил он, когда она уже надела юбку.

Не ответив, Славянка уселась на покрывало и принялась остервенело застегивать босоножки. Парень с прежней невозмутимостью смотрел на нее, словно бы ждал ответа. Это ей понравилось. Значит, он не остался к ней таким равнодушным, как пытался показать. Да и никто бы не остался.

На прощание кинув в парня горсть песка, Славянка удалилась, уже не чувствуя злости, осталось лишь сожаление как от проигрыша, он оказался не таким уж легкоплавким, как ей того хотелось.

Во второй раз они повстречались в ресторане, гостиницы, где жила Славянка, несколько часов спустя. Она сидела за столиком в полном одиночестве и, ковыряя вилкой в салате, уже приканчивала бутылку шампанского, как вдруг услышала удивленное восклицание:

— Вот уж никак не ожидал! Похоже, что судьбу нам с тобой обмануть так и не удалось.

Гоняя по тарелке горошину, Славянка подняла пьяный взгляд, мгновенно узнала его и нарочито вульгарно хохотнула. Широко улыбаясь, парень подсел к ней за столик.

— Между прочим, Сочи довольно большой город, — сообщил он.

— Да ну? — проговорила она заторможенно. — Ну и что с того?

— Ничего особенного, просто у меня возникли подозрения, что встретились мы с тобой не случайно. Ты здесь живешь?

— Я здесь ужинаю. А живу я немного выше, в люксе.

— Ого! В этой гостинице люкс — довольно дорогое удовольствие.

— У меня пока есть деньги.

— А что ты будешь делать, когда они кончатся?

— Пошёл к чёрту, понял? Не напоминай мне об этом. Лучше закажи ещё шампанского.

— Ты уже и так пьяна, — неодобрительно заметил парень, но шампанское все-таки заказал. — Кстати, меня зовут Сергей.

С кривой ухмылкой она склонила голову набок.

— Очень приятно! Ярослава…

— Как-как?

— Я-рос-ла-ва. Хорошее имя, правда?

— М-м… да. К тому же нечасто встречается. И как же мне прикажешь тебя называть? Слава?

— Не ты первый ломаешь голову, меня часто об этом спрашивают. Называй меня Славяной. Слава — мужское имя, хотя и женского рода. Странная штука русский язык, да?

— Да, полагаю. Славяна так Славяна. Между прочим, ты сегодня никуда не торопишься?

Нет, она не торопится. Она уже девятнадцать лет никуда не торопится, за редкими исключениями.

Какое совпадение, он тоже никуда сегодня не торопится! Может, стоит продолжить знакомство?

Ничто в тот вечер не помешало их приятельскому трепу. Они просидели в ресторане до позднего вечера, пока Славянка не почувствовала себя окончательно протрезвевшей. Около полуночи они расплатились и поднялись в ее номер, захватив с собой нераспечатанную бутылку шампанского.

Проснулась она под утро от того, что за стеной в соседнем номере вдруг отчаянно зазвонил телефон, почти у самого ее уха. Вероятно, в этой гостинице использовались сквозные электророзетки — иначе Славянка никак не могла объяснить столь превосходную слышимость. Вздохнув, она убрала со своего живота руку Сергея, который спал мертвым сном, вышла в ванную. Но вскоре снова забралась под одеяло. Телефон все еще звонил, разгоняя сон. Она уже собралась затарабанить кулаком в стену и крикнуть в розетку что-нибудь нецензурное, чтобы сосед соизволил в конце концов проснуться и снять трубку, но не успела.

— Слушаю, — донесся из-за стены сонный голос. — Да… Приветствую… Я спал, здесь ещё ночь.

Судя по этим словам, звонок был междугородный, и Славянка заинтересовалась, тем более что спать уже не хотелось. Разговор был довольно долгим, и она постепенно смогла уловить его главную нить.

Речь шла о коммерческой сделке. На днях в Сочи ожидалось прибытие партии некоего товара, и расчёт за него должен быть наличными и немедленно. И еще она расслышала сумму — десять миллионов. Цифра эта не очень впечатляла. На эти деньги можно было купить разве что кожаный плащ на осень, да ещё немного пожить в этом люксе, и поэтому Славянка только отмахнулась от начинающих буравить ее противозаконных идей: "Мелочь, не стоит связываться". Она хотела было прижаться к Сергею и попытаться заснуть, но следующие слова из-за стены окончательно лишили ее сна.

— Да, конечно, — отчетливо сказал сосед. — Всю сумму я уже собрал… Нет, деньги не при мне, они в камере… Ноутбук у меня. Да, я полагаю, уже пора высылать транспорт…

Он говорил ещё о каких-то мелочах — рефрижераторах, накладных, сопровождении, спрашивал о какой-то Нине, но Славянка теперь его почти не слушала, не спеша обдумывая новый план. Несоответствие респектабельной внешности соседа и мизерной суммы ускользнуло от её внимания. Она уже была на взводе и сердцем чуяла, что скоро станет богаче на десять миллионов.* * *

Славянка замолчала. Она подбирала слова, чтобы продолжить свой рассказ, но нахлынувшие воспоминания не давали ей этого сделать. Она только тихо всхлипнула.

— Я хочу курить, — прохрипела Славянка.

Человек со шрамом протянул ей пачку "Лаки Страйк". Она жадно закурила, глядя на кучу денег на столике перед собой. Все выжидательно молчали. Наконец человек со шрамом нарушил тишину:

— Девочка, мы все тебя очень внимательно слушаем. Ты интересно рассказываешь, но пока, кроме того, что ты переспала с Вепрем и подслушивала чужие разговоры, ты ничего не рассказала.

Слова его звучали приветливо, почти ласково, но она знала, что это всего лишь игра, что подтверждало гробовое молчание остальных. Так молчит палач перед казнью — равнодушно и терпеливо, зная, что жертва никуда не денется, и ей можно позволить немного потянуть время.

Она раздавила окурок в протянутой ей пепельнице и, тяжело вздохнув, посмотрела на человека со шрамом. Он кивнул:

— Мы слушаем, рассказывай.

Славянка отвернулась.

— Потом я обо всем рассказала Сергею, — продолжила она свой рассказ.

…Утром они проснулись около восьми часов. Внимательно выслушав пересказ ночного разговора, Сергей только повел плечом и сделал недовольное лицо.

— Ну и что? — спросил он. — Ты предлагаешь мне отобрать последние гроши у этого бедолаги? Рисковать из-за жалких десяти «лимонов»? Ни к чему нам это.

— Какой, к чёрту, риск! — она подняла раскрытые ладони. — Не придется абсолютно ничего делать! Надо просто выбрать момент и забрать у него эти деньги. Нам осталось только проследить, когда он вынет их из своего тайника.

— Тайник! — презрительно фыркнул Сергей. — Какой, к чёрту, тайник, просто ты, девочка, никогда настоящих денег в руках не держала… Нет, из-за такой ерунды мне даже из-под одеяла выбираться лень.

— Ну и проваливай тогда отсюда! — разозлилась Славянка. — Только сперва деньги гони — думаешь, я за «спасибо» всю ночь под тобой кряхтела?

Сергей вспыхнул. Они поссорились. Швырнув ей деньги в лицо и назвав шлюхой, он хлопнул дверью. Славянка немного поплакала в подушку (наверное, впервые в жизни она расстраивалась из-за мужчины), но быстро оправилась, услышав в соседнем номере занудный сигнал электронного будильника. Она быстро умылась, оделась и, спустившись в холл, стала терпеливо ждать.

Через несколько минут с улицы вошёл Сергей. Заметив Славянку, он снял темные очки, спрятал их в карман рубашки и подошел к ней. Забыв о ссоре, она неотрывно смотрела на него, боясь, что он в последний момент раздумает и пройдет мимо. Но он тоже не отводил от нее глаз.

— Ждешь соседа? — присел он рядом с ней.

— Да, — тихо ответила она.

— Я хотел сказать, что согласен на твоё предложение. Я подогнал к гостинице свою машину на тот случай, если нам придется куда-нибудь ехать.

— Придётся, — Славянка поцеловала его в скулу. — Сосед сейчас должен спуститься.

Мужчина появился минут через двадцать. Едва за ним захлопнулись двери гостиницы, Сергей со Славянкой вышли следом. На стоянке перед гостиницей сосед сел в белый «Мерседес», за рулем которого восседал огромный детина с рыхлым свинячьим лицом.

— Где твоя машина? — спросила Славянка.

Сергей показал на чёрный «БМВ» с неместным номером.

— Ни хрена себе! Конечно, с такой тачкой десять миллионов покажутся мелочью!

Сергей, как-то странно взглянув на неё, направился к машине. Славянка засеменила за ним. Едва они упали в глубокие сиденья «БМВ», «Мерседес» тронулся с места. Они поехали следом и вскоре остановились около железнодорожного вокзала. Выйдя из машины, сосед огляделся, щурясь узкими глазами. В руках он держал тугой свёрток. Потом из «Мерседеса» вышел водитель. Сосед и сам был крепким, но в сравнении с шофером казался подростком. Сергей присвистнул.

— Мощный парень! Кстати, под пиджаком у него пистолет.

Славянка покосилась на него, но промолчала. Мужчины между тем пошли к вокзалу.

— Оставайся здесь, — велел Сергей. — Я сам всё сделаю.

Нацепив очки, он тоже направился к вокзалу. Прошло четверть часа. Нервничая, Славянка выкуривала одну сигарету за другой, пока не увидела, что сосед и водитель возвращаются. Свертка при них не было. Сев в машину, они уехали той же дорогой, что и прибыли сюда. Вскоре вернулся Сергей.

— Деньги в камере хранения, как я и думал, — сказал он. — Блок «А», ячейка номер сорок восемь.

— А свёрток?

— Я не знаю, что было в свертке, но они положили его туда же — в чёрный чемоданчик. Понимаешь, Славяна, я очень сомневаюсь, что речь идёт о десяти миллионах. Чтобы забить деньгами такой чемодан, надо насобирать десять «лимонов» медью. Может быть, ты ошиблась и речь шла о десяти миллиардах?

Славянка на секунду задумалась. Сомнения Сергея были вполне обоснованы. Вдруг она и в самом деле что-нибудь недослышала? Она попробовала во всех подробностях вспомнить ночной разговор, но, однако, все мелочи в памяти уже затушевались.

— Не знаю, Серёжа, — ответила она. — Я уже не помню. Если я ошиблась, и ты прав, то плохого в этом для нас ничего нет.

— Как сказать… — заметил Сергей. — Одно дело обидеть человека, который стоит десять миллионов, и совсем другое — стоимостью десять миллиардов.

Он завёл машину

— Поехали в гостиницу. Если они не забрали деньги, значит, время у нас ещё есть. Перекусим, а заодно подумаем, что же нам делать дальше. Сосед твой опасений не внушает, а вот громила с пушкой мне не нравится…

Белого «Мерседеса» около гостиницы не было, зато в соседнем номере на полную мощь работал телевизор. Похоже, в ближайшее время сосед никуда не собирался отлучаться. Сергей открыл вчерашнюю бутылку шампанского, и они выпили за начало авантюры.

— У тебя какой-нибудь план имеется? — спросил Сергей у Славянки.

Она помотала головой.

— Тогда слушай мой…

План Сергея оказался невероятно прост и доступен. Не было в нем, правда, той изюминки, которую Славянка привыкла добавлять во все свои дела, однако сейчас она и не требовалась. Сергей задумал обычное ограбление.

— Грубовато и неотесанно, — самокритично заметил Сергей, — зато просто до гениальности. К тому же делать все придется мне самому, ты будешь вроде как и ни при чем.

— Неплохо, — оценила Славянка, подумав. — Мне нравится. Хотя ты же сказал, что у него пистолет. А если они начнут стрелять?

— За это не волнуйся, это мои проблемы…

Они завалились на кровать, дожидаясь, когда в соседнем номере замолчит телевизор. Он смолк через час, но сосед в тот день вышел из своего номера только под вечер, чтобы поужинать в ресторане, и тут же вернулся обратно.

Карусель закружилась утром! Сергей растолкал свою сообщницу часов в пять, заявив, что с этой минуты они должны забыть о покое. Наказав ей прислушиваться и принюхиваться ко всему, что происходит в соседнем номере, он отлучился куда-то минут на сорок, а когда вернулся, Славянка металась в панике. Десять минут назад ей показалось, что дверь соседнего номера хлопнула, и с тех пор из-за стены не доносилось ни звука.

— А ты хочешь, чтобы там играл духовой оркестр? — спросил Сергей. — В конце концов сейчас еще и шести нет…

Тем не менее он вышел в коридор и постучал в соседнюю дверь. Никто долго не открывал, и Славянка уже решила, что в самом деле проворонила клиента, но потом дверь всё-таки распахнулась.

— Что вы хотели? — спросил сосед невнятно.

Сергей очень убедительно сыграл роль удивленного человека и, извинившись, сказал, что ошибся. Недовольно пробухтев, сосед захлопнул дверь.

— Полный порядок, — сказал Сергей. — Спит, как сурок. Вернее, спал. А почему ты всё ещё голая? Две минуты тебе на одевание — нам надо смотаться на вокзал и проверить, на месте ли деньги.

— Зачем тебе это? Ведь сосед никуда не отлучался.

— Не важно. У меня есть подозрение, что лично он деньги никому передавать не будет, а использует камеру хранения как почтовый ящик.

Славянка недоверчиво покачала головой:

— К чему простому коммерсанту такие сложности?

— Он больше похож на дельца теневой экономики, ты не думала над этим?

Славянка хотела сказать, что думала только над тем, на кого похож он сам, но только хмыкнула и отправилась в душ. Около шести часов они вышли из гостиницы. Утренняя прохладца было ласковой и приятной, в свежем воздухе чувствовалось что-то многообещающее. Заметив на оконном карнизе трех нахохлившихся воробьев, Славянка загадала, что, если птички не улетят, пока они садятся в машину, значит, все сложится хорошо. Воробьи не шелохнулись. Машина выехала со стоянки, и воробьи скоро скрылись из виду, и тогда она засмеялась.

— Что с тобой? — спросил Сергей.

— Так, ничего. У нас с тобой все будет хорошо.

— Надеюсь…

В камере хранения все было в порядке. Ячейка № 48 в блоке «А» оказалась запертой, цифры в окошечках были теми же самыми — ячейку со вчерашнего дня никто не открывал.

— Ладно, — сказал Сергей. — Возвращаемся.

Он вздохнул, и Славянке показалось, что он как будто недоволен тем, что ошибся и деньги на месте. Прищурившись, она смерила его взглядом. Сергей в ответ улыбнулся. Она сразу же успокоилась.

Они вернулись в машину, но не успели завести мотор, как за ними остановилась бело-синяя «девятка» ГАИ, и к ним, помахивая жезлом, подошел молоденький милиционер с мушкетерскими усиками. Сергей опустил стекло.

— Сержант Тимошенко, — представился милиционер. — Ваши документы.

Они ещё не сделали ничего противозаконного, однако у Славянки гулко забилось сердце. Почти не дыша, она проследила, как сержант, время от времени цокая языком, листал водительское удостоверение Сергея.

— Покажите техпаспорт.

— Пожалуйста… А что случилось, сержант?

Милиционер пристально посмотрел на него и, ничего не ответив, вернул документы. Кивнув, отошёл, но, не дойдя двух шагов до своей «девятки», остановился и повернул голову.

— Чёрт! — тихо выругался Сергей, не разжимая зубов.

Сердце у Славянки ухнуло вниз и затарахтело там пулеметной очередью.

— Что? — со страхом выдавила она.

— Кажется, он узнал меня.

— Но… почему? — задала она глупый вопрос.

— Должно быть, он не так давно держал в руках мой фоторобот.

Сержант всё ещё смотрел на него. Сергей делал вид, что возится с замком ремня безопасности.

— Скорее! — простонала Славянка. — Уезжай!

Она не знала, что совершил Сергей, но что-то подсказывало ей, это что-то серьезное. По лицу сержанта было видно, что он все еще сомневается.

— Уезжай!

— Не могу, — Сергей мотнул головой назад. — Он прижал меня своей «девяткой». Пока он не уберёт машину, я не смогу выехать.

— О, Боже! — вдруг сказала она. — Серёжа, смотри…

Откуда-то сзади вырулил белый «Мерседес» и остановился неподалёку от них.

— Это они?

— Кажется… Я не совсем рассмотрела номер, но цифры, по-моему, те же самые.

— Чёрт, как не вовремя! Это не входило в мои планы.

Они глядели на «Мерседес», а милиционер продолжал смотреть на Сергея. Между тем передние дверцы «Мерседеса» одновременно раскрылись, вышли два человека и быстро направились к вокзалу.

— Точно, они, — Сергей выругался. — Приехали за деньгами, — он опять ругнулся.

— К черту деньги! — бросила Славянка. — Надо мотать отсюда, ты только посмотри, как этот мусор на тебя пялится!

В эту секунду милиционер, видимо, решил покончить со своими сомнениями. По-хозяйски неторопливо, вразвалку, он опять направился к Сергею, подойдя, облокотился на крышу и наклонил голову к окну.

Дальше все произошло настолько молниеносно, что Славянка не успела даже охнуть. Сержант уже приоткрыл рот, но Сергей, резко выбросив руку, схватил его за шею и с силой рванул на себя. Милиционер с размаху врезался лбом в ребро крыши, зажмурил глаза. Сергей добавил вторично, и милиционер беспомощно обмяк.

— Быстро! — гаркнул Сергей. — Помоги затащить его в машину!

С беспечным видом они усадили милиционера на заднее сиденье машины. Заметил ли кто-нибудь это или нет — они не знали. Приходилось полагаться на удачу, потому что скоро должен был вернуться сосед со своим громилой-телохранителем и деньгами.

Сергей похлопал сержанта по щекам и пощупал пульс.

— Живой… Извини, приятель, но мне на несколько минут нужна твоя форма. Славяна, раздевай его, нет худа без добра.

Они кое-как стянули с беспамятного милиционера форму, и Сергей облачился в нее, проклиная худобу хозяина — форма была ему тесна. Потом, достав из багажника кусок верёвки, Сергей связал руки милиционера на тот случай, если он очнётся раньше времени. Похлопывая жезлом себя по ноге, Сергей подошёл к «девятке» и сел за руль. Отогнав её в сторону, он поставил её так, чтобы «Мерседес» не смог тронуться со своего места. Раздолбав на всякий случай радиостанцию и бросив ключи от «девятки» в стоящую неподалёку урну, Сергей сел на капот и стал ждать.

Сосед появился буквально через минуту. В руке он держал чёрный пластиковый чемоданчик; огромный, как гора, телохранитель, озираясь, вышагивал рядом. Подойдя к своей машине, они с удивлением взглянули на Сергея; сосед сразу же сел в авто, а водитель остался стоять снаружи. Сергей подошёл к нему.

— В чём дело, сержант? — нервно бросил детина, прищурив глаз.

Сергей представился сержантом Тимошенко, проверил документы водителя, а потом зачем-то попросил открыть капот. Детина, скорчив недовольную мину, подчинился.

— Заведите двигатель, — приказал Сергей.

Покачав головой, водитель открыл дверцу и, нагнувшись, протянул руку к ключу зажигания. В это мгновение Сергей с размаху саданул его кулаком в затылок. Детина упал на сиденье, но в следующую секунду опомнился и запустил руку за пазуху. Лицо его перекосилось от злобы. Славянка, наблюдавшая за этой сценой из кабины «БМВ», охнула. Во второй раз она охнула, когда Сергей тоже полез за пазуху и вытащил короткоствольный вороненый револьвер. Про него она ничего не знала и видела его сейчас впервые.

Грохнули два выстрела подряд. Славянка завизжала, закрыв лицо руками. "Влипла! Влипла!" — крутилась в пустой голове одинокая мысль.

— Тише, не ори!

Сергей бросил на заднее сиденье пластиковый чемоданчик, вывалил начинающего приходить в себя милиционера на асфальт и, упав за руль, надавил на педаль. Машина рванула вперед.

— Ты застрелил их? — всхлипывала Славянка.

— Зачем? Это был газ. Скоро они придут в себя… Нам надо мотать из города, и поскорее.

Взяв с заднего сиденья чемоданчик, Славянка положила его себе на колени. Он был тяжёлым, и она знала, какая начинка у него внутри. Деньги. Деньги, которые попали к ней с невероятной легкостью, ей даже пальцем не пришлось пошевелить, чтобы стать их обладательницей. Не Бог весть какие деньги, но все-таки кое-что. Хотя, судя по весу, она все-таки ошиблась не на один миллион, и это просто превосходно. Тем более что ростовские запасы близились к концу. Люкс в лучшей гостинице города, лучший ресторан три, а то и четыре раза в день, тряпки, «Клико» по вечерам — все это пооткусывало ощутимые куски от ее капитала, а правильнее будет сказать — полностью съело его, оставив лишь жалкие объедки.

Страх и волнение улетучились без следа, осталось томящее душу нетерпение, и Славянка с довольной улыбочкой стукнула кулаком по крышке чемодана. Надавила на замки. Они не поддались. Она вопросительно посмотрела на Сергея.

— Извини, но ключи я забыл у них попросить, — язвительно сказал он. — Придётся ломать.

— Не придётся, — возразила Славянка. — Открывание замков — моё хобби с детства.

На всё про всё у неё ушло меньше минуты. Высунув от напряжения кончик языка, она расправилась с замками и с самодовольным смешком подняла крышку. Смех превратился в хрип. Чемодан был забит новенькими бело-зелёными купюрами.

— Баксы! — тяжело выдохнула Славянка.

Сергей кинул беглый взгляд на чемодан, машина дернулась, рванулась к обочине, потом ее слегка занесло. Завизжали тормоза. Славянка едва не врезалась головой в лобовое стекло, но машина остановилась, и ее откинуло назад. Однако она ничего не заметила — как заколдованная она смотрела на доллары.

— Чёрт возьми, это во что же мы вляпались? — задумчиво проговорил Сергей. — Вот тебе и мелкий коммерсант: шатается по городу с полным чемоданом зелёных.

— Серёженька, да мы же теперь с тобой… — голос у Славянки дрожал, дрожали руки, дрожало всё тело, словно она окунулась в ледяную ванну. — Мы теперь…

Что она хотела сказать, она и сама не знала, чувствовала только, что отныне ее жизнь перестанет быть борьбой за существование и потечет в новом русле, о котором она мечтала всю жизнь.

— Поедем на Гавайи! Мне всегда хотелось там побывать. Мы поплывем туда на теплоходе с бассейном и теннисным кортом, и у нас будет своя каюта с большой кроватью…

Говоря это, Славянка запускала руки в гущу долларов, а затем вынимала их, сжимая в ладонях целые состояния. Хотелось смеяться, но она не могла, как не могла ни заплакать, ни сказать ещё хотя бы слово. И вдруг её пальцы нащупали какой-то предмет.

— Ой, здесь еще что-то есть!

Сергей посмотрел на неё.

— Что там?

— Не знаю.

Славянка вытащила из денежной кучи сумку. Обычная тёмно-бордовая небольшая кожаная сумка. Металлические застёжки, плетёный ремень. Довольно увесистая, килограмма три.

— Надеюсь, там не бриллианты, это было бы уже слишком.

Славянка открыла сумку и заглянула внутрь. Бриллиантов там не было. Какие-то провода, компакт-диск в прозрачной упаковке, на которой не было ни единого намека на надпись, какая-то пластмассовая чёрная коробка. На ней было написано по-английски: IBM. Think Pad. Славянка не могла похвастаться знанием английского, но читать немного умела и об IBM кое-что слышала. Правда, словосочетание "think pad" поставило её в тупик.

Она вынула из сумки коробку и показала её Сергею.

— Что это?

— Ноутбук.

Она недоуменно скривила рот.

— Портативный компьютер, — пояснил Сергей. — У меня есть друг, который работает в фирме по продаже компьютеров. Вот у него я такой и видел. Занятная, между прочим, штука… для образованных людей.

— То есть пользоваться ты им не умеешь, я правильно поняла?

— Издеваешься, что ли? Меня к компьютерам и близко подпускать нельзя, я на них с ломом бросаюсь.

— Со мной такая же история. — Славянка спрятала ноутбук в сумку. — Значит, он нам пока не пригодится. Мы его оставим, говорят, в них порой хранится чертовски дорогая информация. В крайнем случае загоним кому-нибудь по сходной цене…

Немедленно выезжать из города они, по настоянию Сергея, передумали — вполне могло оказаться, что все дороги уже перекрыты, и тогда их мечтам конец. Они решили не рисковать и лечь на дно. На время.

Без сожаления бросив машину, они сняли небольшую квартирку ближе к окраине и, заплатив хозяйке за три месяца, стали тихо выжидать, когда улягутся страсти.

Прошло не больше недели, когда Славянка с удивлением осознала, что для счастья ей больше не нужны Гавайи или Майами, и даже десять миллионов долларов радовали ее постольку поскольку. Если бы они сейчас вдруг исчезли, она и тогда не стала бы менее счастливой. Дело было в Сергее. Славянка поняла, что по уши влюблена в него, что ей гораздо приятнее жить с ним в крошечной тихой квартирке, чем без него где-нибудь в Гонолулу. Раньше такого с ней не случалось. К мужчинам она относилась всегда с чисто практической точки зрения.

— Можно, я спрошу тебя об одной вещи? — начала она однажды ночью, прижавшись щекой к его плечу.

— Пожалуйста…

— Ты никогда не думал о том, чтобы завести дом, детей, жену? В общем, жениться.

— Жениться? — он ни капельки не удивился этому вопросу. — Конечно, думал, и не один раз. Если ты имеешь в виду нас с тобой, то можешь не волноваться — мы обязательно поженимся, как только вырвемся отсюда. Вернёмся ко мне домой, в Сибирь, отгрохаем свадьбу и мотанем в путешествие… куда ты там хотела? На Гавайи?

— А когда нам можно будет уехать отсюда?

— Как только это станет безопасным.

Это был очень условный срок, но Славянка стала терпеливо ждать.

Однако уезжать им пришлось не потому, что это стало безопасным, а как раз наоборот — оставаться было равносильно самоубийству.

Однажды Сергей с раннего утра куда-то ушел (он никогда не говорил, куда идет и когда вернется) и вернулся к вечеру. Славянка на кухне готовила нехитрый ужин, и это положение домохозяйки доставляло ей неожиданное удовольствие. В глубине души ей всегда хотелось вкусить такой вот незатейливой жизни, в которой нет погонь, интриг, перестрелок, а есть привычный, размеренный ход событий, когда, просыпаясь утром, ты знаешь, чем будет заполнен твой день, знаешь, что к десяти часам тебе предстоит идти в магазин за продуктами, в два часа начинать уборку квартиры, а ближе к вечеру — готовить ужин и дожидаться возвращения мужа, которому, может, и не понравится твоя стряпня. Такой быт осточертел миллионам женщин, но для Славянки это было в новинку, и она даже испытала какую-то гордость оттого, что теперь перестала быть девчонкой с улицы, бездомной авантюристкой, а стала почти такой же, как и те женщины, что живут по соседству с ней. Почти. Была одна червоточинка, которая не давала ей покоя, — она чувствовала, что это временно, что скоро все опять вернется в старую колею.

Приблизительно об этом она думала в тот вечер, стоя над шипящей сковородой, когда в прихожей вдруг громко хлопнула дверь. Испуганная Славянка увидела, что Сергей, не раздеваясь, прошёл в комнату.

Она поняла, всё кончено. От этой мысли её прошиб озноб.

— Сергей! — крикнула она, не в силах двинуться с места.

Он не ответил, и от его молчания стало ещё страшнее.

— Серёжа, что случилось?!

Он подошёл к ней. В руках у него была большая дорожная сумка, в которую они переложили все деньги.

— Мы уезжаем, — сказал он. — Сейчас же. Собирайся.

— Куда? — спросила Славянка, хлопая глазами.

— Куда-нибудь. К чёртовой матери. В Сибирь.

— Но как же… — она продолжала растерянно моргать, не зная, что сказать. — Но… А как же ужин? Я нажарила целую сковородку котлет… Ой, Господи, что я говорю!

И она вдруг заплакала от жалости к самой себе. Слезы ручьями потекли по щекам. "Всё, — думала она, скользя спиной по стене и опускаясь на корточки. — Я так и знала, что этим всё кончится…"

Сергей вытер с её лица слезы. Взял на руки, как ребёнка, и прижался губами к её щеке.

— Не плачь, дурочка, — прошептал он. — Все будет хорошо. Пока я с тобой, все будет хорошо.

Он принёс её на кухню, усадил на стол и, сев перед ней на табурет, стал целовать её колени.

— В конце концов, у нас ещё есть время, — сказал он, оторвавшись. — Ты успеешь накормить меня, а я пока объясню, что к чему.

Она соскочила со стола. Продолжая всхлипывать, разложила ужин по тарелкам, налила в огромную кружку молоко и поставила ее перед Сергеем. Ужинали в молчании. Вернее, ел только Сергей, Славянка даже не притронулась. Она неподвижно сидела, опустив руки, и с безучастным лицом смотрела на Сергея.

— Рассказывай, — попросила она, когда он отодвинул от себя тарелку.

Не спеша дожевав, он произнес:

— Нас вычислили. И в этом виноват я.

— Я не понимаю. В чём ты виноват?

— В том, что с самого начала вел себя, как олух, не мог предусмотреть элементарного. Нам надо было сразу же бежать из города на все четыре стороны, к чёрту на рога, лишь бы подальше отсюда. Не стоило нам здесь оставаться. А вот твой сосед по гостинице оказался не таким уж дураком. Его и зовут соответственно — Магистр.

— Это не имя, это учёная степень.

— Вот именно. Учёная.

Сергей хрустнул пальцами. Вообще-то у него не было такой привычки, и Славянка знала, что, если он вдруг это сделал, значит, озадачен не на шутку. Хотя повода для этого она не видела. Конечно, ужасно не хочется срываться с насиженного места и убегать неизвестно куда, но разве ей привыкать к этому? Сколько уж раз было такое, из каждого города ей в конце концов приходилось уносить ноги, а чем Сочи лучше других? К тому же непонятно, зачем бежать прямо сейчас, по крайней мере до утра подождать можно. Так она и сказала Сергею.

— До утра? — переспросил он. — Не знаю. Может, до утра ничего страшного и не случится, а… а может, и случится. И все-таки выслушай меня до конца.

Она села на табурет рядом с ним, положив руки на стол.

— Хочешь знать, для чего были предназначены эти деньги? Это была плата за оружие. Кому и для каких военных действий оно предназначалось — мне неизвестно, но в тот день, когда сделка должна была состояться, влез я со своим газовым пистолетом и всё сорвал. Что в этом деле не всё чисто, я знал и раньше, но подробности узнал только сегодня. За мою голову, оказывается, назначили бешеную цену, что-то около ста тысяч баксов… Кстати, тебе не нужны сто тысяч?

Не сказав ни слова, Славянка залепила ему по щеке и, вскочив, отбежала к окну. Заплакала, закрыв лицо руками. Потом почувствовала, что Сергей ее обнимает, нежно целует в шею.

— Извини, это была глупая шутка.

— Никогда больше так не шути, — сказала она. — Ты же знаешь, как я к тебе отношусь.

— Знаю, ты меня любишь.

Она повернулась и повисла на его шее. Они долго стояли обнявшись, а потом Сергей сказал:

— Я тебе ещё не все сказал. Все то, что ты уже знаешь, в общем-то, ерунда. Мне наплевать и на местную мафию, и на оружие, и тем более в кого оно будет стрелять. А цену за мою голову назначали уже столько раз, что годовой бюджет всего Сочи, пожалуй, будет меньше этой суммы. Но я всегда действовал один, и весь риск был только моим. А сегодня я узнал, что каким-то образом они пронюхали и про тебя. Теперь охота идёт и за тобой.

— Я не боюсь, — быстро проговорила Славянка.

— Речь не об этом. Ты можешь хорохориться, но главное в том, что я боюсь за тебя. И, если я не ошибаюсь, они уже вышли на наш след. Я не знаю, насколько они близко, но это такие люди, Славяна, которые долго не разговаривают. Нас просто-напросто убьют.

— Ерунда. Я знала многих, которые считали себя очень крутыми, но, когда дело начинало пахнуть жареным, они быстро скисали.

— Эти не скиснут, поверь мне. Когда речь идёт о деньгах, тем более о таких, они готовы на всё.

— Они не убьют нас, эта сумка с баксами наш главный козырь, — возразила Славянка, сама, впрочем, не очень веря в свои слова. Она пыталась найти хоть маленький лучик надежды.

Сергей только покачал головой.

— Может быть, это и козырь, — сказал он, — но только воспользоваться им нам вряд ли дадут. В общем, так: мы убираемся отсюда. Прошу тебя, не спорь. Я достал машину, бензина — полный бак. Мы отъедем подальше от города и сядем в первый же поезд на какой-нибудь маленькой станции — на здешних вокзалах можно запросто сгореть. Собирай вещи, каждая минута на счету.

Славянка спорить не стала. Она побросала в свою сумку самое необходимое, сунула туда же компьютер, который со временем собиралась изучить, и вышла следом за Сергеем…* * *

Она снова замолчала. Слава Богу, что ее никто не торопил, иначе бы она просто разревелась.

Вдруг ей показалось, что в комнате стало как-то сумрачно, серо — должно быть, за пыльным окном набежали случайные тучки, задержались на какое-то время, скрадывая звуки, но вскоре как-то незаметно развеялись.

Первым молчание нарушил опять же человек со шрамом.

— Интересная история, — сказал он. — Вот только Вепрь сам на себя непохож. Уж больно он смахивает на нормального человека.

— А он и есть нормальный!

— Ты так думаешь?

— Да, я так думаю.

— Ну-ну. Если хочешь, поговорим об этом в другой раз, а пока рассказывай, что было дальше.

— Почти ничего. Мы спохватились слишком поздно, за нами уже приехали, и убежать мы не сумели. Сергей подставил себя под удар и… и дал напоследок телефон Круглова. — Слегка искажая факты, Славянка решила скрыть существование записной книжки, как умолчала и о найденном в чемодане ноутбуке, который сейчас преспокойно лежал в её сумке. Вряд ли это было существенно, но чутьё подсказывало ей, что раскалываться до конца перед этими людьми не стоит. Она уже и без того достаточно наболтала.

— Хорошо, — сказал мужчина, подумав.

Он поднялся с подлокотника её кресла и направился к выходу. У дверей комнаты остановился и повернул голову.

— Пошли, — он пронизывающе посмотрел на Славянку. — Поедем к Круглову.

— Тебе ужасно повезло. Повезло дважды, Ярослава Морозова, глаза синие, волосы светлые, пол женский. Во-первых, потому, что Круглов послал именно меня проверить, что ты за птица, а во-вторых, потому, что Вепрь был моим хорошим другом.

Эти слова все тем же ласковым голосом говорил Славянке человек со старым шрамом через левую щёку, сидя за рулём вишневой «Вольво» и безжалостно давя на педаль акселератора. Машина неслась по широкому прямому проспекту, который, как объяснил приезжей её спутник, являлся гордостью города и разрезал его, словно брусничный пирог, от края до края.

Поначалу Славянка решила, что её везут в центр, но они пересекли город без всякой задержки и приближались теперь к западной окраине.

— Между прочим, меня зовут Павел, — представился наконец мужчина. — Павел Архипов. Вепрь тебе ничего обо мне не говорил? Хотя вряд ли, он не имеет… не имел привычки болтать. Сомневаюсь, что он тебе и о Круглове рассказывал… Странно, почему он дал тебе именно его телефон, а не мой или… ещё кого-нибудь?

— Наверное, потому, что Круглову он доверял больше, чем тебе, — отозвалась Славянка.

— Доверял? Хм… Вепрь, знаешь ли, вообще мало кому доверял на этом свете, и уж меньше всего Скруджу… Так он называл Круглова, — пояснил он.

Славянка улыбнулась. Она больше не чувствовала страха перед этим-человеком, но недоверие к нему осталось. Например, она не поверила, что он был другом Сергея. Не могло быть у него такого друга, да ещё — хорошего. Скорее просто знакомый.

Ехали они еще около получаса и остановились, в конце концов, у высокой железной изгороди, за которой был виден двухэтажный кирпичный коттедж, притаившийся в тени вишен. Два крупных парня с каменными мышцами и такими же лицами открыли им ворота, и, проехав по асфальтовой дорожке, они остановились у самого крыльца, под тенью балкончика, густо поросшего вьюном.

— Всё, — сказал Павел, — можешь идти, моя миссия закончена. Но… — добавил он, когда Славянка открыла дверцу и опустила ноги на землю. Это было сказано столь многозначительно, что она замерла и с интересом повернулась к нему.

— Но! — повторил он, подняв палец. — Если тебе вдруг понадобится помощь, то на всякий случай запомни мой телефон: 21-00-21. Запомнить проще простого: очко — два нуля — очко. Повтори.

— Очко — два нуля — очко. Хотя не думаю, что мне будет настолько плохо.

— Смотри, тебе решать. Просто я Вепрю был кое-что должен и теперь даже и не знаю, как отдать этот долг.

— Лучше всего, если бы ты его отдал стотысячными купюрами.

Славянка вышла из машины, с улыбкой помахала Павлу, осмотрелась и поднялась на крыльцо. Остановившись у самых дверей, она проводила взглядом удаляющуюся машину. "А может быть, я сглупила, — запоздало подумала Славянка. — Может, именно за него мне и надо держаться, еще неизвестно, как меня встретит этот Круглое. А что, если я ошиблась и он не захочет мне помочь?" Хотя сомневаться теперь уже было поздно, и она, трижды плюнув через левое плечо, постучала в дверь. Потом сразу же позвонила.

Дверь ей открыла высокая девушка лет двадцати двух — двадцати трёх, одетая в белую футболку с рисунком орлиной головы под высокой солидной грудью и потертые голубые джинсы с лохматой дырой над левым коленом. У неё были длинные, ниже лопаток, прямые чёрные волосы и такие же угольные пронзительные, под стать орлиным, глаза, которые выгодно контрастировали с её снежно-белым чистым лицом.

Девушка опиралась на трость. Это было так неожиданно, что Славянка на секунду опешила. Затем она сказала:

— Здравствуйте. Мне нужен Круглов, Максим Андреевич.

Девушка впустила её в дом, обвела рукой комнату, словно говоря, что всё здесь в распоряжении гостьи, а сама, прихрамывая, подошла к лестнице, ведущей на второй этаж. Опираясь на трость и одновременно придерживаясь за широкие, мореного дерева перила, она стала подниматься.

"Странная личность, — подумала Славянка, озираясь. — Интересно, кем она приходится Круглову? Дочь? Просто шлюшка? Или любовница? Да, это занятно — хромая любовница".

Она не спеша прошлась по комнате, вернее, по периметру толстого мягкого ковра (на него даже страшно было ступать в запыленных босоножках) с азиатским узором и нерешительно опустилась в мягкое, обитое черной кожей кресло. Рядом стояло такое же кресло, на спинке которого лежали "Марсианские хроники" Брэдбери, а по другую сторону приземистого столика с толстой стеклянной столешницей находился диван черной кожи.

Пожав плечами, Славянка повернулась к зеркалу.

Оно было огромным, от пола и почти до потолка, в тяжелой резной раме — хорошее зеркало, добротное, но, едва увидев своё отражение, Славянка нахмурилась. Да, выглядела она, конечно, не по высшему разряду. Впрочем, после нескольких суток пути в пыльном поезде вряд ли можно быть похожей на Золушку на балу у принца.

Тяжело вздохнув, она отвела взгляд от зеркала и подумала, оглядываясь: "Будь у меня такой дом, я бы здесь всё переделала. Здесь всё есть, не хватает одного — женского вкуса".

От мысли, которая пришла ей в голову, стало весело. "А было бы неплохо стать здесь хозяйкой. Это не так уж и сложно. Если я права и хромоножка — любовница Круглова, то это даже проще, чем может показаться. Она мне не соперница".

Посмаковать эту затею она не успела, обнаружив вдруг, что в кресле, повернутом к тихо бормочущему телевизору, кто-то сидит. Осторожно подойдя, она увидела перед собой шикарную девицу.

— Привет, — сказала Славянка.

Девушка с улыбкой глянула на нее, кивнула, но ничего не ответила. Одна ее стройная загорелая ножка была непринужденно закинута на другую. Богатые темно-рыжие волосы волнами спадали на голые плечи.

"Ещё одна шизофреничка, — подумала Славянка. — Или ещё одна любовница? О-ля-ля, а может, у него здесь гарем? Тридцать три наложницы, и у каждой отрезан язык, судя по тому, что разговаривать они тут не очень любят. Хотя какой может быть секс без языка? Это то же самое, что бифштекс без соли".

Слово «бифштекс» немедленно навело её на мысль о еде, неприятно засосало под ложечкой — был уже почти полдень, а она, если не считать стакана компота на вокзале, со вчерашнего дня толком и не ела.

С усилием прогнав мысль о еде, она вновь повернулась к девице.

— Ты кто такая?

В ответ та только безобидно хлопнула ресницами и опять расцвела ослепительной улыбкой.

"Точно шизофреничка", — Славянка уже начинала злиться на молчунью. Может, подойти и встряхнуть ее хорошенько, чтобы сползла с её чистенького личика эта выводящая из себя улыбка? Нет, не стоит. Надо взять себя в руки и перестать психовать. К тому же сюда кто-то идет…

Со стороны лестницы послышались шаги, и Славянка облегченно вздохнула: наконец-то! Разговор со знакомцем Сергея гораздо приятнее, чем созерцание это молчаливой девы.

Однако это был не Круглов, а хромоножка с подносом, на котором дымились три крошечные кофейные чашечки и стояла маленькая вазочка с шоколадным печеньем. Что ни говори, а это было очень кстати. Хромоножка поставила поднос на стол, и Славянка, не дожидаясь приглашения, взяла горячую чашечку и печенье. Села на диван.

— Спасибо, — сказала она, радуясь неожиданному угощению.

Хромоножка невозмутимо кивнула и тоже опустилась в кресло. Одну чашечку подала рыжей, а другую взяла себе. Сделав маленький глоток, она как-то странно, по-матерински, взглянула на Славянку.

— Ты и есть Ярослава Морозова? — спросила она.

Славянка кивнула. "Должно быть, действительно любовница, раз Круглов рассказал ей обо мне, — подумала она. — Но кто же тогда вторая?"

— Кстати, познакомьтесь, — хромоножка, повернувшись к рыжей, показала рукой на Славянку. — Ярослава Морозова, называет себя. Славянкой. Уверяет, что она — подруга Вепря. А это Соня, моя подруга.

— Угу, — Славянка набила рот печеньем. — А ты что, Соня, язык откусила?

Рыжая перестала улыбаться. Но хромоножка на грубость не отреагировала.

— Нет, язык у нее на месте, — промолвила она спокойно. — Она немая, если тебе так интересно.

Славянка жевать перестала.

— О чёрт, — проговорила она тихо. — Прошу прощения.

Рыжая Соня помотала головой и опять заулыбалась.

— А я — Мария, — продолжила беседу хромоножка. — Те, кому я нравлюсь, зовут меня Машенькой.

Она протянула Славянке тонкую белую ручку, и та с недоумением ее пожала. Что-то неправдоподобное было для нее в этом простом, казалось бы, жесте. "Одна хромая, другая немая, — подумала она. — Если это гарем, почему в нем одни инвалиды?"

— Ты приехала издалека? — спросила Машенька. — От тебя так хорошо пахнет поездом…

Славянка хотела ответить, что это пахнет не поездом, а потом и грязью, но вовремя остановилась. Могла получиться очередная грубость, а до встречи с Кругловым это рискованно. Бог знает какое она имеет на него влияние.

— С Чёрного моря. Я была в Сочи.

— В Сочи? — Машенька склонила голову набок. — Странно…

— Что же тут странного? — удивилась Славянка. — Город как город. Бывают и хуже.

— Да нет, просто… — Машенька сделала неопределённый жест. — В последнее время все вокруг меня только и говорят про Сочи, а тут ещё ты…

Славянка закусила губу.

— И что же вокруг тебя говорят? — небрежно спросила она.

— Так, ничего особенного… Всякую ерунду… А это правда, что ты подруга Вепря?

— Если ты имеешь в виду Сергея, то правда.

Ей совершенно не хотелось сейчас говорить на эту тему, тем более с этой незнакомой девушкой. Славянка сегодня и без того достаточно наговорилась об этом с незнакомцами. Машенька долго изучающе смотрела на девушку, но та сделала вид, что не замечает ее взгляда.

— Да, — наконец-то проговорила Машенька, — это похоже на правду.

— Что именно?

— То, что ты девушка Вепря. Он любил таких.

— Блондинок с синими глазами?

Славянка вдруг почувствовала себя обиженной. Ей было неприятно слышать, что до знакомства с ней у Сергея были другие женщины, и немало. В ней проснулся пещерный женский эгоизм, и даже то, что Сергей был мертв, не могло заглушить в ней этого чувства.

— Нет, цвет глаз и волос не имел для него значения, — сказала Машенька. — Я говорю о характере. Ему нравились вздорные и своевольные, уверенные, что с помощью своей красоты они могут перевернуть горы.

— Быстро же ты сложила обо мне мнение…

— Это нетрудно. Знаешь, почему ему нравились такие, как ты?

— Вздорные и своевольные? И почему же?

— Он умел их быстро очаровывать и превращал в своих рабынь, так что от их своеволия и следа не оставалось. Ему жутко нравилось наблюдать, как крутая телка на глазах превращалась в тихую, послушную овечку. Одно дело влюбить в себя романтическую дурочку и совсем другое превратить в такую дурочку прожжённую шмару.

— Он рассказывал тебе об этом в постели? — изо всех сил пыталась скрыть злость Славянка.

— Нет, я с ним не спала, — все с той же загадочной улыбкой ответила Машенька. — Я оказалась не в его вкусе.

— А если ты все-таки пришлась бы ему по вкусу, что тогда? Неужели отказалась бы?

Машенька засмеялась:

— А с тобой, оказывается, опасно связываться, ты умеешь защищаться. Похоже, что Вепрь не успел обработать тебя до конца. Что же ему, интересно, помешало?

— Видимо, то, что его убили.

Эта новость поразила Машеньку. Она замерла и растерянно приоткрыла рот, уставившись на Славянку заледеневшим взглядом. Трость выскользнула из ее рук и с глухим стуком упала на ковер, но она даже не сделала попытки её поймать. Прошла секунда, и застывшие черты на ее лице снова сложились в улыбку, сначала слабую и недоверчивую, но с каждым мгновением она становилась всё смелее, и скоро Машенька уже хохотала; точно так, как Павел, когда Славянка сообщила ему ту же самую новость. Но она смеялась недолго. Подняв с пола трость, вздохнула.

— Смешно, правда? — с ненавистью спросила Славянка.

— Извини, но я тебе не верю, — ответила Машенька. — Вепря нельзя убить.

Эти слова были сказаны без единой капли юмора, с полнейшей серьезностью. "Вепря нельзя убить". За прошедшие два часа Славянка дважды слышала эту фразу. Создавалось впечатление, что говорившие действительно верили в это.

— У Вепря девять жизней, — продолжала Машенька. — Четыре раза его уже убивали. Значит, осталось ещё пять. Так что не беспокойся, жив твой Серёженька и появится на сцене в самый неожиданный момент.

И вдруг она усмехнулась:

— Кстати, он не обещал, что женится на тебе?

— Обещал, — с вызовом проговорила Славянка.

— Ну-ну… Ещё кофе?

Славянка отказалась. Ей вдруг захотелось запустить чашечку, которую она до сих пор держала в руках, прямо в белое красивое личико, чтобы осколки разрезали упругую плоть, изуродовали холодные губы, превратив физиономию этой наглой хромой красотки в кровавую маску. Но она сдержалась и даже не нагрубила ей, только поставила пустую чашку на поднос и вежливо поблагодарила.

Всю вину за моральное поражение она записала на счет своего немытого потного тела. Ей почему-то казалось, что появись она здесь не в качестве жалкой замарашки, а во всей своей красе, то и разговор сложился бы иначе. "Наплевать, — подумала она. — В конце концов я пришла не к этой стерве, а к Круглову. Он знал Сергея, он мне поможет. А кстати, где же он? Что-то задерживается… Или она нарочно не сказала ему обо мне?"

— Где Круглов? — спросила она резко.

— Он говорит по телефону, не волнуйся, скоро ты его увидишь. Ему тоже не терпелось повидаться с тобой, ты весьма озадачила его своим появлением. Поначалу он решил, что ты какая-то проходимка, а сейчас почему-то засомневался.

— Да? А ты сама-то кем ему приходишься? Только не рассказывай, что ты его двоюродная племянница из Конотопа.

— Представь себе, нет. Я era жена.

Славянка удивленно уставилась на нее. Жена? Она меньше всего этого ожидала. Любовница — это ещё понятно, дочь — туда-сюда, но тоже ничего удивительного, судя по голосу, Круглову уже за сорок, и он вполне может иметь дочь двадцати с небольшим лет. Но жена… К тому же хромая…

— Что у тебя с ногой? — небрежно спросила Славянка. — Сломала?

— Сломала, — ответила Машенька. — Четыре года назад.

Наклонившись, она приподняла левую штанину и приспустила носок. Славянка охнула. Сантиметрах в двадцати ниже колена нога у Машеньки кончалась, и начинался металлический протез. Сделан он был до того искусно, что при надетом носке невозможно было распознать, какая из ног была искусственной.

— Боже мой… — только и сказала Славянка и перевела взгляд на Соню.

Та не мигая смотрела на неё.

В этот момент на лестнице послышались шаги, и Славянка обернулась. Со второго этажа спускался высокий упитанный мужчина с чуть тронутыми сединой черными волосами. Скошенный бугристый лоб блестел от пота. Большие темные глаза с кукольно длинными ресницами цепко смотрели ей прямо в зрачки и, казалось, без особого труда считывали все ее мысли. Одет он был в дорогой костюм серого цвета, сидящий на нем словно влитой, и даже с такого расстояния Славянка почуяла мягкий, довольно приятный запах незнакомого и, видимо, тоже чертовски дорогого одеколона.

Это был Круглов. Именно таким она его и представляла.

Спустившись, он открыл бар, из которого тут же послышалась механическая мелодия, и, взяв початую бутылку коньяка и рюмки, сел в кресло.

— Какие вы все у меня красавицы, — взглянув на каждую поочередно, сказал он. — Ну-ка разбирайте рюмки.

Девушки взяли, рюмки, Круглов разлил коньяк и поднял тост за женщин ("За прекрасных женщин", — уточнил он, едва все успели пригубить). Потом он закинул ногу на ногу и скрестил на груди руки. Вид у него был как у сытого, пригревшегося на солнце кота.

— Ну-с, — сказал он, — Ярослава Морозова, натворившая бед в Сочи и угробившая Вепря, что тебе от меня понадобилось?

Он был деловой человек, перед ним не имело смысла разыгрывать никаких сцен и строить из себя несчастную обиженную сиротку, с ним надо быть предельно откровенной. Все равно она уже рассказала его людям почти всю правду, поэтому Славянка решила поддержать взятый Кругловым тон.

— Мне нужна крыша, — просто сказала она. — Крыша и деньги. Хотя бы немного, на первое время.

Круглов плеснул себе еще коньяку.

— Что ты понимаешь под словом "немного"?

Нет, он определённо был деловым человеком.

— Столько, сколько вы можете позволить себе дать взаймы незнакомому человеку.

Довольно хмыкнув, Круглов выпил коньяк.

— Весёлая ты девчонка, — заметил он. — И жизнь у тебя, как я погляжу, тоже весёлая. О ваших с Вепрем делах в Сочи мне только что рассказали. Если всё это правда, можешь гордиться собой — ещё чуть-чуть, и дело бы выгорело. Интересно, сколько таких затей было до этого?

— Двенадцать, — откровенно призналась Славянка. — Даже тринадцать: во Владивостоке у меня было две авантюры.

— Авантюры? — с усмешкой переспросил Круглов. — Вот, значит, как ты называешь свои дела.

— Не называть же мне их грабежами…

— А что, разве это далеко от истины?

— Да как сказать…

Они посмеялись. Круглов предложил еще выпить. Славянка возражать не стала, а Соня отрицательно покачала головой. Машенька тоже отказалась. Поднявшись, Круглов чмокнул её в лоб, потрепал Соню по щеке и попросил их подождать его наверху.

— Я жду междугородного звонка, так что вы посидите там, пожалуйста, на телефоне, пока мы закончим здесь разговор.

— Да, конечно.

Их безропотно оставили наедине. Славянка залихватски опрокинула в рот рюмку и фыркнула. Вдруг нестерпимо захотелось в ванную. Опуститься в горячую воду с головой, чтобы был пар и много радужной пены. От этой мысли и выпитого коньяка она опьянела. Да еще и голод дал о себе знать с новой силой. "Может, заплакать? — подумала она. — Попробовать его растрогать?"

Но она отбросила эту мысль.

— Ты много наглупила, — проговорил Круглов.

Славянка послушно кивнула:

— Знаю.

— И не только в Сочи. Ты уже сегодня успела наделать глупостей. На твоем месте я бы не был столь откровенен.

— Почему?

— Смертью пахнет. Тебе повезло, что всё так обернулось. На будущее знай — никому об этом деле ни слова, договорились?

— Я понимаю, Максим Андреевич, но у меня не было другого выхода. Без денег, без крыши, без знакомых…

Она и сама понимала, что язык распускать не стоило, и удивлялась теперь, как она осмелилась рассказать обо всем незнакомым людям. Наверное, гибель Сергея подействовала на неё так сильно.

— Без денег, без крыши, — со смешком передразнил её Круглов. — В Ростове это тебя не сильно смущало.

Славянка насторожилась:

— В Ростове? Но как… Откуда вы знаете?

Круглов развел руками:

— Как видишь, не такая уж ты таинственная личность, как хочешь казаться. Стоило лишь навести справки… Но ты можешь не волноваться: дальше Ростова мне ничего о тебе неизвестно. Да и об этом я узнал по чистой случайности — ты много там наследила.

"Да, наследила я там порядочно, — подумала Славянка. — И всё-таки интересно, как он узнал? И к тому же так быстро?"

В Ростов-на-Дону она приехала в середине мая, прямиком из Волгограда, и так же, как и сейчас, не было у неё ни денег (последние гроши она истратила на билет в общем вагоне), ни знакомых. Впрочем, к жизни она относилась как к глубокому колодцу, из которого все, даже нищий, могут напиться всласть. Только к колодцу этому надо подходить со своим ведерком. Желание облапошить кого-нибудь немедленно подмывало её.

И случай подвернулся довольно быстро. Все началось с того, что около одной из гостиниц, где Славянка бесцельно околачивалась, какой-то делец в «Мерседесе» цвета белой ночи принял ее за проститутку. Как оказалось, он был германским бизнесменом и по-русски говорил вполне прилично, если не считать акцента, впрочем, довольно милого. Сидя за рулем автомобиля и глядя на нее с самым серьезным видом, он похлопал рукой по сиденью рядом с собой: садись. Удивленно оглядевшись, Славянка ткнула себе в грудь пальцем: я? Немец кивнул. Терять ей было нечего, но зато найти можно многое, и она, недолго думая, улыбаясь села в «Мерседес». Самым решительным образом положила руку ему на колено. "Здешние путаны меня разорвут", — мелькнула мысль.

— Сто марок, — сказала она. — Понимаешь? Хундерт маркен… Ферштеен?

Немца звали Рудольф. Руди Айсен. Ему было двадцать пять лет, и в Ростов он прилетел по делам торгового предприятия со странным названием "Норден Винд". В Гамбурге у него оставалась молодая жена с годовалым сыном.

Руди оказался довольно милым парнем, очень смешливым, и, как выяснилось, за Славянкой он наблюдал со вчерашнего дня. Ja, она очень красивая девушка. Ja, она ему очень нравится. Ja, он хотел бы познакомиться с ней поближе.

Что ж, поближе так поближе, нечего было два часа катать ее по городу и кормить в ресторане таким обедом, после которого хотелось только одного — поскорее заснуть. Однако одной ночи ему показалось мало.

— Я хотел бы с тобой встречаться, Ярослава, — сказал он наутро, достав бумажник. — Часто.

"За ночь по сто марок — это неплохо", — мигом прикинула Славянка. Она не знала расценок местных путан, но, исходя из собственных потребностей, это были неплохие деньги.

В голове у нее уже начинал рождаться новый план. Хороший немецкий парень Руди Айсен и не подозревал, что плывет прямо в расставленные сети. Насколько Славянке удалось выяснить, Рудольф приехал в Россию довольно давно и собирался пробыть здесь еще как минимум месяца два, так что времени у нее было предостаточно.

На пятый день план созрел окончательно. Самым сложным было должным образом обработать самого Рудольфа, но Славянка, твердо знавшая, что "ночная кукушка всегда перекукует", была уверена в себе на сто процентов. И не зря. Доведенный до любовного исступления, славный немецкий парень на пятый день готов был душу заложить, лишь бы угодить своей русской подружке. Важно было не переиграть.

— Мне нужна твоя помощь, — заявила она Рудольфу воскресным вечером, перед тем как улечься к нему в постель. — Хильфе. Помощь. Андестенд?.. То есть ферштеен?

— Когда ты не пытаешься говорить по-немецки, я понимаю лучше, — заметил Руди. — Но мне странно — чем я могу помочь? Разве у тебя есть какие-то проблемы?

"Главное, не переиграть", — еще раз осадила себя Славянка. И деловито сообщила:

— Есть. Мне нужны деньги. Мне нужно…

И тут она назвала такую цифру, что сама ошалела от своей наглости, и сразу же заговорила быстро-быстро, чтобы Рудольф не успел ей ответить категорическим отказом.

— Не пугайся, это только в рублях сумма кажется такой огромной, в марках она гораздо скромнее. Правда, я не знаю точного курса, но что-то около десяти тысяч. Ведь это не так уж и много…

— Для чего тебе такие деньги? — насупившись, спросил Рудольф.

Славянка приняла страдальческий вид:

— Не подумай ничего плохого, если бы я не оказалась в трудном положении, я никогда бы не стала у тебя ничего просить.

— Не говори так, — сказал Рудольф. — Мне для тебя ничего не жалко.

"Как же, не жалко тебе, — с трудом удерживая маску страдалицы, подумала Славянка. — Сто марок за ночь на проститутку ты тратишь с легким сердцем, а из-за каких-то десяти тысяч сразу же стал задумчивым".

— Мне надо всего десять тысяч, — жалобно попросила она. — На пару недель, не больше. Максимум через пятнадцать дней я тебе все верну, даже с процентами, если пожелаешь. Впрочем, извини, я не должна была у тебя ничего просить. Ауфвидерзеен.

Она сделала вид, что собирается уходить, но Рудольф придержал ее за руку.

— Одну минуту. У меня сейчас нет при себе таких денег, но, думаю, завтра я смогу их взять в кассе предприятия. На пятнадцать дней.

Славянка без особого труда изобразила бурную радость.

— Миленький, ты просто не представляешь, как ты меня выручил!

Она кинулась к нему в постель и устроила ему такую ночь, что на следующий день уже к одиннадцати часам он со счастливым лицом передал ей стопку дойчмарок.

— Здесь ровно десять тысяч. Но через пятнадцать дней надо вернуть.

— О чём разговор, Рудик, миленький, конечно же, я верну! — Она повисла у него на шее и обслюнявила до блеска выскобленную бритвой щёку.

Конечно же, она ничего не вернула. Ни через пятнадцать дней, ни через тридцать. В тот же день она обменяла часть марок на рубли, купила билет в купейный вагон до Сочи и отправилась на Черное море прожигать без труда доставшиеся деньги. Там она прочитала в одной из газет небольшую заметку из раздела криминальной хроники, в которой рассказывалось о молодом бизнесмене из Гамбурга, которого облапошила местная ушлая особа лет восемнадцати-двадцати. Блондинка, но наверняка крашеная. Зовут Ярослава, но имя наверняка вымышленное. К заметке прилагался её портрет, составленный со слов господина Айсена, едва взглянув на который Славянка ужаснулась ("Неужели я такая уродина?! Спасибо, Руди, данке шён, родной…") и поняла, что по этому портрету ее найти не удастся.

С Сергеем она тогда ещё не была знакома…* * *

— Значит, так, красавица, слушай меня внимательно. Жить ты пока будешь в моей городской квартире, вот тебе ключи. Горького, сто пятьдесят три, квартира шестьдесят девять. Вот тебе деньги на первое время, — он вынул бумажник. — Здесь четыре миллиона. Потом получишь ещё. Это не заем, считай, что это деньги Вепря. Я должен был ему кругленькую сумму.

"Не ты один", — подумала Славянка. А вслух спросила:

— Пятьдесят тысяч долларов?

И прикусила язык. Это говорить было необязательно. Круглов уставился на нее с неподдельным интересом.

— Это тебе Вепрь рассказал?

Она замялась:

— Да… он что-то говорил, но я уже толком не помню… Не интересовалась. Помню только, что он говорил о пятидесяти тысячах долларов.

— Странно. Что ж, ладно, почему бы и нет?

Круглов огляделся в поисках пепельницы, но не обнаружив её, стряхнул пепел прямо на пол.

— Хорошо, слушай дальше. У меня есть к тебе небольшая просьба. Постарайся хотя бы пару недель как можно реже выходить из квартиры. Не заводи никаких знакомств, особенно с мужчинами. Придется тебе потерпеть. Чтобы не было лишних осложнений. Мало ли что… Потом, если ты снова не ударишься в бега — а делать этого я тебе очень не советую, — я подумаю, как тебя выгоднее пристроить к делу.

— К какому делу?

— К хорошему, не волнуйся. С твоими данными умные девочки обычно долго в бродяжках не задерживаются. Ты ведь у нас умная девочка? Предупреждаю сразу: благодарить меня не надо. Вепрь был мне как сын, а ты, как я понимаю, была ему кем-то вроде супруги, правильно?

— Да, мы собирались пожениться.

— Ну, вот видишь, можешь считать меня своим свёкром… Что ж, кажется, это все, что я хотел тебе сказать. Да, извини, отвезти тебя на квартиру я не смогу, но здесь буквально в двух шагах автобусная остановка, пятьдесят третий маршрут. Впрочем, если хочешь, можешь поймать такси, хотя сделать это здесь довольно трудно.

— Что вы, не беспокойтесь за меня, Максим Андреевич, я как-нибудь доберусь, не маленькая.

— Вот и прекрасно. Я буду тебе изредка позванивать, может, даже навещу, правда, не могу точно сказать, когда именно. У меня сейчас работы выше головы.

Он проводил Славянку до дверей, улыбаясь, раскланялся и уже на прощание добавил:

— Не забудь, о чем я тебя просил: как можно реже показывайся на людях. Я нутром чую, что тебя разыскивают, любая случайность может обернуться против тебя.

Славянка машинально кивнула. "Первым делом залезу в ванну, — думала она, направившись по асфальтовой дорожке к воротам. — В горячую, очень горячую ванну, чтобы сошла вся грязь… А потом в постель. Спать".

Она уже не помнила, когда спокойно спала. Казалось, что это было очень давно и Сергей погиб тоже много лет назад.

Она чувствовала себя почти старухой.* * *

Мечты о горячей ванне пошли прахом — у нее попросту не хватило сил. Выпитый коньяк дал о себе знать еще в автобусе, ее укачало, и до дверей квартиры Славянка еле доплелась. Не раздеваясь, она упала на диван в маленькой уютной гостиной, скинула с себя босоножки и, подсунув под голову плюшевого медведя, одиноко восседавшего на журнальном столике, тут же уснула.

Проснулась, когда за окном уже начинало смеркаться. Славянка не сразу сообразила, где находится, и даже сердце в первый момент сжалось от тревоги, но, вспомнив все, облегченно вздохнула. Все в полном порядке, не надо ничего бояться. По крайней мере какое-то время. Ну а потом, есть надежда, что все уляжется, забудется, и тогда можно будет думать о новых авантюрах.

Потянувшись, она села на диване. Медленно, чтобы не закружилась голова, опустила сначала ноги, потом приподняла с помятого, измученного медведя голову и, наконец, взявшись за подлокотник, не спеша привела себя в вертикальное положение. Шумно зевнула, похлопав ладошкой по рту. Посмотрела на часы: двадцать два десять.

Подхватив с пола босоножки, она кинула их в прихожей у дверей, не обнаружив никакой подставки для обуви. Прошлась по квартире.

Это была обычная трехкомнатная квартира: из довольно просторного прямоугольника прихожей можно было пройти во все три комнаты, одна другой меньше, а в небольшую квадратную кухоньку вел трехметровый коридор мимо совсем уж крохотных туалета и — вот она, долгожданная! — ванной. Пол во всей квартире был паркетный, причем довольно старый. Большая шикарная кровать в спальне привела Славянку в восторг, а вот третья комната её слегка удивила — она была переоборудована под миниатюрный спортивный зал с массой всевозможных снарядов.

И ещё она обратила внимание на то, что в квартире нет пыли, даже на экране телевизора. Да и цветы в глиняных разукрашенных горшках политы совсем недавно. За квартирой, надо полагать, кто-то присматривал, странно, что Круглов не упомянул об этом. Совершенно не прельщает возможность однажды утром, идучи голой и сонной в туалет, наткнуться на соседскую старушку, поливающую цветы…

Закончив поверхностное ознакомление с квартирой, Славянка забралась в ванну. Сколько времени она мокла в горячей воде, она и сама не знала, а просто лежала, лежала, лежала, растирая радужную пену по своему несчастному телу, а когда отлежалась вволю, то, не одеваясь, на ватных ногах прошлёпала на кухню, оставляя за собой мокрые следы, и занялась обследованием холодильника. Вопреки ожиданиям он оказался почти пуст, только в дверце стояла непочатая бутылка виски да лежал на полочке маленький, высохший кусочек сыра. Удивляться было нечему — кому нужен ломящийся от яств холодильник в нежилой квартире? Открыв стол-тумбу, она обнаружила там коробку с крекерами, пачку цейлонского чая и банку сгущенного молока. Вытащив журнальный столик на середину комнаты и включив телевизор, она устроила себе вечер отдыха от мирской суеты.

Как это все-таки иногда бывает приятно — сидеть на диване в чем мать родила и, положив ноги на стол, смотреть все передачи подряд, изредка глотая из бутылки настоящий виски! Вспомнилось, как не так давно (а может быть, и тысячу лет назад) они с Сергеем точно так же сидели перед телевизором в своем маленьком пристанище на окраине Сочи и время от времени, приглушив звук — чтобы не отвлекал, — занимались любовью, счастливые и полные ослепительных надежд…

От всего этого её вскоре потянуло в сон. Переворошив антресоли, она отыскала свежее постельное бельё и скоро уже спала, мирно и крепко, без всяких снов.

— Пора! — Магистр оторвался наконец от прибора ночного видения. По его широкому бугристому лбу стекали к переносице ручейки пота.

Вепрь взглянул на часы. Потом повернул голову на юго-восток, туда, где в километре от них, гордо задрав нос, стоял на рейде "Николай Рылеев", и кивнул: "Да, пора".

Светящиеся стрелки на часах показывали начало первого. От стареющей луны кто-то голодный откусил добрый кусок, а то, что от нее осталось висеть на небесном своде, задрапировал рваным черным облаком. Все же время от времени она проглядывала, и тогда появлялась желто-ртутная лунная дорожка, которая начиналась за линией горизонта, в бесконечности, прямо напротив катера, и, не доходя до него считанных метров, проваливалась в пучину.

Безмятежное море словно в подтверждение своего имени действительно было чёрным.

Вепрь сделал знак напарнику, и они отработанными движениями принялись облачаться в гидрокостюмы. Потом нацепили акваланги, взяли протянутые Магистром ящички со снаряжением и с тихим всплеском кувыркнулись за борт.

— Не облажайтесь, мальчики, — попросил их Магистр на прощание. — Я очень на вас надеюсь.

Вода оказалась теплой и мутной. Лунная дорожка рябила теперь над самой головой, и, прикинув расположение «Рылеева», Вепрь взял от дорожки градусов шестьдесят влево и уверенно поплыл вперед. Сосунок, с загубником во рту ставший похожим на большую океанскую рыбину, устремился за ним.

Вскоре стало видно днище судна, и Вепрь приостановился. Показал жестом: "Мы на месте". Сосунок два раза подряд кивнул.

К «Рылееву» подплыли не спеша, внимательно оглядывая нависшие над ними гигантские борта. До них доносилась довольно приятная мелодия, женский смех, подогретый льющимся здесь рекой шампанским, и приглушенные разговоры. Где-то на палубе сверкали густо навешанные бусы гирлянд, и пестрая иллюминация поощряла дикую пляску света и тени. "Новые русские" развлекались как могли, нимало не заботясь о том, что случится с ними в следующую минуту.

— Я иду первым, — тихо сообщил Вепрь.

С этими словами он содрал с головы маску и утопил ее в пучине. Ласты последовали туда же. С аквалангами пришлось повозиться, но вскоре и они нырнули следом — если дело выгорит, они ему уже не понадобятся, а если нет, тем более.

Вепрь открыл свой ящичек, который все это время буйком плавал рядом с ним, извлек из него части для гарпунного ружья и в два счета собрал его. На конце гарпуна вместо зазубренного клыка торчали три кошачьих когтя. Сосунок невозмутимо плавал рядом, не глядя на своего напарника, — все было отрепетировано не один раз.

Резко сработала натянутая пружина, отправив гарпун вверх. Трос с тихим шелестом устремился туда же. Звякнув, «кошка» вцепилась в фальшборт.

— Ну и дела! — послышался сверху пьяный голос.

На фоне отдаленной иллюминации на передний план вплыл темный силуэт большой лохматой головы. Свесившись за борт, человек смачно харкнул и икнул.

— Это что? — спросила голова, обращаясь сама к себе. — Это человек за бортом, или я чего-то не понимаю?

Вепрь сквозь зубы чертыхнулся. Взявшись за трос, он вытянул свое тело из воды и, быстро перебирая руками, в два счета оказался наверху.

— Всё в порядке? — спросила голова, в упор глядя на него узкими щелочками пьяных глаз.

Вепрь перепрыгнул через фальшборт.

— В полном, — ответил он. — Спасибо, дружище, теперь я спасён.

Его кулак метнулся под левый глаз владельца лохматой головы, и тот беззвучно опрокинулся на палубу. Присев над ним, Вепрь похлопал его по лицу. В ответ послышался богатырский храп, и тогда гость огляделся.

Похоже, все было в порядке. Если его кто и заметил, то среди этого мелькания и всеобщей неразберихи не было ему, пьяненькому, никакого дела до того, кто это там копошится вдалеке от эпицентра веселья.

Вепрь вернулся к обладателю лохматой головы. Тот был невысокого роста — метр семьдесят, может быть, даже поменьше, и очень грузный. Короткая дряблая шея вся сложилась в складочку, напоминая меха аккордеона, из-под которых медленно сочился пот.

Взявшись за его мягкие липкие руки, Вепрь, пыхтя от напряжения, оттащил его в темноту за шлюпкой. Сосунок между тем, птицей взлетев на палубу, отцепил «кошку» и выбросил её вниз.

— Всё в порядке? — спросил он.

— За последние пять минут мне уже дважды задают этот вопрос, — неприветливо ответил Вепрь.

Из ящичка, который Сосунок прихватил с собой, они извлекли две аккуратные стопки одежды, два пистолета Пьетро Беретта с магазинами на пятнадцать девятимиллиметровых патронов и две радиостанции. Быстро переоделись. Гидрокостюмы и пустой ящик бросили за борт.

— Ты пройдись по палубам, — Вепрь поправил Сосунку узел галстука и слегка шлепнул его по щеке. — А я пока спущусь в бар.

Ливергант был не дурак выпить, и Вепрь прекрасно знал об этом.

Они разошлись в разные стороны.

В баре было людно. "Новые русские" не желали терять ни единого мгновения тех развлечений, что предоставлялись к их услугам на борту "Николая Рылеева". Во втором часу ночи никто и не думал отправляться в постель. Пьяны были абсолютно все, но в меру — видимо, люди боялись пропустить самое интересное, что непременно произойдет, если они выпьют сегодня лишнего. И все-таки все пили, хотя и предпочитали водке шампанское.

Войдя в бар, Вепрь бегло обвел глазами посетителей и, не заметив ничего интересного, не спеша прошел к стойке. Молодой бармен со смазливой мордашкой уставился на него взглядом законченного гомосексуалиста.

— Коньяк, — коротко сказал Вепрь и повернулся к нему спиной. Опершись локтями о стойку, он вторично оглядел зал.

Ливерганта здесь не было. По крайней мере среди танцующих. Пары медленно покачивались под грустную мелодию одинокого саксофона, кто-то при этом уже тихо дремал на плече партнёра, кто-то лениво потягивал шампанское. Оттолкнувшись локтями от стойки, Вепрь взял свой коньяк и, пригубив его, направился, лавируя среди парочек, к свободному столику в затененном углу,

Среди сидящих за столиками Ливерганта тоже не было. Не было видно и никого из его людей. Это было странно. Либо Ливергант собрал их где-нибудь в потаённом месте на очередной инструктаж (он обожал разного рода инструктажи, этот пузырек с животом едва ли не до колен), либо Магистр ошибся и его вообще нет на борту лайнера. Если это так, то для Магистра это большой прокол, потому что платить ему придется в любом случае. Ни Сосунок, ни сам Вепрь не отвечают за ошибки своего нанимателя, тем более что на данный момент проделана колоссальная работа. Впрочем, пока еще не все потеряно. Надо искать

Вепрь одним глотком допил коньяк. "С чего начнешь? — спросил он сам себя. — От Сосунка тоже нет никаких сигналов, значит, и на палубе Ливерганта не видать. А может, он просто налакался и спит в своей каюте? Тогда где же она, его каюта?.."

Он сделал официантке знак, чтобы ему принесли ещё коньяку, и прилепил к губам сигарету. Щурясь, стал вглядываться в лица окружающих, пытаясь представить их в роли участников последней разборки двух ведущих сочинских бандитских группировок, однако таких не нашлось.

"Ливергант потерял бдительность? — подумал Вепрь. — Или уверен в своей безопасности?"

Ни то ни другое наверняка. Бдительность он не терял никогда, даже будучи действительно в полной безопасности. Даже напившись до беспамятства. А тем более не стоило терять ее сейчас, когда вовсю развернулась эта заварушка вокруг чемодана с начинкой из десяти миллионов долларов.

Он вспомнил о деньгах и поморщился. Вспоминать об этом было не очень приятно, вернее, очень неприятно. Потому что мысль эта сразу же цепляла за собой целый хоровод других, и в конце концов всплывало воспоминание о начале событий.

О том, как они со Славянкой ограбили Магистра в центре, средь бела дня, как скрывались от начавшейся на них охоты, и как печально это кончилось. Единственное, что радовало Вепря, он вовремя успел отправить Славянку подальше от всей заварушки. Не беда, что он потерял ее из своего поля зрения, — это временно, он обязательно найдет. Печально совсем другое: он слегка переиграл и позволил Магистру вогнать себе в грудь несколько граммов свинца калибра 9 миллиметров.

Это было больно. Очень больно. Настолько, что он даже молил Бога о смерти. Но Господь, к счастью, и в этот раз обошелся полумерами. Он просто лишил Вепря на какое-то время сознания, а возможно, и ввёл в состояние клинической смерти — иначе Вепрь просто не мог объяснить себе тот факт, что Магистр, получив обратно свой чемодан и собственноручно пристрелив похитителя, не смог отличить его от мертвеца.

Удача, как всегда, улыбалась Вепрю. Он быстро пришёл в себя, наскоро перевязал истекающую кровью рану полой рубахи и направился в резиденцию Магистра с единственным желанием — пристрелить старика. Никто не сможет помешать его планам, даже трехметровый забор вокруг поместья и охрана с автоматами Калашникова на боевом взводе.

— Ну что, старик, ты готов? — спросил Вепрь, оттянув затвор своего «ТТ» и направив ствол Магистру в голову. — Сейчас ты умрёшь, старик…

Эта перспектива Магистра совершенно не испугала. Наоборот, он встрепенулся и расцвел в улыбке.

— Фу-ты чёрт! — сказал он, промокнув лоб носовым платком. — Ожил всё-таки мальчишка… Слава тебе, Господи! Ты-то мне и нужен.

Это уже становилось интересным.

— И часто с тобой такое бывает, старик? Что ты сперва стреляешь, а потом начинаешь испытывать жгучую надобность в этом человеке?..

— Крайне редко, Вепрь, дружок. Только когда я дважды наступаю на одни и те же грабли…

— Только не говори мне, что у тебя снова спёрли этот чемодан.

— Что же делать, если так оно и случилось? Слушай, Вепрь, в нем было десять миллионов долларов, как ты знаешь. И я предлагаю тебе половину, если ты вернешь мне этот чемодан в целости и сохранности.

Вепрь не стал интересоваться, откуда взялась вдруг такая щедрость, понимая, что искреннего ответа ему всё равно не дождаться. Впрочем, пять миллионов долларов хорошая сумма, чтобы работать без всяких вопросов и не спрашивать, что же ещё за ценность такая (помимо денег, разумеется) скрывается под пластиковой крышкой чёрного чемоданчика.

Поэтому Вепрь и сидел сейчас в сумрачном баре на борту гигантского океанского лайнера, высматривая среди посетителей того, кто, по мнению Магистра, был повинен во вторичной пропаже его чемодана…

За спиной у него послышался шум, словно в ночном курятнике спящая квочка сорвалась с насеста и в панике закудахтала, испуганно хлопая крыльями. Впрочем, глупая наседка быстро разобралась что к чему, вскарабкалась обратно на свой насест и притихла, лишь время от времени продолжая возмущенно вскрикивать.

Вепрь через плечо глянул назад. У входа в бар, в темных костюмах, теряясь на фоне темных гардин, два удивительно похожих друг на друга парня с кабаньими рылами и с кабаньей щетиной, осторожно поддерживали под белы рученьки вдрызг пьяную красотку с волосами цвета червонного золота. Красотка упрямо отпихивала от себя их мощные, пытающиеся быть нежными руки.

Лет ей было, наверное, около двадцати, впрочем, может, и больше — определить мешал сумрак в баре. А через несколько секунд Вепрь уже узнал ее, и теперь знал наверняка, что женщине этой ровно двадцать лет, что празднует она здесь свой день рождения и что зовут ее Лиза. И ещё он понял, что Магистр не ошибся и Ливергант находится где-то здесь, на судне.

Мысленно усмехнувшись, Вепрь быстро продумал свое дальнейшее поведение и поднялся из-за стола. Оттолкнул от себя пустую рюмку. Бросив так и не зажженную сигарету в пепельницу, он торопливо направился к выходу.

— Лизавета Аркадьевна! — закричал Вепрь, подойдя к беспокойной квочке и не обращая внимания на насторожившихся телохранителей. — Ба-а, вот свела судьба! А вы с каждой нашей встречей все хорошеете, однако я сразу же вас признал, — он игриво погрозил ей пальцем. — А что мы здесь с таким усердием отмечаем?

Тут Вепрь хлопнул себя ладонью по лбу.

— Бог мой, как же я мог забыть?! Конец августа! Премного извиняюсь, Лизавета Аркадьевна, память ни к чёрту… Конечно же, с днем рожденьица вас и прошу принять мой небольшой-с подарок…

Вепрь снял со своего пальца перстень с огромным бриллиантом и вложил его в ручку тупо уставившейся на него женщины. Ее телохранители тоже изумленно глядели на него, но Вепрь улыбался.

Ход с перстнем был довольно рискованным. Он был хорошо знаком Ливерганту, и, если сейчас хоть что-нибудь пойдет не так, как задумал Вепрь, вся операция будет провалена. Однако ничего другого не нашлось, а оставить даму без подарка, имея на пальце такую прелесть, не соответствовало правилам людей того круга, которым он сейчас пытался подражать.

— О-о, милая моя, я вижу вы малость перебрали, — Вепрь придержал даму за талию, потому что у той вдруг подкосились ноги и всё с той же глупой улыбочкой она стала опускаться на пол.

— Ничего страшного, ребята, — сказал он кинувшимся ему на помощь двум телохранителям. — С ней такое иногда случается, я провожу её до каюты.

— Никогда с ней такого не случалось, — огрызнулся один из телохранителей, отталкивая Вепря. — Мы сами её проводим.

Они недоуменно переглядывались, словно спрашивая друг у друга: "Что это происходит сегодня с нашей стервой?"

И только Вепрю всё было понятно. Если человека умело ткнуть пальцем в определённое место, он почти наверняка потеряет сознание. Не в правилах Вепря было отрабатывать свои навыки на женщинах, но необходимость заставила сделать это.

Когда громилы вынесли женщину из бара, Вепрь кинулся в туалетную комнату, вытолкнул оттуда какую-то пьянь, достал радиостанцию и вызвал Сосунка. Тот ответил немедленно:

— Да, босс?

— Пулей несись к бару, увидишь двух горилл, которые несут пьяную бабу. Мне нужен номер каюты, в которую они ее затащат, понял?

Не спеша вымыв руки, Вепрь причесался перед зеркалом и вышел из туалета, едва не споткнувшись о ту самую пьянь, лежавшую у дверей в луже блевотины. Выпив еще рюмку коньяка, он покинул бар.

На палубе было шумно. Он с трудом отвязался от виснущей на нем полуголой девицы лет пятнадцати и, едва не получив по носу от какого-то осатаневшего очкарика, удалился к фальшборту. Закурил, наблюдая, как очкарику помогают подняться на ноги и пристают с расспросами.

Через несколько минут из сумрака по правую руку вынырнул Сосунок — пиджак расстегнут, галстук болтается где-то за спиной. Однако, увидев Вепря, он тут же замер, привел себя в порядок и, сделав ему знак рукой, снова нырнул в сумрак. Вепрь последовал за ним, догнав его только у дверей каюты номер тридцать.

— Здесь, — указал Сосунок.

Вепрь похлопал его по плечу и отодвинул в сторону.

— Дверь не заперта, — сообщил напарник.

Вепрь кивнул и прислушался. В каюте было тихо. Приоткрыв дверь, они проникли внутрь,

— Возьми фонарик, — прошептал Сосунок.

Вепрь нащупал в темноте его руку, но в эту секунду в каюте вспыхнул свет.

— Ладно, джентльмены, давайте ненадолго оставим эту игру в джеймсов бондов. Только без припадков, договорились?

Голос был настолько хорошо знаком, что не пришлось даже поворачивать голову, чтобы выяснить, кто это. Вепрю оставалось только усмехнуться, однако Сосунок, который знал Ливерганта по фотографиям, дёрнулся, но был тут же оглушён и брошен на пол.

— Глупенький, — Ливергант мыльным пузырьком выплыл на передний план. — Сосунок — он и есть сосунок. Но вы-то, Сергей Алексеевич, как вы-то могли подумать, что я вдруг окажусь глупее вас? Вы же меня хорошо знаете. Или всё-таки не настолько хорошо? А, Сергей Алексеевич? Может, вы предпочитаете, чтобы я называл вас Вепрем?

— Целиком на ваше усмотрение, Аркадий Данилович, — вежливо ответил тот.

— Вот и прекрасно, я рад за вас, очень рад. Можно, я задам вам один нескромный вопрос?

— Ради Бога.

— Объясните, зачем все-таки вы забрались в каюту моей дочери? Дело ведь не в деньгах?.

— Конечно, нет, Аркадий Данилыч. Не в деньгах. В чемодане.

— Замочить его, падлу, — раздался из-за спины чей-то грубый голос. Видимо, один из охранников, да еще новенький, иначе он предпочёл бы помолчать.

Вепрь не спеша повернулся. Точно, охранник. Незнакомый. Землистый цвет лица, черные кучерявые волосы, длинные черные усы. Глаза навыкате с мутными, желтоватыми белками. Автомат на боевом взводе. Горец, надо полагать, горячий. В общем-то, симпатичный человек, досадно будет, если придется его убить.

— Помолчи, Ахмет, — взмахнул Ливергант рукой и снова обратился к Вепрю:

— Вы считаете, что я вас боюсь, Сергей Алексеевич?

— Что вы, как можно. Почему вы должны меня бояться?

— Ну-ну, не скромничайте, вас многие боятся. Потому-то Магистр вас и нанял, ибо понял, что вас лучше иметь в друзьях. Говорят, он вас убил, когда поймал со своими деньгами… Вернее, теперь уже с моими деньгами.

Вепрь поправил его:

— Он пытался меня убить. Но вы же знаете, как сложно это сделать.

— Да, знаю, Сергей Алексеевич. Поэтому даже и пытаться не буду. Я даже ничего не сделаю этому мальчику, — Ливергант кивнул на лежавшего на полу Сосунка. — Я просто скажу вам пару дружеских слов…

Он подошел к стоящему в углу холодильнику, открыл его и извлек оттуда бутылку настоящего шотландского виски, уже наполовину пустую.

— По рюмочке, Сергей Алексеевич?

— Знаете, не откажусь.

— Вот и правильно. Вот это по-нашему.

Ливергант наполнил рюмки. Они выпили.

— Вы собирались сказать мне пару дружеских слов, — напомнил Вепрь.

— Да, хотел. Вы давно знакомы с Лизой?

— Да как вам сказать… собственно, мы с ней незнакомы вовсе. Она меня сегодня видела впервые. Что касается меня, то недели три назад мне показал её на пляже один мой знакомый. А я со своей стороны навёл справки.

— Хм-да. Я понимаю. Хотя справки ваши — сущее барахло по сравнению с той правдой, которую вам надлежит знать. В любом случае вы очень рисковали, Сергей Алексеевич, когда подарили ей свой перстень.

Они одновременно повернулись к кровати, на которой в вечернем платье и туфлях, уткнув голову в подушки, лежала мертвецки пьяная Лизанька Ливергант. Она отчаянно сопела. Отец помог повернуться на бок и, взбив подушки, накрыл голые ноги измятым покрывалом. Наклонившись, чмокнул дочь в обиженно надутую щёчку.

Это не было игрой на публику, Ливергант в самом деле, судя по слухам, безумно любил свою дочь и жену. Вепрь верил этим слухам — иначе зачем бы тот повсюду таскал за собой обеих?

— К делу, — Ливергант резко отвернулся от дочери. — Ахмет, проводи товарища, — он кивнул на Сосунка, — в какое-нибудь надёжное место. Мне с Сергеем Алексеевичем надо поговорить на серьёзную тему.

Горец «кивнул» стволом автомата и звонким шлепком выпроводил Сосунка из каюты. Второй охранник, уперев автомат прикладом в бедро, вопросительно уставился на Ливерганта преданными глазами и, получив одобрение, оставил своего хозяина один на один с его закадычным врагом.

Ливергант достал из коробки сигару, откусил кончик и шумно её раскурил.

— Я хочу познакомить вас со своей супругой, Сергей Алексеевич, — заявил он, покончив с этой процедурой.

Вепрь искренне удивился, но вида не подал.

— Между нами, девочками, Аркадий Данилович… Зачем вам это?

— Не мне. Вам, Сергей Алексеевич, вам. Уверяю вас, вы ещё останетесь мне благодарны. А уж после этого мы сможем спокойно поговорить о том, стоит ли вам продолжать работать на нашего жалкого старичка Магистра. С вами вместе, Сергей Алексеевич, мы сможем ой какие великие дела вершить!

И он дружески подмигнул Вепрю. Тот насторожился — это у Ливерганта получилось вполне правдоподобно. Он сиял, как начищенный пятак. Похоже было, что он чертовски доволен собой.

Они вышли из каюты, оставляя у себя в кильватере дорожку табачного дыма, прошли немного вперед по узкому коридорчику и вскоре остановились у дверей другой каюты.

— Здесь, Сергей Алексеевич. Одну секунду…

Ливергант костяшками пальцев трижды стукнул. Глянув на Вепря, заговорщицки ему улыбнулся.

— Входите, открыто, — отозвался женский голос.

Ливергант распахнул дверь;

— Прошу вас, Сергей Алексеевич:

Чувствуя себя не совсем уверенно, Вепрь шагнул через порог.

У высокого трюмо подле иллюминатора, на квадратном, обтянутом велюром пуфике сидела разодетая женщина с белым холодным лицом. В ушах её блистали бриллианты. Держа перед глазами зеркало, она осторожно водила кисточкой по чёрным дугам ресниц. Не отрываясь от своего дела, она покосилась на вошедших и улыбнулась:

— Проходите, Сергей Алексеевич, не стойте в дверях, это надолго.

В глаза бросилось сходство женщины с дочерью. Хотя что здесь премудрого? Но… она чертовски напоминала…

Вепрь встал как вкопанный. Кого она напоминала, он понял, когда увидел в зеркале своё растерянное отражение.

— Думаю, вопросов нет, — довольным голосом произнес за спиной Ливергант. — Вернее, их появилась масса, но все они не ко мне.

Он бесшумно покинул каюту.

Женщина закрыла баночку с тушью и, поставив её на трюмо, часто моргая, уставилась на Вепря. Тот почувствовал, как по виску скатилась капелька пота.

Он медленно подошёл к ней, придвинув стул, сел рядом. Растерянность уже прошла, мысли снова стали ясными. Он поймал себя на том, что широко улыбается.

— Ну, здравствуй, — сказал он, хлопнув себя по коленям. — Можно сказать, доброй ночи… Нет, как ловко он это провернул! — Вепрь покачал головой. — Ну, как у тебя дела, мама?..* * *

На улице было морозно и темно, ветер завывал, поднимая с твердого наста колючую снежную пыль, и, свивая ее в мутный смерч, настойчиво стучался в заиндевелые стёкла.

Под толстым пуховым одеялом было тепло и уютно, вылезать не хотелось дьявольски, хотя радио на кухне пропикало восемь утра уже минут десять назад.

В комнату снова заглянула мама.

— Сергей, поднимайся немедленно, — сказала она раздраженно. — Я из-за тебя на работу опоздаю, а ты опоздаешь в школу. Давай вставай скорее, завтрак остывает.

Не «Сереженька» и даже не «Сережка», а «Сергей». Значит, мама в самом деле опаздывает. Через минуту она зайдет в комнату, сдернет одеяло и поставит на ноги как миленького. А снаружи холод собачий, стоит только откинуть одеяло, как вмиг покроешься гусиной кожей и начнешь трястись, клацая зубами.

И в школу так не хочется! На улице минус сорок, да ещё ветер, кидающий в лицо жгучий снег. Он забирается в шубу, просачивается в валенки, а до школы идти минут десять…

"А может быть, у меня болит зуб?" — вдруг подумал он. Но сразу же отогнал эту мысль прочь: до больницы еще ближе, чем до школы, и у мамы там знакомый стоматолог, дядя Ваня Филипьев из десятой квартиры. Угодить к нему в кресло совсем не улыбается.

"У меня болит голова, — внушил он себе. — Болит горло, и я охрип. У меня температура".

— Сергей, ты что, ещё не встал?! — это опять мама. — Я предупреждала тебя… Ну-ка быстренько вставай, пока я ремень не взяла.

— Ма, я, кажется, заболел, — хрипло произнёс он. И напрягся, ожидая маминой реакции. Серёжка учился в первом классе и подобных финтов ещё не выкидывал.

Мамина реакция была неожиданной. Что-то прошептав, она вышла из комнаты. Сережка прислушался. Мама в прихожей разговаривала с отцом. Вернее, говорила только мама.

— Иди разбирайся сам со своим сыном, — зло говорила она. — У меня уже нет времени с вами возиться. Один на больничный ушел, второй тоже срочно заболел… Займись ребенком, хватит в книгу пялиться. Целыми днями читаешь, не надоело ещё?

Послышался скрежет застегиваемой на сапогах «молнии», открылась и снова захлопнулась входная дверь. На секунду стало совершенно тихо, даже ветер за окном перестал завывать. Потом скрипнули половицы, дверь в комнату приоткрылась, на полу появилась полоска света из прихожей. Папа спросил:

— Ты не спишь?

— Нет, не сплю, — ответил Серёжка. Нормально ответил, не хрипя и не скуля.

— Ты правда заболел?

— Не-а… Просто в школу неохота.

Серёжка вытащил голову из-под одеяла и посмотрел на отца. Он прошел в комнату, прикрыл за собой дверь и сел на кровать.

— А я вот правда заболел, — сказал он грустно.

— Я знаю, — вздохнул Серёжка.

У отца был бронхит, и он уже вторую неделю сидел дома. Сначала его хотели положить в больницу, потом выяснилось, что мест нет, и тогда знакомая докторша, тетя Рая Филипьева, вызвалась колоть ему уколы на дому.

— У вас сегодня контрольная? — поинтересовался папа.

— Нет. Просто не хочется идти и всё.

— А я не ходил только на контрольные. Принципиально. Не на все, конечно, а выборочно, когда считал, что данная работа недостойна внимания такого великого математика, каким я себя считал.

Серёжка хихикнул:

— Ты был великим математиком?

— Я считал себя великим математиком, — поправил папа. — Это не одно и то же. Но вообще-то в точных науках я был весьма подкован… А может, мы с тобой чайку попьем, как ты к этому относишься?

— С вареньем?

— С клубничным… Если ты, конечно, напечешь блинов.

— Я бы напёк, — сказал Серёжка, — да у нас нет масла, а в магазин я не пойду.

— Почему?

— Я ведь болею, ты что, забыл?

— Ах да… А мы у соседей займем. Много надо?

— Да нет, не очень. Совсем маленечко.

— Тогда я сбегаю к Серосовиным, а ты заправляй постель и одевайся.

Он снял со спинки стула Серёжкину одежду и бросил её на кровать.

Через полчаса они уже сидели на кухне и пили горячий чай из огромных кружек. На тарелке ароматно дымилась в два пальца толщиной стопка блинов, а в вазочку было налито клубничное варенье, в которое они поочередно макали блины. На столе перед ними стоял маленький сторублевый телевизор с крошечным экранчиком, на котором суетились и что-то там пищали миниатюрные чёрно-белые фигурки.

Потом они затеяли генеральную уборку квартиры. Перемыли полы и посуду, папа пропылесосил, а Серёжка надраил хрусталь и поставил кипятиться шприцы, потому что скоро должна была прийти тетя Рая Филипьева делать уколы. Потом, с чувством выполненного долга усевшись на диван, решили перекинуться в карты.

Когда пришла тетя Рая, битва в покер была в разгаре.

— Быстренько, миленькие мои, быстренько! — шумела тетя Рая. — Мне надо ещё успеть разогреть плов и пообедать!

От неё пахло морозом, мокрым снегом и больницей. Под усыпанной снегом шубой у неё был белый халат и два свитера.

— Давай, Алексей, готовься. Серёжка, неси шприцы. А ты, кстати, почему не в школе? Филонишь? Мой дуралей тоже сегодня не пошёл. Горло, кричит, болит, ухо стреляет и температура высокая. Я ему поставила градусник, потом захожу, а он его об одеяло натирает. Ах ты, балбес, говорю, ну-ка сейчас же вставай и шуруй в школу! А потом подумала и махнула рукой — чёрт с тобой, сиди дома. На улице мороз страшенный, ветрище, не дай Бог и вправду прихватит.

Сделав укол, тетя Рая ушла домой обедать. Наигравшись в карты, они тоже пообедали вчерашним борщом, дружно выпили по кружке молока и решили вздремнуть.

— Надо позвонить маме на работу, — вспомнил Сережка, забираясь под одеяло. — Пусть на обратном пути купит масла. Надо же отдать Серосовиным…

Папа провёл рукой по его волосам.

— Мама сказала, что сегодня задержится, — сообщил он. — У неё много работы.

— Всё равно надо позвонить…

— Позвонишь. Спи.

Проснувшись, он первым делом подбежал к окну и раздвинул шторы. Термометр за стеклом показывал тридцать пять градусов мороза. Ветер стих, и все на улице было белым и застывшим, только искры плясали на снегу, отражая лучи низкого дремлющего солнца, замершего в безоблачном небе. Где-то похоронно загудел невидимый реактивный самолёт, разом поглотив все остальные звуки, и стало словно бы даже темнее. Как всегда, от самолётного гула у Серёжки неприятно сдавило грудь. Задернув шторы, он быстро отошёл от окна.

— Я тоже не люблю этот звук, — услышал он и повернулся. За спиной стоял папа с книгой в руке: он, видимо, услышал шуршание раздвигаемых штор и заглянул сюда.

— Действительно мерзкий звук, правда? — подойдя к окну, папа опёрся о подоконник рукой. — От него всё внутри леденеет, а когда он стихает, словно из глубины выныриваешь и начинаешь удивленно озираться, как будто ищешь кого-то… Не знаю, может, это только у меня такое ощущение?

— У меня тоже, — отозвался Серёжка. Растёр пальцами слипающиеся глаза. — Пойду позвоню маме, — сказал он. — Пусть купит масла, надо же Серосовиным отдать.

Трубку на том конце провода сначала долго не брали, а потом подняли, но говорили куда-то в сторону. Наконец женский голос сказал:

— Да, слушаю…

Это была не мама. Серёжка знал ту женщину — он не однажды был в маминой конторе и знал многих.

— Здравствуйте, тетя Вера. А маму можно?

— Это ты, Серёженька? Здравствуй-здравствуй. А она уже ушла, мутер твоя, отпросилась сегодня пораньше. А ты что хотел, Серёжа?

— Да нет, тёть Вер, ничего. Мне мама была нужна.

— Ушла-ушла, уже минут сорок как ушла. Должна уже быть дома…

— Ничего не понимаю. — Сережка недоуменно посмотрел на отца. — Тетя Вера Ложкина сказала, что мама уже давно ушла, а тебе мама сказала, что сегодня задержится…

— Да, в самом деле странно, — опустил почему-то глаза папа. — Наверное, обстоятельства изменились и у мамы какие-то срочные дела. Ты ведь знаешь нашу маму. Вот, помнишь, и в прошлый раз… — начал он и осёкся, закусив губу.

Про какой "прошлый раз" он хотел сказать, Сережка так и не понял.

— Там по телевизору какое-то кино детское идёт, — замялся отец. — Интересное, про браконьеров. Пошли посмотрим?

В его голосе чувствовалась напряженность, но Сережка не обратил внимания. Услышав про фильм, сын кинулся в комнату и упал на диван перед телевизором. Он не видел, как отец рукавом рубашки вытирает пот со лба.

…Мама пришла около восьми вечера. Остановившись на лестничной площадке поболтать с соседкой, она смеялась и что-то громко рассказывала. Сережка понял, что у неё сегодня хорошее настроение. Войдя в квартиру, она в сапогах прошла на кухню и водрузила на стол сумку с продуктами. Сережка моментально подбежал и засунул в сумку нос. Там лежал пакет картошки и обмороженная курица.

— Ох, замаялась я сегодня, — сняв шапку, мама встряхнула ее над раковиной. Крупицы снега посыпались, как песок. Мама расстегнула дубленку, размотала шарф и устало опустилась на табурет. С сапог на пол падали подтаявшие кусочки снега, на глазах превращаясь в маленькие лужицы.

— Устала как собака. — Облокотившись о стол, мама прикрыла глаза. Вид у нее и в самом деле был очень усталый.

— Что, работы было много? — поинтересовался незаметно появившийся в дверях папа. Он встал, оперевшись плечом о косяк, и скрестил на груди руки. Вид у него почему-то тоже был усталый.

— Много, — ответила мама, не открывая глаз. — А что ты хотел, в самом деле, — всё-таки конец года. Целый день не разгибалась.

— Угу, — кивнул папа, а мама вдруг открыла глаза.

Серёжке стало неуютно, будто родители в одну секунду стали для него чужими людьми.

— Ой, мамуля, — обняв маму, он прижался к пушистому свитеру. — А я ведь днём звонил к тебе на работу. Хотел сказать, чтобы ты купила масла. Мы с папой пекли блины и заняли не много масла у Серосовиных.

— И что? — как-то сипло спросила мама.

— Ничего… Тетя Вера Ложкина сказала, что ты минут сорок как ушла и уже должна прийти домой… Где ты так долго была, мама?

В следующую секунду он, испуганно зажмурившись, лежал на полу, и ушибленное о стол плечо с каждым мгновением болело всё сильнее. Мама стояла над ним большая и грозная.

— Вы что — слежку за мной устроили?! — визгливо закричала она. — Может, вы уже и шпиона за мной приставили?! — она повернулась к папе. — Сам придурок, так ещё и ребёнка обучаешь!

— Мамочка, не надо, — захныкал Серёжка.

— Что не надо?! — еще громче и визгливее закричала та. — А за родной матерью следить надо?! Я тебя научу свободу любить, мерзавец такой!

Мама несколько раз сложила свой шарф и с размаху ударила Сережку по спине. Потом еще и еще раз, потом по лицу. Шарф был мокрый от снега и очень холодный. Больно не было, просто стало нестерпимо обидно, и слезы хлынули из глаз сами собой.

— Мерзавец, маленький мерзавец!

Мама замахнулась ещё раз, но опустить руку не успела. Папа схватил её за запястье.

— Прекрати немедленно! — гаркнул он. — Нечего на ребёнке свою злость вымещать… Серёжка, иди в свою комнату, успокойся.

Сын, всхлипывая, вышел из кухни. Мама рванулась было за ним, но папа руки её не выпустил, и она остановилась как вкопанная.

— Задержись, — сказал папа. — Мне надо с тобой поговорить…

В комнате Сережка сел возле кровати на колени и, уронив голову на одеяло, продолжал тихо плакать. "За что она со мной так? — думал он, всхлипывая. — За что? Ведь я ничего не сделал. Я даже не сказал ничего плохого, а она… шарфом по лицу".

О чём родители говорили на кухне, он не знал, слышно было только, что разговор идёт на повышенных тонах и говорит в основном папа. Потом голоса перенеслись в прихожую, сделались еще громче. Потом неожиданно наступила тишина. Всего на секунду. Вслед за этим мама отчетливо выкрикнула:

— Ну и чёрт с тобой! Плевать я на вас хотела!

Оглушительно хлопнула дверь. Удаляясь, зацокали по лестнице каблуки сапог.

Папа вошёл в комнату, сел на пол рядом с Серёжкой и потрепал его по волосам.

— Ты уже не плачешь?

— Мама ушла совсем?

— Нет, — ответил папа. — Она вернётся.* * *

За окном слышалось гудение автомобильных сигналов и ворчание моторов. В загадочной последовательности мигали огни фар и стоп-сигналов, шурша и сыпя искрами, проносились по площади Ленина полупустые троллейбусы. Гостиница «Сибирь» уже начинала забывать про дневную тишину и приступала к своей вечерней жизни с гомоном и шумом — её самый большой в городе ресторан стремительно наполнялся, люди много пили, ели и смеялись, однако в номере люкс на третьем этаже царила тишина, только ложечка тихо звенела по стенкам чашечки, размешивая в крепком кофе сахар.

Наконец Светлана устала от молчания.

— Мне жалко их, — сказала она, сделав крошечный глоток. — Поначалу убить была готова, а теперь вот стало жалко. Причём не столько Серёжку, сколько его самого. А вообще-то я сама сглупила, не надо было мне срываться, кричать, шарфом махать этим дурацким. Можно было соврать что-нибудь, дескать, так, мол, и так — он бы поверил. Он всему верит. Мало ли где я могла быть, правда? По магазинам ходила, а потом подругу встретила — тысячу лет не виделись, зашли к ней, поболтали. Не заметила, как время пролетело… А впрочем… Я и не хотела врать. Я и Серёжку-то ударила, чтобы Алексей разозлился, вытряс из меня наконец всю правду…

— А он, значит, не вытряс, — сжав в карманах кулаки, заметил Аркадий. — Значит, он не мужчина. Я бы вытряс. А вот сына ты зря ударила, детей вообще бить нельзя.

— Да я и не била его! — вскинулась Светлана. — Подумаешь — пару раз шарфиком шлёпнула!

— Шарфиком? — задумчиво переспросил Аркадий. — Он колючий, мокрый, тяжелый от воды… И в лицо… Нет, и шарфиком тоже нельзя. Нехорошо это. Серега у тебя хороший парень.

Она махнула рукой:

— Ты же его совсем не знаешь, как ты можешь судить?

— Ребёнок есть ребёнок. А вообще-то меня это мало интересует. Я хотел бы знать, что ты всё-таки решила?

Она надолго замолчала. Отпила кофе, поморщилась, добавила еще ложечку сахара и вновь стала размешивать. Аркадий терпеливо ждал, пожевывая фильтр сигареты.

— Не знаю, — наконец проговорила она. — Ещё ничего не знаю. Это только кажется, что так легко всё бросить, обо всем забыть, уехать чёрт знает куда. А как сказать им, что я решила их бросить? Как объяснить Серёжке? Или, может быть, ты хочешь взять его с собой?

Аркадий нахмурился.

— Ты должна сделать выбор сама, — ответил он. — Ни на что подталкивать я тебя не буду. Ты только пойми, я беру тебя не на время, не для того, чтобы отдохнуть в Сочи. Я беру тебя навсегда. Решать тебе. Учти, времени у тебя осталось мало. Через две недели я уезжаю к родне в Астрахань, а потом — Сочи, Прага, Берлин и вся Европа. Выбор за тобой.

Он подошел к ней, присев у ее ног, поцеловал сложенные на коленях руки.

— Я нанижу бриллианты на эти пальчики, — прошептал он, по очереди целуя каждый палец.

— Мне не нужны бриллианты, — ответила Светлана. Она видела, что Аркадий начинает возбуждаться, и ей захотелось немного пококетничать.

— Зато мне нужна ты, — судорожно задышал он. — Я всегда мечтал усыпать свою жену алмазами.

— Я ещё не твоя жена…

— Ты будешь ею!

Он вдруг вскочил, подбросил её, как куклу, легко поймал на руки и швырнул на постель.

— Здесь тепло, — он рывками развязывал галстук. — Тебе не нужна кофта и эти идиотские джинсы. Я вообще не переношу на женщинах штаны. Я люблю платье.

— Посмотрела бы я, как бы ты заговорил, если бы на тебя в сорокаградусный мороз напялили платье. Здесь тебе не Сочи, это Сибирь…

Разговор происходил шепотом, Светлана медленно раздевалась. Потом Аркадий упал на постель рядом с ней, сгреб в объятия и, уткнувшись в ее шею, замер. Она почувствовала, как он покусывает ей горло. Запустив пальцы в его шевелюру, она закрыла глаза. Постепенно он сползал все ниже, не оставляя на шее и груди нецелованного места. Тогда она принялась расстегивать пуговицы на его рубашке…* * *

Он отвёз её домой, когда была глубокая ночь. Чёрная дорога петляла между черными домами, а с темного неба валил черный снег. Мороз к ночи заметно отпустил, видимо, устал за пять дней, да и ветра уже не было, так что снег падал медленно и важно, большими ленивыми хлопьями.

Аркадий проводил её до подъезда и поцеловал на прощание. Она отстранилась и посмотрела на возвышающуюся над ней громаду дома. Было очень тихо.

— Никто не видит, — успокоил он. — Все уже давно спят. Нет освещённых окон, кроме одного на третьем этаже.

— Это моё окно.

Его глаза расширились. Он посмотрел на нее удивленно, перевёл взгляд на окно, потом снова на неё. Светлана со вздохом развела руками:

— Он ждет меня. Я пойду.

Она повернулась и зашла в подъезд, но не успела за ней захлопнуться дверь, как он крикнул:

— Ты подумай! Хорошенько подумай! У тебя осталось две недели!

Светлана не ответила. Открыв своим ключом дверь квартиры, она молча разделась и прошла на кухню. Алексей мирно дремал за обеденным столом, уперевшись лбом в кулак. Она села рядом. Несколько минут сидела не двигаясь, затем осторожно дотронулась до его плеча. Муж моментально проснулся, поднял голову и уставился на нее сонными глазами. Светлана схватила его руку и прижала к груди.

— Лёшенька, прости, — всхлипнула она. — Миленький мой, прости, это я во всем виновата, я просто дура у тебя… Извини меня, ладно?

Алексей тяжело вздохнул. Ни слова не говоря, включил самовар, а когда тот подогрелся, налил чай. Две чашки.

Молча они выпили чай. Глядя перед собой, Алексей вымыл чашки и ушел в спальню. Светлана приняла душ, тщательно осмотрела себя и только затем последовала за ним.

Положив подушку под спину, Алексей полусидел в постели. Над головой горел ночник, источая мягкий жёлтый свет. Держа перед собой книгу, Алексей делал вид, что читает, но было заметно, что взгляд его рассеянно скользит по самой кромке страниц.

Светлана присела рядом, на край кровати. Пятернёй разлохматила его и без того растрёпанные волосы.

— Лёшенька, не молчи, — попросила она. — Если хочешь, ударь меня.

— Очень хочу, — ответил Алексей с каким-то равнодушием. — Жаль только, что это не в моих принципах.

— Не надо никаких принципов, — Светлана погладила его по волосатой мускулистой руке. — Накричи на-меня, обзови как-нибудь, надавай по щекам…

— Ты где была? — глухо спросил Алексей.

— У Люды Строговой, — ответила Светлана. — Я хотела остаться у нее ночевать, но потом не смогла, передумала… Если ты не веришь, позвони, спроси у нее, — она подала ему телефон с гулко заколотившимся сердцем. — Позвони, проверь. Номер я тебе сейчас скажу…

— Не надо, — остановил ее Алексей. — Я тебе верю.

Она с облегчением поставила телефон на место. Выдернула у него из рук книгу, бросила её на тумбочку и, погасив светильник, скользнула к нему под одеяло. Прижалась щекой к его плечу.

— Ты правда мне веришь? — спросила она.

— Нет, — ответил он. — Просто я тебя люблю.* * *

Школа была построена в форме буквы Н, одна сторона была трехэтажная, а вторая — фасадная — двухэтажная, и левое ее крыло полностью занимал спортивный зал. Главный вход школы находился сейчас с подветренной стороны, и поэтому здесь, под далеко выпирающим козырьком, было тихо и тепло. Ветер тоскливо завывал где-то далеко, за школой, здесь же не чувствовалось ни дуновения.

Алексей взглянул на часы. До конца уроков оставалось двадцать минут. Он оттолкнулся спи ной от железных перил, отряхнул перчаткой снег с рукавов пальто и вошел внутрь.

В школе было тихо, только из спортивного зала доносился гулкий стук волейбольного мяча и голоса с коротким эхом. Он прошел по светлому коридору с потрескавшимся линолеумом, повернул в левое крыло и, пройдя мимо раздевалки, остановился возле приоткрытых дверей с табличкой: "1-й «В» класс". Было слышно, как пожилая учительница Наталья Вадимовна что-то не спеша говорит, а ученики вразнобой повторяют за ней.

Алексей заглянул в узенькую щелку и сразу увидел Сережку. Тот сидел за второй партой в среднем ряду, в соседстве с пухленьким мальчиком в круглых очках. Сосед был явно отличником, радостью родителей и учителей, будущей гордостью школы. По Сережкиному же виду подобного не скажешь. Он почти лежал на парте, подперев рукой голову, локтем нахально забравшись на половину примерного мальчика.

Алексей отошёл от дверей и, заложив руки за спину, прошёлся вдоль раздевалки. Остановившись около пионерской комнаты, огляделся и с любопытством заглянул туда. Там находилась смазливая румяная девица с выжженными перекисью волосами. Судя по красному галстуку на шее, она была здешней пионервожатой. Сидя за письменным столом под портретом Ленина, девица огромными ножницами что-то вырезала из куска картона, от напряжения приоткрыв рот и высунув кончик языка.

— Добрый день, — сказал Алексей.

Девушка отхватила от картона добрый шмат, тяжело вздохнула и, смяв свое произведение, жестом баскетболиста бросила его в корзину для бумаги, стоявшую шагах в десяти от неё. Попала.

— Извините, — смутился Алексей.

— Ничего страшного, — отозвалась девушка. — Добрый день.

— Посмотреть можно?

— На меня? — кокетливо спросила девица.

— Такого добра я насмотрелся, — тихо пробормотал Алексей, громко же сказал: — И на вас, конечно, тоже. А вообще-то я так… делать нечего. Жду, когда урок закончится, вот и коротаю время.

Он вошёл в пионерскую, вытерев ноги о тряпку у порога.

— Присаживайтесь, — девица указала на множество стульев, стоявших вдоль выставленных в длинный ряд парт. — Вы чей-то родитель?

— Все мы чьи-то родители, — неопределенно отозвался Алексей.

— Я, например, ещё нет, — снова закокетничала девица.

— Ну, это недолго исправить, — пожал плечами Алексей.

Девица засмеялась. Алексей смутился.

— То есть я не то хотел сказать… То есть… Ну, вы же понимаете, что я ничего не имел в виду?

Девушка залилась смехом еще сильнее. Алексей еще больше смутился, а потом разозлился, и все его смущение моментально развеялось.

— И нечего ржать как лошадь, — сказал он. — Я за сыном пришёл.

Другая бы приняла такие грубые слова в штыки, но пионервожатая была не из обидчивых.

— Ой, извините меня, пожалуйста, — она вытерла выступившие слёзы. — Я тоже ничего не имела в виду. Кстати, меня зовут Оля. Так и зовите, а то некоторые называют Ольгой, а мне это не нравится. Звучит грубовато.

— Алексей, — представился он. — Меня моё имя вполне устраивает.

— Да не сердитесь вы! — Оля всплеснула руками. — Вы что, обиделись на меня? Хотите, я попрошу у вас прощения?

— Да нет, что вы, не стоит… Чего это ради? — Стараясь внести разрядку в напряженность, поселившуюся в пионерской комнате после его появления, Алексей старался говорить вежливо, но получалось хуже грубой брани. Поэтому он за молчал и сделал вид, что заинтересовался подшивкой журнала «Костер» за семьдесят пятый год, которая лежала на парте перед ним.

"Нахалка, — думал Алексей. — Соплячка. По лицу видно, что девушка еще та… Ишь ты, как смотрит хищно… А ещё пионервожатая…"

Оля и в самом деле смотрела на него, но не хищно, как думал он, а скорее выжидательно, с улыбкой Джоконды на лице.

— Алексей, — не выдержала она, — извините меня, конечно, за нескромный вопрос, но мне в самом деле интересно: вам сколько лет?

— Тридцать два в августе исполнилось. А что?

— Нет, ничего, просто интересно. А мне сегодня двадцать четыре. Вернее, исполнится в половине седьмого вечера.

— Поздравляю, — сказал Алексей от чистого сердца.

Оля заулыбалась:

— Спасибо. Приходите ко мне в гости, я салатов наделаю, гуся в духовке запеку, токай… Знаете, как гусь с токайским хорошо?

— Хорошо, — по инерции кивнул Алексей и спохватился: — То есть я хотел сказать, спасибо за приглашение, но вы же сами понимаете, как это было бы неудобно? Посторонний человек в кругу незнакомых ему людей…

— Да какой там круг! — Оля всплеснула руками. — Я вообще не собиралась никого приглашать, думала — посижу одна, поужинаю по интеллигентному, интеллигентное вино попью при свечах. А тут увидела вас и подумала: что одной-то сидеть, в самом деле? Правильно?

— Вообще-то правильно. Надо пригласить близких друзей…

"Пора уносить ноги, — подумал Алексей. — А то не ровен час она меня прямо здесь на столе и поимеет… Заводная бабенка… Чему же это она, интересно, своих пионеров учит?"

Грянул звонок. Он разрушительным ураганом пронесся по всей школе, сменяя гробовое молчание, и вскоре так же резко смолк, а вслед за ним по ожившим коридорам прокатился не менее оглушительный шум сотен голосов.

Оля и Алексей вздрогнули.

— Ой! — засмеялась Оля. — Кто-то догадался повесить звонок над моей дверью, и я всегда вздрагиваю.

Алексей поднялся и пошёл к двери.

— Мне пора. До свидания, Оля.

— И всё-таки приходите ко мне.

Он покачал головой.

— Вряд ли.

— Мой адрес: Гоголя, сорок, тридцать пять! — крикнула она ему вслед. — Телефон: 10-01-00. Сто-сто, запомните на всякий случай!

Алексей закрыл за собой дверь, ничего не ответив. Он увидел, что Серёжка вышел из класса и, болтая со своим другом, зашёл в раздевалку. Алексей стал ждать посреди коридора. Вскоре Серёжка появился.

— Привет, — вырос Алексей рядом с ним.

— Привет, — задрал голову Серёжка. — А ты почему по морозу шляешься? Почему не в постели?

— Я в больнице был, — словно оправдываясь, сказал отец. — Закрыл больничный. В понедельник пойду на работу. Устал отдыхать. Да и вся задница в уколах, ни сесть, ни встать… Я тут по дороге билеты в кино купил. В «Авроре» «Фанфан-Тюльпан» идёт, не желаешь?

Конечно же, Серёжка желал, желал всей душой.

— Тогда побежали, скоро уже начало.

В кинотеатр они вошли, когда вовсю звенел третий звонок.

Алексей видел этот фильм уже три раза, но и в четвертый смотрел не без удовольствия. А Серёжка в восторге горящими глазами глядел на экран.

После кино Серёжка потянул отца в зоопарк, потом они проехались по магазинам, выбирая маме подарок на Новый год, но так ничего и не купили. Затем зашли в гости к дяде Володе Ферапонтову, папиному знакомому, но того не оказалось дома, и они битых два часа с Митькой, сыном дяди Вовы, рассматривали грандиозную коллекцию марок.

Домой вернулись уже затемно. Войдя в подъезд, Алексей как бы между прочим взглянул на часы; улыбка мгновенно покинула его лицо, и, переглянувшись с Серёжкой, они полетели по лестнице. "Ох и влетит же нам от мамы!" — бормотал папа. "А мне еще уроки учить, а мне ещё уроки учить!.." — приговаривал сын, прыгая по ступенькам.

Они одновременно толкнулись в дверь квартиры и отскочили. Дверь оказалась запертой. Пошарив по карманам, Алексей нашёл ключ, и они вошли в прихожую.

Дома царствовали темнота и тишина. Серёжка щелкнул выключателем.

— А где же мама? — он сбросил ранец на пол. — Может, к соседям ушла?

— Может быть, — согласился Алексей. — Скорее всего.

Раздевшись, он первым дело включил телевизор и распластался против него на диване. На сердце вдруг стало как-то муторно. Что-то должно случиться… Что-то уже случилось…

Он был дома, все на своих местах, однако было что-то не так. В телевизоре дрались коренастые боксёры, Серёжка в своей комнате потрошил ранец, а у соседей сверху пронзительно скрипели половицы.

Всё привычно и уютно.

Но что-то должно случиться.

Что-то уже случилось.

Алексей встал с дивана, открыл бар и глянул в вазочку, в которой у них обычно лежала вся наличность. Деньги были на месте, но волнение тем не менее не улеглось. Что-то дома было не так.

Что-то уже случилось.

Он огляделся. Везде прибрано, все предметы стоят по своим местам, пыль вытерта, но вытерта еще днем. Алексей ткнул пальцем в горшок с фикусом. Земля была влажной. Он вошел в спальню. Здесь тоже царил порядок. И цветы тоже политы. И пыль вытерта. Вот только дверца шифоньера прикрыта неплотно.

Сердце гулко застучало. Алексей неуверенно шагнул вперед и распахнул шкаф. Половина плечиков была пуста. Нетронутыми остались только те, на которых висела его одежда да летние платья Светланы.

— Папа! — крикнул из кухни Сережка. — Я жарю яйца с колбасой. Два яйца и два кружочка колбасы. Ты будешь?

— Да, буду, — машинально отозвался Алексей.

Он медленно опустился на колени и заглянул под кровать. Обычно там стоял чемодан, большой, пятнисто-рыжий, невероятно вместительный, как желудок удава. Он исчез.

Даже пыль под кроватью вытерта.

Всё было совершенно ясно, но в это не хотелось верить. Ужасно не хотелось верить…

— Папа! — снова закричал сын, и Алексей почувствовал в его голосе тревогу. — Папа, иди скорее сюда! Нам записка!

Алексей бросился на кухню с окоченевшим сердцем. Серёжка, стоя у обеденного стола, держал криво оторванный тетрадный листок. Повернув голову, он посмотрел отцу в глаза.

— Это записка от мамы, — он протянул листок.

"Лёшенька, я не могу так больше жить и ухожу. Простите меня, родные мои, если сможете, но так будет лучше для нас всех".

Всё это было написано не очень разборчиво, и в конце не стояло даже точки — Светлана, по всей видимости, торопилась. Не хотела, чтобы её застали на пороге с чемоданом в руке. Возможно, она боялась, что тогда не сможет уйти вообще…

— Все, — сказал Сережка. — Больше она не вернётся.

Алексей кивнул, сминая записку.

— Она нашла себе другого мужа?

Отец снова кивнул.

— Он лучше тебя?

— Не знаю. Просто ей он нравится больше, чем я.

— Да, — тихо проговорил Сережка. — А как же я?

В глазах его были слезы. Он вот-вот собирался заплакать.

— Папа, а как же я?

Что тут сказать? Можно было только прижать сына к себе и молчать. Так отец и поступил.

— А как же я, папа?!

…Нехороший то был вечер. Печальный и очень тихий. За три часа они не сказали друг другу ни слова. А когда Серёжка лёг спать и из его комнаты донеслось мерное посапывание, Алексей, закусив губу, набрал номер. Ответили ему почти сразу.

— Алло?

— Добрый вечер, Оля. Ещё раз поздравляю тебя. Я хотел узнать: твое приглашение остаётся в силе?* * *

В мягком глубоком кресле, обтянутом сиреневым гобеленом, сидеть было очень удобно, пальцы холодил большой хрустальный бокал с густым токайским вином, а огоньки в свечах были столь неподвижны, что казались вылепленными из кусочка стеарина. На маленьком круглом столике перед ним стояла гора всевозможных закусок, и даже красная икра была тут, выложенная аккуратной горкой в листообразной розетке.

— У меня на Дальнем Востоке тетка живет, в каком-то поселке на Сахалине. Вот она меня изредка икрой и балует, — говорила Оля, раскладывая по тарелкам пышущего невыразимыми ароматами гуся. — Икрой да красной рыбой. Лосось, горбуша там всякая, нерка, чавыча… Вы пробовали когда-нибудь красную рыбу?

— По телевизору видел, — ответил Алексей. — А он у меня чёрно-белый, так что, сама понимаешь…

Сев на подлокотник его кресла и взяв бокал, Оля посмотрела на него, улыбаясь.

— Вы теперь не такой, каким были днём, в школе, — заметила она, — каким-то… неприступным выглядели, что ли… А сейчас переменились. Взгляд у вас какой-то отвлеченный. Вы сейчас… как это сказать… больше похожи на холостяка, чем утром. То есть я, конечно, неправильно выразилась, но кажется, что с тех пор, как мы виделись в школе, у вас что-то случилось.

— Что именно?

— Даже не знаю… Иначе вы бы просто не пришли… Ну, например, жена бросила.

Алексей хохотнул:

— Ты потрясающая девушка, Оля. Сколько, говоришь, тебе стукнуло?

— Двадцать четыре.

— Что ж, давай выпьем за двадцать четыре.

Зазвенели бокалы.

— До дна, — предупредила Оля.

Глядя друг на друга, они выпили. Отдышавшись, Оля размахнулась и запустила свой бокал в стену, оклеенную цветастыми обоями. Со звоном посыпались осколки.

— На счастье. Теперь ваша очередь, Алексей.

Без особого энтузиазма он кинул свой бокал. Пол у стены был усыпан битым стеклом.

Оля вдруг обхватила руками его шею и, приблизившись к лицу, осторожно облизнула его губы. Он обнял ее и поцеловал. От нее пахло токайским вином и сладкими духами.

Где-то на кухне часы мелодично пробили двенадцать раз.

— Полночь, — тихо сказала Оля. — Призраки выходят из своих могил, а у вампиров отрастают клыки. В детстве я почему-то очень боялась этих часов, наверное, потому, что в полночь они бьют дольше всего, и я постоянно просыпалась и с ужасом ждала, когда ко мне придет привидение… А где твой сын? — спросила она вдруг, перейдя на "ты".

— Спит, — коротко ответил Алексей.

— А жена?

— Не знаю. Наверное, тоже уже спит.

— Ты же сказал, что она тебя бросила.

— По-моему, это ты сказала, а не я.

Оля покачала головой, глубоко вздохнув:

— С тобой очень трудно разговаривать.

— Не всегда, обычно я бываю очень милым собеседником.

— Неужели? Тогда я принесу новые бокалы, и мы за это выпьем.

Они выпили. Потом хозяйка, задернув на окнах шторы, тихонько включила проигрыватель и, подойдя к Алексею, села в позе русалки на ковре у его ног. Положила голову ему на колени. Ее кудрявые пряди золотились в неподвижном свете двух свечей.

— Ты неотразимый мужчина, — тихо проговорила она. — И такой беззащитный. У тебя с кем-нибудь, кроме твоей жены, был секс?

— Никогда.

Он хотел сказать это насмешливо, но голос сорвался, и получилось как-то жалобно. Однако Оля поняла это.

— А если быть честным?

— А честно — в школе я трахался с нашей пионервожатой.

Оля встрепенулась:

— А-а, так вот откуда у тебя комплекс по отношению к пионервожатым! У вас с ней ничего не получилось?

— Почему же? С горем пополам она сумела объяснить мне, что к чему. Пионервожатые — дотошный народ.

— Нам это по профессии положено

— И даже трахать своих пионеров?

— Кроме этого, разумеется.

Оля взяла его руку, дотронулась до каждого пальца и поцеловала запястье.

— А мы будем сегодня изменять твоей же не? — взглянула она на него снизу вверх.

— А почему бы нет? Все равно она особо не огорчится.

— Хотя ты не хочешь этого, да?

— Отчего же, очень хочу. Просто не подаю вида.

Оля змеей снова заползла к нему на колени, медленно обвила руками и прильнула к его губам. Спустя полчаса они уже совершенно голые лежали в спальне, прикрывшись простыней и потягивали вино из одного бокала. Алексей задумчиво смотрел на сосуд с вином, в котором огненной каплей отражался свет уличного фонаря.

— У тебя есть сигареты? — тихо спросила Оля, тщательно исследуя губами его грудь.

— Нет, я не курю.

— Плохо. Я тоже не курю, а сейчас бы с радостью закурила.

— Умгу…

— Что?

— Да нет, ничего. Поздно уже. Серёжке завтра в школу. Я скоро уйду.

— А ты ещё когда-нибудь придёшь?

— Приду, Оленька, обязательно приду.

— Но ведь не на следующий мой день рождения?

— Раньше. Гораздо раньше. Ты даже соскучиться по мне не успеешь.

— Успею. Я уже по тебе скучаю.

Алексей повернул к ней голову, улыбнулся, и они поцеловались. Потом он откинул простыню и быстро оделся. Когда он был уже в прихожей, Оля вышла к нему, завернутая в простыню.

— Ты знаешь мой телефон. Звони.

— Обязательно. До свидания, Оленька.

Он поцеловал её и открыл дверь.

— Лёша!

— Что? — он повернулся.

— Мне кажется, что я люблю тебя.

— Да. Мне тоже так кажется.

— Позвони мне завтра. Я буду ждать.

— Да, я позвоню.

Она повисла у него на шее, и они еще раз нежно простились.

Выйдя из подъезда, Алексей несколько минут постоял, утаптывая снег и размышляя о случившемся. Потом махнул на все рукой и направился домой, время от времени оборачиваясь в надежде остановить машину…

Он позвонил Оле через неделю, когда вдруг понял, что скучает по ней. Они снова провели вместе почти целую ночь. После этого встречи стали регулярными. И не только по ночам. Серёжка этот факт воспринял абсолютно спокойно, по-философски и с удивительным для его возраста пониманием: "Мужчина не может без женщины, — серьезно сказал он. — Без женщины он перестанет быть мужчиной. Ведь просто не с чем будет сравнивать".

Так прошло больше месяца. От Светланы не было никаких вестей (в это время она уже была в Карловых Варах и не страдала от ностальгии), впрочем, и они довольно быстро забыли о ее существовании, а может быть, делали друг перед другом вид. Новый год они встретили втроем и довольно весело.

Несчастье случилось некоторое время спустя, сразу же после новогодних каникул, в середине января семьдесят шестого.

В тот вечер Алексей был у Оли, оставив Сережку дома готовить ужин. Они миловались в постели, соревнуясь в выдумках, а за окном на улице во всю глотку орали пьяные. В конце концов такое звуковое сопровождение Алексею надоело, он откинулся и вздохнул.

— Что с тобой? — Оля положила голову ему на плечо и почесывала ему за ухом, рассчитывая, видимо, что он замурлыкает.

— Ничего, просто я не могу спокойно заниматься любовью, когда над ухом кто-то орёт.

Он встал и подошел к окну. Внизу стояло четверо пьяных парней, один — он держал в руках бутылку "Медвежьей крови" — задрал голову вверх и смотрел, казалось, прямо на Алексея. Именно он и орал громче всех, едва удерживаясь на ногах.

— Может, стоит спуститься и заткнуть ему глотку? — задумчиво проговорил Алексей и повернулся к Оле. — Как ты думаешь — стоит? С четырьмя я, пожалуй, справлюсь, если там за углом больше никто не прячется.

— Не надо, не связывайся с пьяными и к тому же с молодыми — они же все придурки.

— Я тренер по боксу, — напомнил Алексей. — Правда, в детской спортивной школе, но разряда у меня пока никто не отнимал.

— Все равно не стоит. Они поорут, потом подерутся между собой и разойдутся. Они всегда так делают. Не забывай, в каком я районе живу.

— В каком же?

— Ты не читаешь местных газет? Наш район считается самым бандитским в Городе. А на этих придурков не обращай внимания, весь сыр-бор из-за меня.

Вот это номер!

— Как из-за тебя?

— Да… — Оля махнула рукой. — Рассказывать смешно.

— Нет-нет, расскажи, мне интересно.

— Ничего интересного. Один местный придурок решил, что имеет на меня какие-то права, вот и бесится оттого, что я выбрала не его, молокососа, а настоящего мужчину. А он с ума сходит. Напьется для храбрости, дружков напоит, чтобы поддерживали его, и орет под окнами.

— Очень некрасиво выглядит, — покачал головой Алексей.

— Да что уж красивого.

— Знаешь, как это называется?

— Трусость.

— Вот именно. А трусость должна быть наказана.

Алексей не спеша оделся и, несмотря на Олины протесты, спустился на улицу. Парни всё ещё стояли около подъезда. Едва Алексей вышел, они сразу замолчали

— Ну что? — спросил Алексей. — Смолкли? А теперь быстренько-быстренько, рысью разбежались кто куда. И не доводите меня до греха, я и так нагрешил достаточно.

— Нет уж, братан, — раздался чей-то голос за спиной. — Вот именно сейчас мы никуда не пойдём. Сейчас мы будем тебя бить.

— Не надо, — отсоветовал Алексей. — Хлопотное это дело, ребята. Разойдитесь без шума, ладно?

И тут же сделал рывок в сторону, потому что услышал, как бутылка рассекла воздух над его головой. Удар пришелся на правый бицепс. Больно, но терпимо. Пальто значительно смягчило удар. Алексей отреагировал моментально, проведя левой такой превосходный апперкот, что позавидовал себе.

Худой волосатый парень с широкими скулами упал на утоптанный снег. Второй, кинувшийся ему на помощь, полетел туда же. И не успел он еще коснуться земли, а Алексей уже снова стоял в стойке.

— Ну, кто еще? — он устремил свой жесткий взгляд в надбровья очередного волосатика. Тот кинулся драться. Боец он был никакой, даже кулаки сжимал неправильно, и мигом ушел в нокдаун.

— Убью, сука! — прохрипел снизу первый волосатик, все еще сжимая в руке бутылку. Вероятно, это и был тот самый «молокосос», о котором говорила Оля.

— У вас есть ещё вопросы, парни? — Алексей повернулся к четвертому. Тот замахал руками и попятился, бормоча:

— Всё, братан, вопросов нет. Никто не знал: что ты боксер. Мы удаляемся

— Может, помочь?

— Не надо.

Он склонился над дружками, помогая им подняться. Все молчали, и только «молокосос» с бутылкой что-то бормотал себе под нос, приложив к лицу горсть снега. Отойдя метров на десять, он рванулся было назад, но его ухватили за руки протрезвевшие приятели: "Потом, Витек, потом. Он не первый раз здесь и не последний".

Усмехнувшись, Алексей слепил снежок и запустил его в высоту. Он чувствовал невероятный прилив энергии, хотелось горы перевернуть.

Вернувшись к Оле, он выпил большую кружку чаю, принял душ и позвонил Серёжке. Тот сообщил, что делает уроки, но голос у него при этом был настолько умильным, а телевизор орал так громко, что Алексей понял — за уроки сын ещё и не брался.

— Я еду домой, — сказал он как бы между прочим. — Скоро буду. Уроки проверю.

— Пожалуйста, проверяй, — нарочито равнодушно отреагировал Серёжка. — Ну ладно, па, мне некогда.

Положив трубку, Алексей покачал головой, поймав вопросительный взгляд Оли.

— Ему некогда, — повторил он. — Сын у меня занятой человек. Мне показалось, что кроме телевизора там ещё орал и соседский Борька. Тот самый, что на прошлой неделе расколотил у нас хрустальную вазу. Поеду-ка я в самом деле домой, пока он не добрался до столового сервиза.

— А мне можно с тобой? — спросила Оля.

Алексей помотал головой.

— Не думаю, что время уже пришло. Серёжка может не понять. Немного попозже, Оля, я должен его подготовить.

Та вздохнула.

— Хорошо. Иди. Только осторожнее там, на улице. Ты первый, кто так отделал этих подонков, и мне кажется, что они на тебя сейчас злы.

— Да ну? А мне показалось, что они весёлые и доброжелательные ребята…

Оля толкнула его в плечо.

— Все тебе шутить. Витька знаешь какой мстительный? Это он трезвый и в одиночку трус, а пьяный и в компании злой и очень опасный…

— Оленька, милая, я сам умею быть злым и очень опасным…

Было десять часов вечера. На улице хлопьями повалил снег, потеплело, луна освещала дорогу не хуже любого фонаря, и Алексей шел на автобусную остановку не спеша, обдумывая, как ему подготовить Сережку к переезду к ним Оли.

"Сына, Оля сегодня будет ночевать у нас". — "А что — ее квартира сгорела, что ли?" — "Нет, с квартирой ничего страшного. Просто уже поздно, автобусы не ходят, а пешком идти морозно". — "Ладно, договорились. А где она будет спать — в зале на диване или на кухне на раскладушке? Па, а можно она будет спать со мной?! Честное слово, мы не будем баловаться, мы только немножко страшные истории порассказываем и все!" — "Черт с тобой, спите вместе, а я пойду покурю". — "Ты ведь не куришь?" — "С тобой закуришь!"

Алексей тихо рассмеялся и тут же умолк. На автобусной остановке, на лавочке сидели четверо парней. То ли это те самые подонки или какие-то другие ребята — отсюда было не понять, но то, что они изрядно под хмельком, стало ясно слышно по их голосам.

Он подошел ближе.

Так и есть — те самые. Еще пьянее, чем были. И больше, кроме них, на остановке никого нет.

Они тоже его заметили. Притихли. Ждут, когда он подойдет ближе. Алексей в мыслях чертыхнулся. Похоже, снова придется драться, они не успокоятся и не простят ему свое поражение.

Что ж, драться так драться. Видно, сегодня день такой. Алексей, засунув руки поглубже в карманы, продолжал приближаться. Он был абсолютно спокоен.

— Со свиданьицем, братан, — сказал один из них, когда он подошёл совсем близко.

— Вот мы и свиделись, — добавил Витек, выплывая на передний план.

Алексей остановился в двух метрах от них и тяжко вздохнул:

— Не надо, ребятишки. Не связывайтесь со мной, я приношу вам одни неприятности.

— Не беспокойся, сейчас мы этим займемся.

Они как-то очень уж быстро — он даже сообразить ничего не успел — окружили его с четырех сторон.

— Боишься? Правильно, бойся.

Алексей не боялся. В мыслях он уже спланировал все свои удары, силу, с которой будет бить каждого из них, и даже кто куда станет падать. Не ждать же, когда они начнут бить, в самом деле? Приготовились — начали!

Бац!

Парень врезался в металлическую трубу, которая подпирала козырек остановки, и опустился на заплеванную наледь.

Лети, Жирный!

Но Жирный оказался тяжелее, чем рассчитывал Алексей, и просто сел в снег, ошарашенно тряся головой. Ладно, с тебя и этого достаточно.

Ого, а Витек с ножом! И не просто угрожает, а пытается пырнуть.

Хоп! Кончик лезвия полоснул по отвороту пальто. Если ты порезал драп, приятель, я порву тебя, как бумагу, учти это.

Ага, раскрылся. Получи!

Вот это удар! На ринге никогда так не бил. Не умер бы, совсем не хочется в тюрьме сидеть из-за такого дерьма. Упал на спину и дышит, как загнанная лошадь. Сердце слабенькое, что ли?

Дыши-дыши, подонок. И смотри мне, не умри.

Удар в затылок. Чувствительно. Кто это сделал? Ах да, есть же еще и четвертый. Нехорошо, приятель, нападать сзади. Не по-мужски это. За такие вещи убивать надо. Что пятишься — страшно? Конечно, страшно, по лицу вижу. А ну-ка стой! Получи, получи, получи! Подожди, пока не падай, я тебе ещё разочек вмажу. Готов.

Ну, кто хочет ещё побесе…

Сзади, в области почки, обожгло огнём. Потом ещё раз

И только затем пришла ужасная боль.

Он медленно повернулся. Увидел размытые бледные пятна и собственную боль, выскользнувшую из него со страшным оскалом на старушечьем лице.

А потом он увидел ослепительную луну и кривые лапы черных деревьев, склонившихся над ним. Кровавый снег вокруг себя, и четверых подонков, стоящих рядом.

Затем с высоты птичьего полёта он увидел весь Город и светящееся окно в одной из пятиэтажек. И своего сына, склонившегося над тетрадью…* * *

Серёжка всё отлично помнил. Помнил весь тот день до мельчайших подробностей.

Решив, что отец сегодня задержится надолго, он собрался ложиться спать. Выключил телевизор, сорвал с кровати покрывало, и совсем уже собрался нырнуть под одеяло, как его остановил телефонный звонок. "Папка, — подумал он. — Наверное, хочет предупредить, что задерживается".

Это была Оля.

— Привет, Серёжа, ты ещё не спишь?

— Собираюсь уже.

— А что, папа ещё не пришёл?

— Нет. А разве он не у тебя?

— Он ушёл два часа назад. Ну ладно, Серёженька, ты не волнуйся и ложись спать. Наверное, он зашёл к кому-нибудь в гости и задержался. Спи. Он скоро придёт.

Серёжка нисколько не волновался. Его отец был самым сильным, самым умным и вообще — самым-самым-самым, что могло случиться с таким человеком в его родном городе? А потому он потушил свет и спокойно улегся под одеяло.

Но заснуть ему не удалось. Через полчаса, когда он только-только начал дремать, телефон зазвонил вновь. Это опять была Оля, очень возбужденная, голос ее прерывался всхлипами.

— Сереженька, миленький! Я сейчас к тебе приеду, ты только не бойся!

Он ничего не мог понять. Зачем она приедет? Чего он должен бояться? И почему она плачет?

Где папка? Что с ним случилось?

Ему стало страшновато. Может быть, именно это Оля и имела в виду?

— Что? — с хрипотцой спросил он. — Почему?

— Твоего папу увезли в больницу. Наверное, сейчас ему уже делают операцию.

Операцию? Что еще за операцию?

Единственное слово, которое крутилось у него в голове, было почему-то «аппендицит». Сережка всегда испытывал страх перед тем, что его когда-нибудь, в самый неожиданный момент, может скрутить приступ аппендицита, как однажды это случилось с дядей Вовой Ферапонтовым, когда они все вместе отдыхали за городом, на речке. Но отцу его вырезали еще в седьмом классе, а два аппендицита у одного человека не бывает.

Что же случилось?

— А что случилось? — спросил он у Оли.

Она уже не просто всхлипывала, а рыдала, но от этого Серёжка почему-то почувствовал себя увереннее — пусть женщина плачет, он — мужчина, он не должен плакать.

— На твоего папу напали хулиганы, — снова рыдания. — У них был нож.

Хулиганы? Ну, это не страшно. Папка не раз имел с ними дело, и всегда им доставалось от него. А местные хулиганы вообще уважали его и старались не конфликтовать.

— Сейчас я приеду к тебе. А утром мы сходим с тобой к нему в больницу. Хорошо?

Утром в больнице усатый врач сказал им страшную весть — отца больше нет. Он умер через несколько минут после того, как его положили на операционный стол, умер, так и не придя в сознание.

Умер?.. Серёжка не мог осознать до конца это слово. А когда понял, почувствовал, как невыносимо жарко стало в его груди и подступила тошнота.

Умер!

Борясь с тошнотой, он безотчетно бросился бежать по больничному коридору.

— Серёжа, постой! Подожди, Серёженька!

Оля догнала его, схватила за руку, пытаясь что-то объяснить, говорила, кажется, что убийцы арестованы, сидят в камере и их обязательно скоро накажут, но он не слушал её. Вырвавшись, скатился по лестнице и, вылетев из больницы, бежал до самого дома. Иногда он останавливался, чтобы унять колики в боку, проходил сотню метров шагом, а потом снова припускал.

Дома Серёжа, не раздеваясь, упал на кровать и целый час лежал, уткнувшись лицом в подушку. Он ни о чём не думал. Ему хотелось проснуться, как всегда, съесть приготовленную отцом яичницу и отправиться в школу, забыв о страшном сне, который приснился ему этой ночью.

Приподнимая лицо с подушки, он в очередной раз убеждался, что это не сон и отца он уже никогда не увидит.

Потом Серёжа наконец заплакал. Плача, он снял пальто, скинул сапоги и, уронив шапку на пол, подошел к папиному сейфу, в котором хранились охотничье ружье и патроны.

Дёрнул за ручку. Закрыто. Ну правильно, зачем же в таком случае нужен сейф? Но он знал, где находится ключ. Последний раз папа его оставил в своей штормовке, в кармане под клапаном. Это было осенью, когда он последний раз ездил на охоту.

Порывшись в шкафу, Сережа достал из штормовки ключ и отпер сейф. Плакать он не переставал и даже не пытался бороться со слезами, попросту не замечая их.

Аккуратно достав из чехла ружьё и прихватив с собой коробку патронов двенадцатого калибра, он отнёс всё на кухню. Там, порывшись в шкафчике, достал ножовку и, вытирая кулаком слёзы, отпилил у ружья приклад. Затем отрезал стволы по самое цевьё и вдруг перестал плакать. Серёжа почувствовал себя сильным и совсем взрослым. Сломав ружье пополам и вогнав патроны, он прицелился в солонку на столе.

— Все умрут, — проговорил он сквозь зубы. — Я вас всех убью.* * *

Это случилось в первый день суда над убийцами его отца. Все вокруг него было в густом тумане, и только одна-единственная мысль слегка облегчала ему жизнь: убийц он накажет собственными руками. Все остальное проплывало мимо него, словно и не касалось.

Серёжу совершенно не трогала жалость учителей в школе, участие соседей. Когда выяснилось, что единственную и самую близкую родственницу, родную мать, отыскать нельзя, Оля подала заявление на его усыновление. Но и это его не тронуло.

Он ни с кем не разговаривал. Вернувшись из школы, закрывался в квартире, доставал из-под кровати обрез, клал перед собой и мечтал, как убьет из него тех подонков, всех четверых.

Он даже научился быстро перезаряжать ружьё, потому что двумя патронами четверых человек убить трудно, а долго возиться с перезарядкой ему не дадут.

Однако всё получилось немного не так, как он рассчитывал.

В тот день Серёжа не пошёл в школу, да никто из учителей не поставил бы ему в упрек то, что он так поступил. Он чувствовал себя так, словно в дремучем лесу забрёл в густой туман и заблудился.

Суд начинался в девять часов утра, но Серёжа не спешил. Он знал, что успеет. Пришив к подкладке пальто специальные петли, в которые можно было незаметно прицепить обрез, он заварил свежего чая, налил себе полную кружку и с удовольствием выпил. Потом крякнул — точно так же, как это делал отец.

— Пора, — потер он руки.

В переполненном троллейбусе Серёжа добрался до суда. Поднялся по мраморным ступеням. В широких коридорах было тихо, и только из зала доносились голоса. На него никто не обращал внимания.

Он с трудом приоткрыл тяжелую отполированную дверь и вошел в зал. Молодой милиционер у входа покосился на него, но ничего не сказал.

И тогда он двинулся вперед, между зрительскими рядами. Пришло много незнакомых людей. Но были и знакомые. Вон Оля сидит впереди. Дядя Вова Ферапонтов. И его жена с ним. Соседи. Много соседей. И все уже заметили его, смотрят на него недоуменно.

А он идет не останавливаясь. В ушах сплошной гул. Судья тоже увидела его и смотрит вопросительно сквозь стекла очков. Седой мужчина в черном костюме, стоящий около судьи, адвокат какой-нибудь, тоже повернулся.

А вот и эти скоты. Бритые наголо, сидят на скамье подсудимых понурившись, по бокам стоят крепкие милиционеры. Все до единого смотрят на него.

Но ему всё равно. У них своё дело, у него — своё.

На ходу Серёжа расстегнул пальто. Отточенным движением выдернул из петель обрез. Милиционеры словно окаменели.

Кажется, пора. Не промазать бы.

Серёжа поднял обрез и, почти не целясь, выстрелил в крайнего подонка.

Поручень деревянного ограждения перед ним подлетел кверху, вздыбился фонтанчик измельченной трухи, и деревяшка со стуком упала на пол.

"Мимо", — подумал Серёжа с отчаянием.

И снова выстрелил.

Один из подонков рухнул на пол, в стену шлепнулся сгусток крови.

"Кажется, есть один!"

Переломив ружье, Сережа вытащил гильзы (единственное, что он слышал в глубокой тишине, это звонкий стук, с каким они упали на пол и закатились под стол адвоката) и даже успел вынуть из кармана патрон, но больше ему ничего не дали сделать.

Первыми опомнились конвойные милиционеры. Сзади к нему тоже кинулись — кажется, это были Оля и дядя Вова Ферапонтов. А сбоку на него летел седой мужчина в черном костюме.

Его схватили, отобрали ружьё, но он этого уже не помнил, будучи вне себя.

— Я все равно убью их! — кричал Серёжа, вырываясь. — Я их убью!

Сердце больно пульсировало где-то в затылке. Потом он увидел, как по его рукам стекает поток алой крови; растопырив ладони и словно обезумев, он уставился на слипающиеся пальцы.

Кровь хлестала у него из носа. Ему вдруг стало страшно. Это последнее, что он помнил, после чего впал в беспамятство…* * *

Заря понемногу собиралась с силами, слегка размыв морской водой ночную темень, и «Рылеев» был теперь не просто чёрной кляксой на темном фоне. Стало видно, что это действительно красавец лайнер, услугами которого не стыдно было бы воспользоваться тугим кошелькам. Он стоял на том же месте, не пройдя, за ночь ни единой мили.

Это почему-то никого не интересовало. Да и некому было интересоваться — большинство пассажиров уже спали, лишь немногие продолжали бодрствовать, но, накачанные спиртным, вряд ли осознавали действительность.

И только в одной каюте все еще вели разговор, начатый пару часов назад!

— …Я ничего этого не знала, — сказала мама тихо. — Я даже не знала, что он умер.

— Конечно, где тебе знать об этом, — горько усмехнулся Вепрь. — Ты была так далеко и высоко, и совсем не было времени снизойти до нас.

— А что было потом? — словно не слыша обвинений в его голосе, спросила она.

— А потом, мамочка, я угодил в больницу. Психическое расстройство. Всё же своей цели я частично достиг — один из той четвёрки, тот самый, в которого я выстрелил в зале суда, умер там же. Остались ещё трое. Они уже давным-давно отсидели свои сроки, живут спокойной жизнью и думать забыли о тех событиях. Но я помню. Все эти годы я откладывал выполнение своего приговора — меня занимали другие заботы, похоже, что теперь я снова займусь этим вопросом. Наша встреча, мамочка, подсыпала мне соль на старую рану.

— Ты думаешь, стоит? — осторожно спросила та.

— Ещё как! И если я не буду надолго откладывать это дело, у меня останется больше злости, а злость тут ой как важна!

— Что же ты в таком случае делаешь здесь, на «Рылееве»? Почему ты всё ещё не в Городе?

— Я же сказал: другие заботы. Можешь поговорить на эту тему со своим мужем — он знает гораздо больше, чем я.

— А всё-таки?

Вепрь только улыбнулся и покачал головой. Это дело ее не касалось. И на что, интересно, рассчитывал Ливергант: что, едва увидев свою мать, которая бросила его двадцать лет назад и за прошедшие годы ни разу не вспомнила, он сразу же растает и выложит ей все?

Ну уж нет. Да и что даст Ливерганту, если он узнает подробности того, как Вепрь со Славянкой украли у Магистра чемодан с зелеными, как люди Магистра схватили Сергея и упустили Сливянку, как Магистр во второй раз проморгал свой чемодан и вынужден был обратиться к своему пленнику за помощью.

Обо всем этом Ливергант и так знает. Обо всем… кроме Славянки.

Да, кроме Славянки! Похоже, он пока ничего не знает и рассказывать о ней не стоит. Ощущение, что и Магистр, и Ливергант столь рьяно охотились за этим чемоданом отнюдь не из-за денег, неотступно преследовало его. Но ничего конкретного в голову не приходило. И все же лучше умолчать о Славянке. Да и где она сейчас?

"Маленькая моя", — подумал Вепрь с нежностью, поднимаясь.

— Приятно было повидаться. Мне пора.

— Подожди, — с каким-то испугом тихонько проронила мать, — Не уходи.

— Некогда, мамуль. Мне еще надо успеть сделать много дел.

— Но я же твоя мать!

— Да, а я был твоим сыном, однако это не помешало тебе уйти.

— Я не пущу тебя!

Она вскочила с пуфика, Вепрь небрежно уронил ей руку на плечо, и мать снова села.

— Сиди, — почти приказал он. — Сейчас я поговорю с твоим мужем, а потом, может быть, мы с тобой ещё побеседуем.

Он сделал резкое, едва уловимое движение, и мать обмякла. Как Лизанька в ресторане. Вепрь взял ее на руки и перенес на кровать.

— Спи, мамочка, — он провел рукой по её волосам.

"Да, Ливергант здорово сглупил, даже пистолет мне оставил. Он забыл, что матерью все эти годы я считал другого человека, да и суд посчитал точно так же и утвердил за Олей это право. Неужели он рассчитывал, что встреча с матерью произведет на меня такое впечатление, что я не задумываясь Предам тех, кто на меня сейчас рассчитывает? Сосунка, например.

Чёрт, а я про него и в самом деле едва не забыл. Куда его припрятали? И где этот чертов чемодан?"

Вепрь выдернул из-за пояса пистолет, сдернул его с предохранителя и обошел каюту. Открыл шкаф, раздвинул плечики с платьями и костюмами, но ничего там не обнаружил. Под кроватью тоже. Он собрался ощупать постель, но в этот момент в каюту постучали. Спрятав пистолет, Вепрь встал за дверью и сказал негромко:

— Войдите.

Дверь приоткрылась, в щель просунулась плешивая голова Ливерганта.

— К вам можно войти? — спросил он слащаво.

— Можно, — Вепрь схватил Ливерганта за голову и втолкнул в каюту.

Он немного не рассчитал, и Ливергант грохнулся на пол, голова мотнулась и с размаху врезалась в ножку трюмо. Звук при этом получился очень неприятный, как будто ему в лоб с размаху засадили топор. Вепрь поморщился и недовольно причмокнул:

— Какое неудачное падение, так и убиться можно.

Он закрыл за ним дверь, повернул в замке ключ. Снова вытащив пистолет, подошел к Ли-верганту.

— Отдыхаем? — спросил он, присев рядом.

Ливергант застонал и заворочался на полу китовой тушей. Тогда Вепрь помог ему перевернуться на спину и вставил ствол пистолета ему в рот.

— Где Сосунок? — спросил он.

— А-ы-а, — ответил Ливергант, вытаращив глаза. — А-о-у.

— Что-что? — Вепрь вынул пистолет, но рукой на всякий случай придавил толстяка к полу.

Ливергант закашлялся.

— Ну и сука же ты! — делая лицом страшные гримасы, выговорил наконец он, тяжело дыша. Впечатление он производил жалкое, хотелось потрепать его по щеке и как-то утешить.

Вепрь подумал вслух:

— Убить тебя, что ли?

— Убей, — с хрипотцой вымолвил Ливергант. — Ты и ее убил, мразь? Родную мать?

— Она мне не мать, — ответил Вепрь. — И я её не убивал. Она просто спит. Если хочешь, можешь вздремнуть рядом. Но сначала ты мне скажешь, где Сосунок.

— А почему ты не спрашиваешь о чемодане?

— О нём я спрошу немного позже, — пообещал Вепрь. — И поверь мне, ты очень быстро ответишь на этот вопрос, потому что я буду при этом рвать тебя на куски. Ты знаешь, почему мне дали такое прозвище?

Ливергант помрачнел.

— Я знаю, что тебя так назвал Черт, — буркнул он, — мне достаточно такой рекомендации… Неужели я так ошибся, Вепрь? Почему ты ненавидишь свою мать?

— Ты ее имеешь в виду? С этой женщиной, — он мотнул головой в сторону кровати, — я незнаком.

— Хорошо, её ты можешь ненавидеть. Но ведь ненавидеть свою сестру у тебя совсем нет повода!

— Ты про Лизаньку? Да, жаль, что она оказалась моей сестрой, она мне очень нравилась как женщина… Однако ты не ответил мне, где Сосунок.

Ливергант устало качнул головой:

— Да здесь он, рядом, в десятой каюте. Хотя не представляю, как ты собираешься его извлекать оттуда — с ним Ахмет и ещё четверо.

— Четверо?! Ты что — всё судно напичкал своими людьми?

— Я всегда так делаю, потому-то меня трудно взять голыми руками. Вот только с тобой просчет вышел, понадеялся, что в тебе осталась капля сыновней любви.

— Ха-ха-ха. А ты не боишься, что я возьму тебя заложником и пойду в эту каюту?

— А разве ты собирался поступать иначе? И, кстати, тебе совсем не обязательно рвать меня на куски — чемодан находится там же. Правда, Магистра ждет горькое разочарование… Ты куда дел «Прелесть», Вепрь?

— Кого я дел? — изумился тот.

— "Прелесть". Весь сыр-бор из-за неё, только из-за неё.

— Впервые слышу, — честно признался Вепрь и, взяв со стола бутылку «Клико», отхлебнул прямо из горлышка. — Ну, сейчас мне некогда выслушивать твои истории.

Бутылка с тупым звуком опустилась на голову Ливерганта, и тот снова растянулся на полу. Вепрь пощупал у него на шее пульс и встал.

— Минут сорок ты отдохнёшь. А мне пора.

Он вышел в коридор, подошёл к каюте под номером десять и толкнул дверь. Точно, Ливергант не соврал — Ахмет и еще четверо. С одним их них вроде где-то встречался. Угольные кудри, трехдневная щетина на шоколадном лице, вопросительный взгляд чёрных глаз.

Напарник со связанными руками валяется на полу лицом вниз.

— Сосунок, откатись в сторону, — громко сказал Вепрь, — а то не дай Бог затопчу… Ну что, ребята, будем умирать стоя или жить на коленях?..

Было почти восемь часов утра, когда Антон проснулся. Тихо причмокивая губами, словно проголодавшийся младенец, увидевший во сне грудь матери, он лег на спину, с трудом разлепил веки и бессмысленно уставился в огромную карту мира, занимающую почти всю стену. Через всю карту невероятными зигзагами проходила жирная пунктирная линия ярко-красного цвета, отмеченная треугольными флажками почти во всех крупных портах мира. Это был маршрут. Они с Аленой составили его лет пять назад, когда только-только успели сыграть свадьбу и целыми днями нежились в объятиях друг друга, мечтая о том, как в недалеком будущем они сказочно разбогатеют и отправятся в большое путешествие вокруг света на собственной парусной яхте.

Маршрут начинался в Ялте, затем широким пунктиром шел через Черное и Средиземное моря, огибал Африканский континент, потом через Индийский океан направлялся к острову Ява и далее, через Австралию на острова Фиджи, Гавайи и прочее — вся карта рябила от треугольных флажков. Правда, за последние годы они изрядно выцвели. Сначала не было денег, потом — времени, а потом мечта стала казаться наивным увлечением…

Антон отвел глаза от карты и с тихим поскуливанием потянулся. Под боком, сладко посапывая, завозилась Алена. Проворчав что-то невнятное, она обвила ногами его ноги и пристроила голову ему на плечо, щекоча волосами шею.

— Ты что-то сказала? — спросил Антон.

— Угу, — ответила Алена, не открывая глаз. — Я спросила: куда ты так рано? Сегодня воскресенье…

— В аэропорт. Шурале прилетает, надо бы встретить.

— Шурале? — Алена приоткрыла один глаз. — Это Саша Лемехов, что ли? Что за странное прозвище вы ему дали?

— Мы тут ни при чем, он сам себя так окрестил, — усмехнулся Антон. — У татар шурале что-то вроде нашего лешего.

— А при чём здесь татары? — едва слышно, снова засыпая, спросила Алена.

Антон не знал, при чем здесь татары, да и отвечать уже было некому — через секунду Алена уже спала, чему-то улыбаясь во сне. Выпутавшись из ее длинных ног, Антон скинул с себя простыню, подойдя к окну, вдохнул ароматный летний воздух и недобро покосился на телефон. Это было старинное громоздкое чудовище из железа и мрамора, исцарапанное и побитое.

"Сейчас ты зазвонишь, — подумал Антон обреченно. — Забрякаешь потрохами… Ну, давай, уже начало девятого!"

Он даже рассмеялся, когда аппарат, покряхтев, разразился сухим низким тарахтением, так что даже громоздкая трубка подпрыгивала на гнутых рычагах.

— Алло, — нехотя поднял трубку Антон.

— Привет!

Это оказался сам Вампир. А кто ещё мог быть?

— Я звонил в аэропорт, Антон, рейс из Сочи задерживается на полтора часа. Можно не торопиться. У них там нелады с топливом.

Все ясно. Где полтора часа, там и сутки. Как бы не пришлось Шурале торчать там еще лишнюю неделю. Громов уже вчера справлялся, как продвигаются дела с черноморским вопросом. А дела шли туго.

Черноморский вопрос возник перед ними около месяца назад, когда кто-то пронырливый (все это произошло настолько быстро, что они даже не поняли кто) из-под самого носа увёл у них сверхвыгодную сделку. Антон старался не вдаваться в подробности тех дел, которыми Громов занимался лично. Когда дело провалилось, Громов вызвал его к себе, и он наконец всё узнал.

Кривая утечки единиц боевого оружия с военных складов с некоторых пор неизменно и довольно стремительно поднимается вверх — это известно всем, и утаить это довольно сложно. Другой вопрос: куда это оружие потом исчезает. Когда какой-нибудь «АКМ» или пистолет Макарова с запасной обоймой и парочкой наступательных гранат украдены сверхсрочником через дырку в заборе, затруднений не возникает — все это будет скорее всего продано хорошему знакомому с большой скидкой или появится на городской барахолке. Однако есть и другие случаи, если речь идет не о нескольких сотнях зеленых, а о миллионах. Это оружие никогда не появится в городе, в котором было украдено, и предназначено оно не для рэкета на больших дорогах и уж, конечно, не для самообороны бизнесменов — оно всплывет там, где будет применяться для своего прямого назначения. Для войны.

Незаконная торговля оружием — дело чрезвычайно выгодное, и, когда Громов вышел на кавказского заказчика, он явственно почувствовал запах десяти миллионов зеленых. В самый последний момент заказчик вдруг исчез из его поля зрения. Кто-то очень ловко увел у него эту сделку. Однако вопрос остался открытым. Черноморский вопрос, как назвал его Громов. "Мне нужно знать только одно, — сказал он Антону. — Кто это сделал? Есть три варианта: Слон, Миша Зверь и Святой. Ты должен выяснить, чьих это рук дело. Я хочу с ним поквитаться, ясно?" Куда уж яснее. Он сразу отправил Шурале в Сочи, и уже через несколько дней тот позвонил.

— Вы ошиблись, — констатировал он. — Никто из троицы к делу не причастен. Это четвертый. Некто Богач. Сейчас я выясняю, кто он. Но что самое интересное: он работает через посла, и знаешь, кто этот посол? Копыто!

Это сообщение заставило Антона задуматься. Копыто был личностью довольно известной, в определённых кругах, разумеется. Самое любопытное то, что Копыто — глубокий старик: ему восемьдесят два года, а по некоторым данным, даже чуть больше. Это был бравый старикашка! Копыто стал преступником, можно сказать, с рождения, вор от Бога. Он воровал везде, где мог, это даже не было профессией, а, скорее, привычкой, причем дурной привычкой, других подобных привычек у него не было — из своих восьмидесяти двух Копыто провёл за колючей проволокой лет пятьдесят и ни разу не напился, не выкурил ни одной сигареты, не говоря уже о наркотиках. Он, черт возьми, даже ни разу не выругался матом! Около трех лет тому назад он во всеуслышание объявил об окончании своей карьеры, устроил по этому поводу шумное празднество и потом вдруг исчез. И вот, оказывается, не так уж он и завязал, раз заинтересовался огнестрельным оружием. Посол продавца в солидной сделке. Знать бы только, кто продавец.

Кстати, в последнее пребывание в Городе его часто видели в компании с племянником, вдруг вспомнил Антон. Круглов. Скрудж. Тоже, надо заметить, не мелкая рыбешка. Состояние он сколотил быстро и незаметно, занимаясь бизнесом с авантюрным запашком, соблюдая все правила и выплачивая кому положено проценты.

Интересный нюанс. Надо будет взять на заметку, а лучше всего приставить к нему своего человека.

Антон сделал в памяти у себя маленькую зарубочку по этому поводу, соответствующие распоряжения, но на следующий день все вылетело у него из головы после того, как из Сочи снова раздался звонок.

— Сделка не состоялась, — объявил Шурале. — Ты будешь смеяться, но заказчика ограбили.

Ха-ха-ха, это действительно очень смешно.

— Известно, кто это сделал?

— Пока нет. Какая-то ловкая парочка. Но сейчас я ей не завидую. Вероятнее всего, они поняли, во что вляпались, уже постфактум… Мне можно возвращаться?

Пребывая в задумчивости, Антон покачал головой, но тут же спохватился:

— А Копыто думает возвращаться?

— Не похоже.

— Вот и ты не думай. Станешь его тенью, пока он не выведет тебя на своего хозяина…

И вот вчера после продолжительного молчания от Шурале пришла телеграмма, в которой он извещал, что возвращается, и просил встретить…

— Кстати, — добавил Вампир, — у меня имеется для тебя интересная новость касательно нашего дела.

Антон не любил новостей. Может, Вампиру она и казалась интересной, а для Антона могла обернуться совсем другой стороной.

— От Рекса поступила весьма полезная информация.

Рексом они называли между собой Павла Архипова. "Наш человек в Гаване". После первого разговора с Шурале, когда неожиданно всплыло имя Круглова, Антон приказал Вампиру обзавестись своим человеком в его окружении. Им стал Рекс. Правда, ничего путного от него пока слышно не было…

— Тёлка! — воодушевленно продолжал Вампир. — Обалденная двадцатилетняя телка, приехала в Город несколько дней назад прямиком из Сочи и сразу же пожелала встретиться со Скруджем.

Антон со вздохом почесал переносицу. Только этого ему сейчас и не хватало. Почему он должен ею интересоваться?

— Она утверждает, что она невеста Вепря, — хихикнул Вампир, — они вроде бы даже собирались пожениться… Ты помнишь Вепря, Антон?

Ещё бы, слишком много таилось в этом парне, чтобы его можно было забыть. Нельзя утверждать, что его знал весь Город, но те, кто знали, боялись его. Он был необычайным явлением в отлаженной структуре преступного мира. Не принадлежа ни к одной из группировок, Вепрь тем не менее добился необыкновенного уважения к себе в каждой из них; работая в одиночку, он порой умудрялся проворачивать такие дела, что у Громова глаза на лоб лезли. Еще поговаривали, что у Вепря девять жизней. Ерунда, конечно, суеверия, и Антон откровенно высмеивал эту притчу, однако прекрасно помнил свое изумление и даже какой-то страх, когда, вернувшись с похорон Вепря, где собственными глазами видел его лежащим в гробу мертвее восковой куклы, нашел его в своей квартире, живого и невредимого, восседавшего в кресле, закинув ногу на ногу, с дымящейся сигаретой. Вепрь приходил тогда в качестве ангела-хранителя. "Завтра, в начале девятого утра, — объявил он без всяких предисловий, — когда пойдешь к Громову с докладом, тебя убьют на площадке между первым и вторым этажами, в доме, где находится ваша фирма. — Антон так и сел. — Вероятнее всего, тебя просто зарежут, — продолжал Вепрь свой леденящий душу монолог. — Но «вальтер» у киллера наготове. Скорее всего это будет плотный невысокий мужчина лет тридцати, темный, с рыжими усами. Советую тебе завтра поостеречься. И ещё советую понаблюдать за Мишей Зверем. По-моему, ты ему чем-то не приглянулся. Впрочем, не факт, просто мое предположение…"

Антон дорожил своей жизнью и, естественно, принял меры. Вепрь оказался прав. Убийца действительно поджидал его на площадке между этажами, и внешность его соответствовала описанию Вепря, хотя узнать, кем он был подослан, так и не удалось. Его пришлось застрелить, потому что он удивительно резво для своей комплекции выхватил из-за пазухи упомянутый "вальтер".

Своим спасением Антон был обязан Вепрю, но как выразить ему свою благодарность, он не знал. Да и случая не выпало — они виделись крайне редко.

И вот, оказывается, у этого необыкновенного человека была невеста, которая, едва объявившись в Городе, встретилась с типом, который был у Антона на заметке. Какие это могло иметь последствия, он еще не знал, но в бочку меда в его душе опрокинулась очередная ложка дегтя.

— И что дальше? — недовольно спросил он у Вампира. — Какое это имеет отношение к нашему делу?

— Девица утверждает, что именно они с Вепрем нагрели заказчика в Сочи на десять миллионов баксов. И ещё она утверждает, что Вепря из-за этих денег прибили.

Антон ошарашенно молчал.

— Она сумасшедшая, эта твоя девица? — спросил он немного погодя. — Разве о таких вещах кричат на весь свет? Если тот, кому она сорвала сделку, прослышит, он свернёт ей шею. Зачем ей трепаться?

— Мне и самому интересно это выяснить. Впрочем, у неё есть козырь — она невеста Вепря. Не думаю, что кто-нибудь решится тронуть её, пока не удостоверится, что она врет или что Вепрь в самом деле мёртв. Я бы, например, не рискнул. Но дело в том, что она уже успела исчезнуть. Может, Скрудж спрятал её от греха подальше? Или шлёпнул? — предположил Вампир.

Антон задумался. Ещё одна проблема. И опять на его шею. Маловероятно, что Вепря убили. Похоже, девица врёт, и это очень опасная ложь, ибо Вепрь может объявиться. Он появляется, когда меньше всего этого ожидаешь. Почему всё-таки девица пришла именно к Круглову? Какие дела их могут связывать?

— Выясни по этому поводу всё, что сможешь, — приказал Антон. — Мне нужна эта девчонка. Как, говоришь, её имя?

— О-о, имя у нее знаменитое — Ярослава. Она называет себя Славянкой.

— Мне нужна эта Славянка, понял?

***

Для Славянки утро этого дня началось с головной боли и нежданного визита.

Около половины девятого её разбудил настойчивый стук в дверь, затем последовала серия отрывистых звонков. Завернувшись в простыню, Славянка вышла в прихожую и приоткрыла дверь.

На пороге стояла незнакомая девица лет шестнадцати, неторопливо гонявшая во рту жевательную резинку. Вид у нее тоже был слегка заспанный. Медного отлива волосы с химической завивкой торчали в разные стороны, как у ведьмочки из мультфильма. Веснушки на круглых щечках и маленьком носике тускло проглядывали из-под слоя загара. Девица легкомысленно запахнулась в розовый халатик, а на ногах у неё красовались такие же розовые комнатные тапочки.

— Привет, — выплюнула она жевательную резинку. — Я твоя соседка сверху. Моя мама иногда заходит навести порядок в квартире, её Максим Андреевич просил. Он предупредил нас, что ты сюда вселилась, так что не пугайся.

— Меня трудно испугать, — хрипло проговорила Славянка, с трудом разлепляя пересохшие губы. — Заходи, коль пришла.

Она впустила гостью, поставила кофейник и направилась в ванную. Выйдя из нее, обнаружила, что кофе уже дымится в крохотных чашечках, посуда, которую она оставила немытой с вечера, сверкает в сушилке, и форточки раскрыты настежь, вытягивая застоявшийся воздух.

— Здорово, — одобрила Славянка. — Как твоё имя, соседка?

— Евгения.

Она назвалась с заметной долей высокомерия, надменно задрав острый подбородок и глядя на свою собеседницу сквозь прищур черных блестящих глаз. Как видно, именем своим девица гордилась. Хотя Славянку это мало трогало. Закусив губу, она усмехнулась:

— Евгения… Женька, значит.

— А ты что, какая-нибудь родня Кругловым? — спросила соседка.

— Да как тебе сказать… — Славянка почесала бровь. — В общем, нет. Я познакомилась с ним всего несколько дней назад.

— Несколько дней?! И Максим Андреевич сразу же пустил тебя на квартиру? Странно…

Выпучив глаза и отодвинув чашку, Женька приблизила своё пахнущее утренним кремом лицо к самому носу Славянки и зашептала:

— Послушай, а ты случайно не проститутка? Ну, ты меня понимаешь? Мужики ведь не могут долго с одной бабой, им нужно разнообразие, вот он и нанял тебя, да? Квартирку предоставил, лелеет, денежки рекой. — Женька мечтательно зажмурилась и чуть ли не замурлыкала. — Вот же чёрт, не мог меня об этом попросить! Всегда удивлялась, почему так получается — тебя же трахают, а потом тебе же еще и деньги платят… Ёлки-палки, да я бы ему такой секс устроила!

— Нельзя, ты несовершеннолетняя, — невозмутимо сказала Славянка.

— Значит, всё-таки проститутка! — воскликнула Женька. — Вот здорово! Ты не теряйся, строй из себя невинную овечку — может, он влюбится в тебя. Машеньку побоку, женитесь и упорхнете куда-нибудь на Канары. И главное, делай так, чтобы ему постоянно тебя хотелось. Ты девочка ничего, он обязательно должен в тебя влюбиться.

Славянка помотала головой:

— Я не Джулия Роберте, и ему до Ричарда Гира далековато. Да и не проститутка я, с чего ты взяла?

Женька огорченно вздохнула. Очень уж ей хотелось, чтобы Славянка оказалась проституткой — она. уже создала для себя ее образ, и ей чертовски жалко было его разрушать. По-видимому, это было ее идеалом.

— Жаль, было бы здорово.

— Не очень, — возразила Славянка. — Я была проституткой и не могу сказать, что мне это понравилось.

Глаза у Женьки округлились. Не мигая, она уставилась на Славянку, даже дышать перестала, похожая на начинающего охотника, наткнувшегося в зимнем лесу на зайца.

— Что значит «была»? — шепотом спросила она.

— То и значит, — огрызнулась Славянка. — Три года назад я впервые вкусила от этого плода и с тех пор прибегаю к этому только в крайних случаях…

Три года назад, в середине сентября, когда она только-только начинала свою одиссею, судьба занесла её в Пензу. Подходил к концу первый день её пребывания в городе, и, когда на небе стали загораться звезды и даже в трикотажной кофточке она начала зябнуть, встал вопрос о ночевке. Можно было, конечно, подойти к витрине ближайшего магазина и изо всех сил садануть по ней ногой, чтобы сработали датчики сигнализации. Приедет милиция, на её глазах Славянка расколотит эту витрину, и ночёвка — пусть с минимумом удобств — ей сегодня обеспечена. Однако тут был свой минус — начнётся выяснение её личности, а это ей абсолютно не нужно. На горизонте вновь замаячит колония… а там, глядишь, даже тюрьма… Нет, ну ее к черту, такую ночевку!

Другой вариант — забраться в подвал ближайшего дома, лечь на трубы и спать там в милом обществе крыс.

Это отпадало сразу. Крыс она не любила и боялась.

Пока Славянка, блуждая по улицам, рассуждала, как ей быть, наступила ночь. Оглядевшись, она обнаружила, что находится в многоэтажном жилмассиве. Поднимался ветер, обещающий холод, и пора было на что-то решаться. Чтобы собраться Q мыслями и дать отдых гудящим ногам, Славянка села на скамейку у ближайшего подъезда и, сунув в рот сигарету, стала ждать прохожего с огоньком.

Минут через десять подошел какой-то парень лет двадцати трех, довольно высокий, худощавый. У него были светлые, почти как у самой Славянки, волосы, коротко стриженные, узкий с горбинкой нос и колючие глаза.

— Прикурить не дашь? — окликнула его Славянка.

Парень не спеша подошел к ней и, ощупав взглядом, вытащил из кармана рыжей кожаной куртки зажигалку.

Кремень высек прыгающий на ветру огонек.

— Время не подскажешь? — спросила Славянка, прикурив.

— Скоро полночь. — Парень спрятал зажигалку в карман.

— Большое спасибо, — начала она кокетничать.

— Ты кого-нибудь ждешь?

— Нет, я просто дышу свежим воздухом.

— Ты не против, если я подышу вместе с тобой?

— Не против, если ты одолжишь мне свою куртку — я замерзла.

— Но тогда замерзну я, и ты снова останешься одна. Может, погреемся у меня дома?

Славянка страшно обрадовалась такому везению, но вида не подала. Стараясь не биться в ознобе, она докурила сигарету и словно бы нехотя поднялась со скамейки.

— Пошли.

Парня звали Вадимом. У него была двухкомнатная квартира, в которой с порога чувствовалась холостяцкая безалаберность. Обувь в прихожей была разбросана, вешалку Вадим, вероятно, прибивал из расчета своего роста — едва ли не под потолок, а пыль с зеркала не вытиралась лет семь как минимум. Но зато потолок в спальне, куда Славянка мельком заглянула, был разукрашен под звездное небо, а желтый ночник прилепился к потолку в виде обкусанной луны, сияющей в окружении знаков зодиака. Кровать ей тоже пришлась по душе. Вернее, это было самое настоящее лежбище — огромный высокий матрац занимал почти всю небольшую спаленку, от стены до стены, от окна и почти до двери. У стен были накиданы подушки, посередине на смятой простыне валялось скомканное одеяло.

Покачав головой, Славянка прошла во вторую комнату. Там Вадим уже старался вовсю. Выставив перед кушеткой низкий столик, он поставил на него бутылку шампанского с бокалами, подумав, принес из кухни плитку молочного шоколада, снова подумал и, побежал сооружать бутерброды. А у Славянки в этот момент начинал зреть самый первый во всей ее одиссее план Заперевшись в ванной, она занялась телом — мылила, терла, полоскала, самозабвенно сдирая с себя вею грязь колонии, тщательно отмывая каждый миллиметр кожи. Новый план требовал, чтобы от нее пахло настоящей женщиной, а не безликой потной воспитанницей колонии для несовершеннолетних.

Вытеревшись, она не стала надевать на себя свою одежду, иначе все ее старания пошли бы насмарку, а просто влезла в огромный хозяйский халат. Полы его тащились за ней по линолеуму, но она от этого выглядела еще милее.

Вадим оценил её по достоинству. Он завелся моментально: суетясь вокруг столика, поднял глаза и оцепенел.

— Какая ты красивая! — вырвалось у него непроизвольно.

Это был большой красный плюс в первой части ее плана. Славянка опустилась на кушетку, отломив дольку шоколада, изящно отправила ее в рот, искоса поглядывая на Вадима. Тот взял в руки шампанское. Раздался сухой хлопок, пробка врезалась в потолок и со стуком укатилась куда-то. Пена зашипела в бокалах. Вадим сел рядом с гостьей, пригубил шампанское и, прикрыв глаза, стал осторожно целовать ей грудь, белеющую между полами халата. Она прижала к себе его голову, поглаживая колючие светлые волосы. Шумно дыша, он стал заваливать ее на кушетку, Славянка помогала ему, а в ее прелестной головке уже холодно блуждали отрепетированные слова, которые она скажет ему завтра утром.

Они барахтались всю ночь, сначала в гостиной на кушетке, потом на полу, в кресле, в ванной, на кухонном столе, а когда наконец добрались до спальни и завалились на грандиозную Вадимову кровать, то остались там кувыркаться до самого утра.

Уснули они около пяти, а в восемь часов Славянка открыла глаза. Она бесшумно поднялась, приняла душ, облачилась в джинсы, и только затем подошла к Вадиму, толкнув его ногой в плечо. Он замычал и нехотя приподнял голову.

— Гони денежки, дарлинг, — она сладко улыбнулась.

— Что?

Славянка пошуршала пальцами.

— Деньги, сто баксов, и я потопаю.

Вадим хохотнул и сразу проснулся.

— Ну, а если я не дам?

— Дашь, — уверила его Славянка. — Иначе к тебе придут и возьмут гораздо больше.

— Да что ты говоришь?! И кто же, интересно, ко мне придёт? Твой сутенёр?

— Какой ты догадливый!

Вадим со смехом замахал на нее руками.

— Ты — проститутка?! Да ну! Чёрт возьми, а я почти влюбился в тебя! Не смеши меня, пожалуйста, а то я лопну!

— Деньги на бочку, — со злостью сказала Славянка. Весь её великолепный план рушился на глазах.

Вадим вдруг схватил ее за ногу и повалил. Сел на неё верхом, прижав руки к кровати.

— Ну вот что, слушай меня внимательно. Денег я тебе не дам, а если ты не прочь подработать, я могу найти клиента.

Не в состоянии пошевелиться, Славянка спросила язвительно:

— И сколько же процентов ты возьмёшь за свою услугу?

— Это не важно. Клиент будет расплачиваться лично со мной. Свои сто баксов ты получишь.

На том они и порешили. Вадим сразу взялся за телефон, с кем-то коротко переговорил, и в тот же день, усадив ее на заднее сиденье своего автомобиля, отвез к клиенту.

Дом, куда она попала, выглядел потрясающе. Это была, наверное, одна из тех знаменитых дач, в которых в свое время партийные боссы с ущербной психикой предавались оргиям различных степеней тяжести. Что за псих сегодня ждал ее здесь, она не могла представить.

Психов оказалось трое, и все они были мертвецки пьяны. Разговаривали, едва ворочая языками, причем на одном из языков Кавказа. Славянке захотелось немедленно исчезнуть.

В тот день ей пришлось вытерпеть такое, что, когда она снова села в машину Вадима, её вырвало.

— Будешь убирать, — велел Вадим спокойно. — И открой окно, пусть проветрится.

Славянка получила от него свои сто долларов, которым была уже не рада, и, опустив стекло, высунула голову на свежий воздух. Ее мутило, болела каждая клеточка.

— Вот это и называется ра-бо-та, — насмешничал Вадим. — А ты с меня хотела содрать деньги. Да за такую ночь ты мне должна платить, а не я тебе. Думала, баксы легко достаются? Может, тебя отвезти ещё к одному клиенту?

Славянка вдруг заплакала, вытирая кулаком слёзы.

— У меня все болит, — пожаловалась она. — Мне кажется, что из меня сейчас кишки вывалятся. Мамочка, по-моему, у меня из задницы кровь идёт! Я вся мокрая!

— Переживёшь, — грубо оборвал ее Вадим. — За сто долларов можно и потерпеть.

— Кот, — со слезами сказала Славянка. — Вонючий кот.

Вадим покосился на нее.

— Тебя куда отвезти?

— Не знаю. У меня здесь никого нет. Может, в гостиницу?

Вадим глубоко вздохнул.

— Откуда ж ты такая взялась?.. Ладно, поехали ко мне. Только утром не требуй с меня ещё сто зелёных…

На следующий день Славянка навсегда уехала из Пензы. Но до этого успела кое-что сделать. В сумерках она нашла тот дом и, приблизившись, заглянула в окно. Трое её вчерашних мучителей спали как убитые.

Открыв замок, она пробралась внутрь и облила всё, что попалось под руку, ромом из стоящих на столе бутылок. Потом бросила спичку и выбежала вон, каблуком забив под дверь деревянный клин…

***

Тишина и спокойствие, царившие вокруг, поражали. В последний раз в аэропорту Антон был несколько лет назад, когда они с Алёной летали в Ярославль. Тогда все шло обычным порядком и потому казалось нормальным: аэропорт, как и положено крупному городу, был похож на растревоженный улей. Кругом стоял невообразимый гвалт, хотя каждый пассажир в отдельности вел себя тихо и мирно: кто-то пялился в висящий под потолком телевизор, кто-то дремал, кто-то вполголоса переговаривался с соседом.

И вот за какие-то несколько лет все изменилось. Теперь это напоминало скорее фойе кинотеатра, чем зал ожидания аэропорта миллионного города. Спускаясь по лестнице к справочному бюро, Антон поймал себя на том, что ожидает, когда сеанс закончится, толпа, галдя и громыхая сиденьями, устремится к выходу.

У справочного бюро он наткнулся на Вампира. Оскалившись крупными белыми зубами, тот кусал мороженое и одновременно курил. По лицу его было понятно, что номер рейса он забыл начисто.

— Три тысячи триста четырнадцать, — громко назвал Антон, положив руку ему на плечо. — Сейчас должны объявить.

Тут же над их головами с шипением включился микрофон, и женский голос возвестил:

— К сведению встречающих: совершил посадку самолёт, следующий рейсом Три тысячи триста четырнадцать из Сочи. К сведению встречающих…

— Есть, — Вампир повернулся к Антону. — Опоздал на два часа. Однако это всё-таки не сутки, верно?

У Вампира было маленькое круглое лицо, не сочетавшееся с его великолепными мышцами и кулаками-арбузами.

— Да, это не сутки, — согласился Антон, потянув Вампира за рукав. — Пошли посмотрим Шурале.

Они вышли из здания аэровокзала, купили в лотке по пачке сигарет и зашагали к высоким железным воротам, к которым в душном, почти беззвучном автобусе обычно подвозили прилетевших пассажиров.

Кроме них, у ворот стояли ещё с десяток встречающих и несколько терпеливых таксистов. Люди курили, негромко переговаривались, а кто-то пытался выглянуть из-за ворот на взлётное поле. Время подбиралось к полудню, начинало жарить июльское солнце, но никто из встречающих не роптал. Все с нетерпением ждали автобуса, Антон тоже проявлял признаки волнения и потому, закурив, стал неприметно изучать окружающих.

У самых ворот, переминаясь и принужденно хихикая, стояли две девицы неопределённого возраста, крупные, пышнотелые — кровь с молоком, языческие мадонны. В пытливых глазках жаркий блеск, какой бывает лишь у особ легкого поведения.

Рядом с ними у металлической стены трехметровой высоты стояла молодая женщина с двумя ребятишками, весело мутузившими друг друга. Чуть левее, горделиво выпятив грудь и скрестив волосатые руки, стоял седой хмурый мужчина наблюдавший за детской возней. Он был одет в майку горчичного цвета с вышивкой на груди и широкие синие шорты до колен, отчего его волосатые ноги казались короче. Кожаные плетенки и теннисная кепка с надписью «Los-Angeles» завершали портрет старичка рантье, отдыхающего на гавайском пляже. Тяжелого, сверлящего взгляда Антона он так и не почувствовал.

Чуть в стороне молчаливо стояли четверо молодых людей. По всей видимости, они были из одной компании, хотя не разговаривали и даже не смотрели друг на друга, устремив свои взоры за ворота, откуда должен был подъехать автобус с пассажирами сочинского рейса. Антон догадался, кто они и кого здесь встречают; в ту же секунду Вампир, подтолкнув его локтем, тихо проговорил:

— Это ребята Копыта. Он что — летел этим же рейсом?

— Странно, — так же тихо заметил Антон.

Да, это в самом деле было странно. Шурале всегда отличался осторожностью и после выполнения своей миссии, предпочитал переждать, затаившись на денек-другой, чем засветиться в самый последний момент. Впрочем, всех подробностей дел в Сочи Антон не знал и не мог с абсолютной уверенностью судить о поступках Шурале. В этом и не было необходимости, потому что Антон доверял Шурале, часто вспоминая слова Громова: "Если уж и Шурале начнет ошибаться, это будет означать только одно — нам всем пора бросать зубы в стаканчик с водой и гуськом отправляться в дом престарелых". Антон не помнил, чтобы Шурале на своем веку совершил хотя бы один грубый просчёт.

— Наконец-то, — обрадовался Вампир. — Едут. Кстати, нам лучше отойти; может, Шурале это и до лампочки, а мне почему-то не хочется, чтобы Копыто меня заметил.

Они незаметно отошли за угол ограждения, откуда было удобно наблюдать за воротами без риска попасться кому-то на глаза.

Между тем к воротам неслышно подъехал автобус и, натужно вздохнув, распахнул двери, из которых тут же хлынула пестрая масса пассажиров. Вглядываясь в лица встречающих, люди вышли за ворота. Смешливые девицы, коротко взвизгнув, кинулись в самую гущу, на мгновение исчезли из вида, а потом появились висящими на шее огромного бритоголового парня с трехдневной щетиной, обремененного ручной кладью.

В следующую секунду встречающие вклинились в толпу прибывших, и общий людской ручей, становясь все шире, потек от ворот к месту выгрузки багажа.

Шурале шел в последних рядах, укрывшись за спиной грузной тетки. Антон заметил его, когда уже стал проявлять признаки беспокойства. Точнее, первым его заметил Вампир.

— Идёт, — он неприятно осклабился. — Бедняга, отощал ещё сильнее под южным солнцем… А вот Копыто не прилетел.

Осторожно переступая длинными ногами, несуразной куриной походкой Шурале подошёл к углу ограждения. Всё в нём было тощим — ноги, руки, пальцы, шея, лицо, даже сумка, которую он бережно повесил на узкое острое плечо, и та была худосочной. И все же, несмотря на внешнюю слабость и несуразность, Антон не позавидовал бы тому, кто посмел бы вступить с Шурале в прямую схватку, — в свое время тот работал инструктором по карате в милиции Хабаровска и былого профессионализма не утратил. К тому же Шурале неплохо соображал.

Когда он поравнялся с ними, Вампир окликнул его и, ощерившись, развел руками. Шурале хмуро глянул на него, тряхнув головой и отбрасывая упавшую на лицо прядь.

Расхохотавшись, Вампир схватил Шурале за костлявую руку и дважды тряхнул ее

— Ну, как Сочи?

— Стоит Сочи, куда денется, — невозмутимо ответил Шурале.

— Как море?

— Не заговаривай мне зубы, скажи лучше, что здесь делают ребятишки Копыта? — Шурале резко кивнул головой, и волосы хлестнули его по желтоватому лицу.

Антон тоже пожал ему руку:

— А мы у тебя хотели узнать, зачем ты полетел с ним одним рейсом?

— Я? С Копытом?

Шурале затравленно огляделся, закусив губу.

— С чего вы взяли? И где ваша тачка?

В машине, достав платок, он промокнул лоб и громко высморкался. Судя по выражению лица и стекающим по вискам капелькам пота, Шурале казался несколько испуганным. Антон не раз видел его озадаченным или доведенным до бешенства, или увлеченного просмотром своей дурацкой коллекции марок, но испуганный Шурале — это в новинку!

— В чём дело? — Антон повернул ключ зажигания, и «Форд», пыхнув, зашептал.

Шурале схватился за голову, закрыл глаза. Его узкие губы медленно зашевелились.

— Не может быть, — сказал он наконец. — Не может быть, чтобы я прокололся. Он не мог узнать обо мне.

— Что происходит? — повторил Антон. Голос его начал твердеть — нехорошее предчувствие посетило Антона еще до приезда в аэропорт, когда Вампир сообщил, что рейс задерживается.

Шурале открыл глаза.

— С чего ты взял, что я полетел вместе с Копытом?

— А что, по-твоему, здесь делают его головорезы?

— Копыто, к твоему сведению, никогда не летает на самолётах. Он их не переносит. Из Сочи он выехал поездом вчера вечером, вагон седьмой, место шестнадцатое. Так что в Городе он появится только через несколько дней.

Антон почувствовал себя неважно. Появилось ощущение, что его затылок кто-то держит на прицеле.

Он машинально прикрыл его рукой. Вампир заерзал.

— Ты там, в Сочи, случайно не засветился? — спросил он.

— Маловероятно. Хотя, если бы Копыто взялся за дело вплотную, вычислить меня мог в два счёта. Правда, заниматься этим ему не было резона. Он просто посол Богача, и у него есть определённый круг обязанностей за вполне определённую плату, а проблем у него и без меня хватает. Кстати, я выяснил, кто такой этот Богач.

— Ну?

— Круглов, — самодовольно заявил Шурале.

Вампир присвистнул. Антон, повернув голову, в упор уставился на Шурале. Тот закивал:

— Это абсолютно точно.

— Ну что ж, — проговорил Антон, — я подозревал это.

Он включил скорость и выехал на дорогу. Задумавшись, он не заметил, как за ним сразу же пристроился вишневый «Опель» с тонированными стеклами. Но даже если бы и заметил, значения этому не придал — движение было напряженным.

— Значит, Скрудж рвется наверх, — произнёс он задумчиво. — Хм… тем хуже для него.

Вампир озадаченно покачал головой:

— Надо же, никогда бы не подумал. Интересно, как он вышел на заказчика? И на что рассчитывал — что мы не узнаем, кто Богач?

— У него наверняка в запасе парочка козырей, — заметил Шурале. — Он тщательно всё продумал, ясно было, что Копыто действует по строго расписанному плану. Все же одного он не учел.

Антон с Вампиром покосились на него.

— Ты имеешь в виду ограбление заказчика?

— Именно. Скрудж все прекрасно предусмотрел, кроме вмешательства этих двух ухарей.

Вампир коротко рассмеялся. Шурале удивленно глянул на него водянистыми глазками.

— Между прочим, — сказал Вампир, — их имена я могу сказать тебе прямо сейчас.

С немым вопросом в глазах Шурале наклонил голову набок.

— Первый — небезызвестный тебе Вепрь.

Шурале вскинулся. Даже рот приоткрыл, удивлённо оттопырив губу, так что стал виден нижний ряд его мелких желтоватых зубов, хотя Шурале не курил.

— А второй? — тихо выдавил он.

— Двадцатилетняя соплячка, то ли в самом деле невеста Вепря, как она утверждает, то ли просто шлюха. Она сообщила, что их накрыли с деньгами и Вепря прибили, а сама она якобы умудрилась убежать.

— Но сделка не состоялась! — воскликнул Шурале.

— И что?

— А то, что либо их накрыли без бабок, либо не Вепря убили, а он их всех там перебил.

— Это больше похоже на истину, — заметил Вампир.

— На истину больше похоже другое, — остановил их Антон. — Мне кажется, что соплячка собственноручно шлепнула Вепря. Деньги надежно припрятала, а для таких, как мы, сочинила плаксивую историю о возвышенной и несчастной любви.

— Неувязочка, — возразил Вампир. — Как ни крути, а в любой версии есть неувязочка. Даже две. Ну и линяла бы она со своими зелеными… в какой-нибудь Комсомольск-на-Амуре. Хотя бы на первое время, переждать. Так нет, она почему-то потащилась из Сочи именно в Город, прямиком в ласковые руки дядюшки Скруджа. И чтобы ещё больше усугубить своё положение, со слезами на глазах изливается перед ним в откровениях. Глупо?

— Глупо, — угрюмо согласился Антон. — Где-то тут есть прокольчик… Ладно, не будем сейчас гадать, это бессмысленно. Сейчас я сдам Скруджа Громову, а сам вплотную займусь этой Славянкой, или как ее там. Если она, конечно, ещё жива и вообще существует.

— О, у меня появилась еще одна версия! — весело воскликнул Вампир. — Не девчонка грохнула Вепря, а сам он инсценировал свою смерть и смылся вместе с денежками. Затем…

Вдруг где-то сзади послышался сухой хлопок, и Вампир, ойкнув, обмяк. Антон все понял мгновенно. Он не удивился и не растерялся, когда на лобовом стекле вдруг появились несколько аккуратных дырок. Потом правое плечо обожгло огнем, его бросило на руль, и автомобиль, потеряв управление, заметался по дороге. Шурале за спиной что-то глухо каркнул.

И ещё Антон успел заметить, как их быстро нагнал вишневый «Опель», из окна выглянул вороненый автоматный ствол и плюнул в их сторону тугой очередью.

"Форд" стрелой вылетел с дороги в кювет, ударился носом о землю, подпрыгнул и, перевернувшись несколько раз, упал на крышу. Прошелестел по траве ещё с десяток метров и замер.

Что-то тихо журчало. Достаточно явственно, чтобы не показаться просто шумом в голове. Бензин? Дергая ручку двери, Антон напряженно ждал взрыва.

Шурале сзади вышибал дверцу ногами

— Я узнал эту суку! — рычал он, выбираясь из машины. — Я его убью! Он уже мертвец! Это был Крыса, Антон, я его разглядел!

Пробуя выбраться через разбитое стекло, Антон молчал, но думал он так же, как и озверевший Шурале.

***

Пятна, пятна — жёлтые, салатовые, снежно-белые — в кругу алых разводов, напоминающие облака в закате. Яркие, насыщенные цвета, как на картинах Сальвадора Дали. Какие-то изогнутые человеческие силуэты с голубыми тенями, падающими в ультрамарин штормового моря. И всё это начинает сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее раскручиваться, как карусель в луна-парке, пока все не сливается в пеструю растянутую спираль…

Соня проснулась в страхе.

Он заполнил все ее тело, пропитав собой даже ее рыженькие кудри, выступив наружу холодным потом. Это не из-за привидевшегося кошмара, ибо его, собственно, и не было — была боязнь забыть малейшую деталь из только что увиденного, тончайший оттенок, столь гармонично вписавшийся в общую картину.

Путаясь в ночной рубашке, она вскочила с постели. Свободного холста под рукой не оказалось, зато в углу стоял разложенный мольберт с девственно-чистым листом ватмана, а в стеклянной баночке было несколько кистей.

Краски, где краски?

Вот они, на стуле…

Торопливо, но не суетясь и ни о чем другом не думая, чтобы посторонней мыслью окончательно не смазать уже начинающую расплываться в памяти картину, глядя точно в середину листа, она нащупала кисть, выдавила из тюбика на палитру краски и замерла.

Даже дышать перестала.

Первый робкий мазок по краю листа. Нет, не то, совсем не то. Еще мазок. Нечто совершенно другое, но все равно не то. А ведь так прекрасно все помнила. Каждую черточку, пятнышко, блик. Но постепенно все размывается, темп ускоряется, скоро картина исчезнет совсем, и уже не будет ни единого шанса восстановить ее в первозданном виде.

Сколько раз уже так было. И сколько еще будет. Сны исчезают, картин нет, остаются только пятна, которые переливаются и мигают, истинный цвет которых воссоздать в жизни никому не под силу.

Брошенная в сердцах кисть полетела на пол, оставив за собой россыпь зеленых брызг, маленький кулачок ударил в мольберт. По щекам его покатились слезы.

"Если бы я могла сказать хоть слово, — подумала она. — И если бы это слово могло помочь. Хотя бы просто закричать…"

Закричать громко-громко, чтобы еще целую минуту после этого звон стоял в ушах. Несколько раз она даже пробовала это сделать, но вместо крика изо рта, вернее, откуда-то из носоглотки, вырывались хрипы.

"А ведь когда-то я могла. Могла говорить, кричать, даже не задумывалась над тем, что это здорово. Я даже помню, как это делается, хотя это было так давно, восемнадцать лет назад".

Восемнадцать лет…

Это почти вся ее жизнь.