Вера

Однажды я ехала на электричке в Москву. На улице было настолько ярко, что слезились глаза. Воздух накалился до предела, стал густым и вязким, словно кисель, - ни вдохнуть, ни выдохнуть. Июль, час пик - сами понимаете.

Мне посчастливилось занять место у открытого окна – толку немного, ветер все равно не залетает на такой скорости – зато сидя.

Ехать было долго, часа три. В телефоне, как назло, осталось несколько процентов, книжку я по рассеянности забыла – словом, делать совершенно нечего. Я принялась разглядывать пассажиров.

Ничего примечательного, скажу вам, я не увидела – все усталые, потные и злые.

Ничего, естественно, за исключением.

Напротив меня примостилась женщина. В легком светлом платье, с убранными в тяжелую косу темными волосами, она сидела, задумчиво склонив голову на бок, смотрела на мелькающие кусты за окном и шевелила губами. В руках держала соломенную шляпу с лентами, а рядом примостился коричневый потертый чемоданчик.

«На Ахматову похожа», - подумала я. – «Только странная и… сумасшедшая что-ли?»

Так подумала я тогда.

О, как я могла подумать об этой женщине такое?

Корю себя и по сей день. Оправдываю только тем, что в тот день я вообще была настроена весьма деструктивно. Треклятая духота, обилие потных гомонящих людей, укачивающий стук колес и забытый Сан Саныч сделали свое дело. Меня бесило абсолютно все.

Такая утонченная, эта женщина словно не принадлежала земному миру. Она совершенно не обращала внимания на адскую жару и палящее солнце, на толпу людей и жуткий шум. Она будто бы сидела в собственном, вполне уютном, даже комфортабельном пузыре.

Да, вероятно, так устроен всякий человек. Если кому-то в данный момент лучше, чем тебе, и он, этот кто-то, совершенно не скрывает своего благосостояния, ты начинаешь злиться. Злиться на этого человека, на несправедливость, на судьбу, на… Да Бог знает на что еще ты начинаешь злиться! Тебя просто бесит, что кому-то лучше, чем тебе.

За своими размышлениями я не заметила, что уже добрых пять минут таращусь на эту женщину исподлобья. Я не заметила, а вот она… Она сделала сочувственное лицо и спросила:

- Вам нехорошо? У меня есть вода, может, вы хотите пить?

«Конечно, хочу. А еще я хочу холодного пива. А еще, чтобы на улице стало как минимум на десять градусов меньше!» - проворчала я, но вслух вежливо отказалась. Женщина пожала плечами.

- Вы знаете, а я еду на презентацию книги. Жутко волнуюсь, признаться честно, первый раз в Москве. А вы домой, наверное? – Она пронзила меня своими вишневыми глазами.

Просто огромными, чертовски печальными глазами. Никогда еще я не видела таких глаз! Они источали просто нечеловеческую грусть, а под пушистыми ресницами была скрыта тоска и бесконечная усталость.

Она взглянула на меня так, что вся моя злость мигом испарилась, и сама я сдулась, как воздушный шарик.

- Нет, к подруге. Я тверская, - отозвалась я тихо. Женщина кивнула и слабо улыбнулась. На ее подбородке появилась ямочка.

- Забавно, я тоже тверская. Меня Вера зовут, а вас?

Я представилась, она пожала мне руку. Ее рукопожатие оказалось неожиданно крепким, а рука сухой. Не зная как продолжить разговор, я спросила первое, что пришло на ум.

- Значит, Вера, вы писатель?

- Скорее бумагомарака. Занимаюсь стихоплетством на досуге.

- Вы категоричны, - я усмехнулась. Женщина мне понравилась. В ней было что-то притягательное. Она улыбнулась одними губами.

- Увы, я не гожусь в Ахматовы!

- Тем не менее, вы даже похожи. Внешне.

- Возможно… он тоже так говорил. Ай, да что мы на «вы»? Давайте, на «ты»?

Я согласно кивнула, но язык не повернулся у меня сказать ей «ты». Слишком она была величественна и печальна. Она держалась так просто и непринужденно, но с таким достоинством и грацией, что ей позавидовала бы даже английская королева.

Мы говорили еще какое-то время. Оказалось, что Вера работает учителем литературы, а время от времени пишет стихи. Причем, очень красивые стихи. Она зачитала мне несколько, и как же жаль, что я не записала ни одного! Это были мелодичные строчки о любви, о счастье, о чем-то очень возвышенном и прекрасном. Я слушала их, затаив дыхание, чувствуя, что ненароком коснулась чего-то очень личного и сокровенного, неимоверно чудесного и светлого, красивого и величественного.

Вера читала вдохновенно. Даже в этой жуткой электричке, среди сотни гомонящих и воняющих людей она выглядела свежо и гармонично. Она читала так, словно была одна на всем белом свете.

Я слушала ее и не могла оторвать взгляд. Полуприкрытые глаза, царственная осанка, изящные руки и бархатистый обволакивающий голос с хрипотцой. Она говорила негромко, но я слышала каждое ее слово так отчетливо, словно мы находились в специально оборудованном помещении.

Внезапно у меня ожил телефон, нарушая идиллию. Я чуть не подскочила, напугав рядом стоящих и сидящих людей. Признаться честно, я думала, он уже умер.

- Вера, простите, ради Бога! Я обязана ответить. Да, Лизок, что-то случилось?

На том конце послышалось невнятное бормотание, из которого я поняла, что Лизе очень внезапно и очень срочно надо уехать, и что Лиза дико извиняется. А раз я уже практически в Москве, то Лиза оставляет мне ключ от квартиры у вахтера и желает повеселиться и за нее тоже.

Я лишь вздохнула и покачала головой. Я предвидела нечто подобное. Лиза всегда была такой. Сумасшедшая и взбалмошная на всю голову. То здесь, то там - как маленький ураган!

- Кажется, я могу не спешить, – ответила я на вопросительный взгляд Веры. Та понимающе кивнула и предложила:

- Ну, раз все так сложилось, может, ты проводишь меня на презентацию? А то, право, я боюсь заблудиться в этом шумном городе!

- А давайте! Только вы на меня сильно не полагайтесь, я тоже не очень разбираюсь в Московских улицах, – усмехнулась я.

- Навигатор нам в помощь, а блуждать вдвоем веселее. Как будто прогулка!

***

- Простите мне мое любопытство, кому посвящены ваши стихи? – Спросила я уже на перроне.

Вера шагала рядом, глядя под ноги и помахивая чемоданчиком. От каблуков на асфальте оставались следы-дырочки, сплетаясь в причудливые узоры – муравьиные тропинки.

От моего вопроса она вздрогнула и подняла на меня глаза. Я снова поразилась тому, сколько в них было печали.

С минуту она внимательно смотрела на меня, а потом отрывисто сказала:

- Я расскажу тебе. Думаю, время пришло. До открытия еще два часа, мы успеем. Только давай пройдемся до набережной? Здесь же есть набережная?

***

Всю дорогу до набережной мы хранили молчание. Я кляла себя за длинный нос и острый язык, а Вера, казалось, не замечала ничего вокруг. На ее лицо набежала призрачная тень прошлого. Женщина вмиг посерела, поникла и как-то съежилась. Она полностью погрузилась в свои мысли.

Выйдя к Москва-реке, я, наконец, смогла вздохнуть полной грудью. У воды всегда ветер - свежий, будоражащий. Вера оперлась на перила и задумчиво взглянула на водную гладь. Тоже вдохнула свежего воздуха, порылась в чемоданчике и вытащила из кошелька сложенный пополам листок. Протянула мне.

Я взяла, недоумевая, развернула. Это был рисунок. Карандашный набросок. На нем была изображена девушка в мужской рубашке. Она сидела вполоборота к художнику на какой-то гладкой поверхности, кажется на столе. Ее длинные черные волосы струились по спине, на коленях лежала тетрадь, девушка задумчиво грызла карандаш.

Я оторвала взгляд от рисунка и подняла его на Веру. Та криво усмехнулась, снова одними губами, и кивнула.

- Это я, да. Только несколько младше.

Она убрала рисунок обратно, отвернулась и, глядя на воду, начала говорить. Ее голос звучал несколько сипло. Совсем не так, как тогда, когда она читала стихи.

- Его звали Тимофей, он был художником. Это он нарисовал этот эскиз. А целая картина висит у меня дома, он так и не закончил ее… - Вера вздохнула. Нехорошее предчувствие всколыхнулось у меня в душе, непроизвольно я дернула себя за сережку и ойкнула от боли. Вера не заметила.

- Мы познакомились в вузе. Я заканчивала пед, хотела стать учителем. Верила тогда в добро, в справедливость, в правду… Уже тогда сочиняла стихи. «Ну и пусть наивные, зато светлые», - так он сказал. Он… он вообще был из другого теста. Он был художником, а учился в медицинском. Странное сочетание, верно? Он никогда не читал книг и просто терпеть не мог стихов. Он любил кофе без сахара, медицинские справочники и новые краски. А я терпеть не могла кофе, справочники и резкие запахи. И никогда не интересовалась живописью, ни в каком виде.

Однажды мы с сокурсниками устроили творческий вечер. Читали стихи поэтов известных и не очень, свои стихи, обсуждали… кто-то принес гитару, и парочку мы даже сумели переложить на музыку. У нас была знакомая девушка - Алена - с геофака. У нее был чудесный голос. Она так пронзительно пела… жаль только, мы не записали ни одной песни на кассету!

Я в тот вечер читала Ахматову и питерскую поэтессу Светлану Голубеву. Да, как сейчас помню:

«Она врывается

И разрывается душа,

И жизнь проносится (а волочилась не спеша),

И небо просится в твое избитое… Нутром

Ты понимаешь, что старо это как мир,

Но правишь пир».

- Как знала! Любовь. Вот что тогда ворвалось в мою жизнь! «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!»

Вера снова вздохнула.

- А его с собой привел Витька - наш общий товарищ. Мол, хватит сидеть среди своих красок, галлюцинации скоро ловить будешь, пошли лучше с нами. Тимофей отнекивался, конечно, он не принимал стихов, а поэтов считал пустозвонами. Но Витька умеет уговаривать.

В общем, пришел он на наш вечер, сидел недовольный в углу. Лохматый такой, в каком-то растянутом свитере и в огромных очках. Я еще подумала: «что за бука такая»? Но больше на него внимания не обращала, настала моя очередь, я тогда читала и свои стихи тоже.

А под конец вечера он подошел ко мне и сказал: «Я восхищаюсь вами, вы так читали стихи, даже я проникся! Я хочу вас нарисовать». Я удивилась, конечно, говорю «Да вы разве художник?» А он улыбнулся и сказал: «Скорее бумагомарака».

Вера замолчала и некоторое время смотрела на мимо проезжающие машины. Потом, словно собравшись с мыслями, продолжила:

- Вот так и началось наше знакомство. Уже на следующий день он пригласил меня к себе в мастерскую. Мастерскую… Это был старый гараж с протекающей крышей! Повсюду стояли банки с краской, валялись кисти, бумага, какие-то эскизы… и посреди всего этого великолепия стоял мольберт. Помню, я сначала ужасно удивилась. Никогда ведь не была в логове художника. Но потом… роднее и уютнее места я не могла себе представить во всем мире! Запах дерева и краски, шелест кисти… и его взгляд.

Через неделю мы начали встречаться, а через месяц он предложил рвануть в Питер. Его дальняя родственница согласилась сдать нам квартиру за копейки. И мы поехали. Было такое же лето, как сейчас.

Июль. Воздух обжигающе горячий, асфальт плавился, а в городе было решительно нечем дышать. Знаешь, этакая смесь запахов гари, красок, пыли и… пива. В нашем доме на первом этаже была закусочная, и оттуда постоянно тянуло жареной рыбой и пивом.

Мы вставали на рассвете и шли купаться. Если жара спадала, и на небо находили облака, мы брали велосипеды и ехали куда глаза глядят, подальше, за город. Валялись на лужайке, болтали обо всем подряд и целовались. Я навсегда запомнила его горячие сухие губы, сильные загорелые руки и глаза. Его цепкий внимательный взгляд, он гипнотизировал и обволакивал.

Иногда мы оставались дома и читали вслух стихи, а иногда гуляли допоздна и говорили, говорили… С ним можно было говорить часами! Обо всем на свете.

Вера снова усмехнулась.

- Он рисовал тогда постоянно. Все, что видел, набрасывал карандашом в большой кожаный блокнот – мой подарок. А я писала. Меня просто перло тогда! Писала на всем, что было под рукой. На чеке из кафе, на трамвайном билете!

А когда мы вернулись, он загорелся идеей сделать собственную выставку. За тот месяц, что мы провели в Питере, у него накопилось огромное количество эскизов – садись и рисуй, рисуй, рисуй… он так и поступил. Все время проводил в своей мастерской, постоянно писал!

Писал в основном виды Питера – дома, балконы, мосты, Неву… и меня. У него было очень много эскизов со мной, но картинами успели стать лишь несколько. Такие солнечные, яркие! Я даже не узнала саму себя, когда впервые увидела! Говорю: «Кто эта девушка, натурщица? Такая красивая!» А он смеется - ты.

Он мечтал, чтобы на открытии его выставки я читала свои стихи. Предлагал даже обратиться к своему знакомому в типографии, чтоб издать мой сборник. Но я тогда была к этому не готова, я не считала себя поэтом никогда – так, баловалась для души. Я и сейчас-то издаю сборник только в память о нем и только потому, что он так хотел.

К ноябрю, когда большая часть его картин была уже закончена, мы даже нашли галерею, которая согласилась выставить его работы. Договаривались на начало весны, но…

Вера судорожно вздрогнула и прикусила губу, на секунду мне показалось, что она сейчас расплачется. Однако изменился лишь ее голос. Стал сухим и безжизненным.

- Вечером двадцать восьмого ноября мы возвращались домой, в общагу. Смеялись, говорили о выставке. Он сказал, что ему приснился странный сон. Будто бы выставка состоялась, в большом белом зале стоят его картины, туда-сюда снуют люди, я в светлом платье читаю стихи… А его нет. Картины, люди, стихи… все - есть, а его - нет.

Я тогда удивилась. Говорю: «Как же тебя нет, если ты все это видел, если это твоя выставка?» А он покачал головой: «Нет, я видел все это сверху, из-под потолка, меня там не было». И все случилось именно так. Картины – есть, стихи – есть, я – есть, а его – нет.

Вера откашлялась и посмотрела мне в глаза. Посмотрела прямо и даже с вызовом. В отличие от моих, ее глаза были совершенно сухими. Надтреснутым голосом произнесла.

- В тот вечер четверо отморозков подловили нас у самого подъезда, стали приставать, мол, дай денег и все такое. Он все меня загораживал, сначала по-хорошему пытался, словами, а потом послал их и дал одному в морду. А у них был нож… Господи, сколько было крови! Я вся пропиталась его кровью. Он умер за две минуты до приезда скорой, прямо у меня на руках.

Вера замерла, обхватив себя руками за плечи. Мне страшно захотелось закончить этот жуткий разговор, обнять ее и поскорее увезти. Спрятать куда-нибудь подальше, где эту сильную, но несчастную женщину ждал бы покой. Где она смогла бы забыть… Но разве можно забыть такое?

Вера наклонилась ко мне и указала на подбородок. Тонкая белая полоска рассекала мягкие губы и золотистую кожу до самой шеи.

- Напоминание. Здесь и на животе, а я в ту ночь ничего не замечала. Вообще не чувствовала боли, физической по крайней мере. А внутри… Наверное, я тоже умерла тогда.

- Вера, мне так жаль… простите меня, я не знала... – начала я сбивчиво. После ее рассказа я чувствовала себя совершенно несчастной. Мне было до безумия жаль эту женщину. Но она перебила меня.

- Не извиняйся за то, в чем ты не виновата, – назидательно поговорила она и сделала неопределенный жест рукой. - А это… это случилось уже пять лет назад. Так давно… и так близко, я помню все как вчера. После той ночи я обнаружила у себя седую прядь. Еще одно напоминание. А ведь мне всего двадцать восемь, я немногим старше тебя.

- Вера, вы такая сильная женщина, вы… - у меня впервые в жизни не нашлось слов. Хотелось сесть и разреветься прямо тут, на мостовой. Я умоляюще взглянула на нее.

Вера взяла меня за руку и улыбнулась. Я в который раз поразилась ее выдержке.

- Спасибо. У тебя добрая душа, не растеряй этого.

У меня хватило сил только на то, чтобы кивнуть. Вера глубоко вздохнула, зажмурилась на секунду. Я снова дернула за сережку, приводя себя в чувство.

Мы синхронно кашлянули и через силу улыбнулись друг другу. Вера взглянула на часы.

- Нам пора, презентация книги начнется через час.

Я кивнула, и мы двинулись в сторону торгового центра. Шли молча. Я переваривала услышанное. А Вера снова погрузилась в свои мысли и тихо шевелила губами, наверное, проговаривая речь.

У самого входа в здание меня пронзила мысль:

- А выставка? Вера, а как же его картины? Неужели они так и не увидели свет, и его мечта не сбылась?

Вера, словно очнувшись, покачала головой.

- После смерти Тимофея все картины, все его имущество отошло родственникам. Юридически ведь я была ему никем, и у меня остался только тот набросок, который я тебе показала. А они и слышать не хотели о том, чтобы выставлять картины. Составили их где-то на чердаке и забыли. Они ведь считали его шедевры мазней! – Вера горько усмехнулась.

– Но год назад я познакомилась с одной очень богатой женщиной, я преподавала ее сыну литературу. Довольно ветреная, но очень добрая женщина – Наталья Васильевна Тарковская. Каким-то образом она узнала эту историю… Теряюсь в догадках, откуда? Я ни с кем этого не обсуждала, с тобой вот первой откровенничаю. Почему с тобой? Сама не знаю… К чему бы это?

Вера пожала плечами.

- Так вот Наталья все узнала и выкупила его картины. Она подарила их мне. Явилась под новый год в мою квартирку, критически так все оглядела и говорит – заносите. А там - грузчики и целый фургон его работ. Веришь-нет, я расплакалась. А она только отмахнулась, мол, пустяки и даже на чай не осталась. Вот так-то.

- Значит, есть еще хорошие люди?

- Есть. И их много. Ты, я, Наталья, ребята, которые помогли мне устроить выставку… нас уже больше, чем тех отморозков! Да, кстати, насчет выставки. Держи. Я буду очень рада, если ты тоже придешь.

Вера протянула мне визитку с адресом, датой и временем.

- В Твери, в Путевом дворце девятнадцатого числа будет открытие. Спустя пять лет. Картины, стихи – все, как он хотел.

- Он был бы счастлив, – кивнула я и твердо про себя решила, что обязательно приду. Теперь, когда я знала их историю, я не могла не прийти.