Вера. Книга 1

Эта история началась весной прошлого года в столице Урала, славном городе бесов, героев и интеллектуалов. Промозглой ночью 10 апреля с больши́м опозданием на станции Екатеринбург-Сортировочный остановился контейнерный поезд из Китая. Техническое обслуживание — не более того. Однако это, казалось бы, рядовое событие было отмечено весьма необычным обстоятельством… Как говорили очевидцы: в ночь происшествия состав подкатил к станции уже пустым. Связь с бригадой поезда была потеряна ещё до его прибытия. Когда осмотрщик вагонов вошёл в остановившийся перед ним локомотив, ни машиниста, ни его помощника, с которыми он разговаривал несколько минут назад по радиосвязи, он не обнаружил.

Всё внутри указывало на их недавнее присутствие: пар от недопитого кофе ещё вился над кружкой в кабине; на месте машиниста на полу, словно случайно выпавшая изо рта, дымилась недокуренная сигарета. Но никаких следов насилия или прощальных записок. Они исчезли бесследно.

Груз поезда состоял преимущественно из партий строительных материалов, нефтепродуктов и почтовых отправлений — ничего примечательного, за исключением одного контейнера, перевозившего археологические находки: ветхие куски старинной одежды, примитивные инструменты и костные останки, обнаруженные во время частных несанкционированных раскопок на территории Тибета. И, вероятно, никто бы не заметил этот контейнер, если бы не странный, необъяснимый интерес, сродни наваждению, который приковывал к нему внимание всех, кто оказывался поблизости.

Позднее в глубине контейнера будет найден длинный деревянный короб. Вспоминая события тех дней, некто причастный к расследованию, даст анонимное интервью местному каналу новостей. Смущённый нелепостью своих слов, он расскажет о «сверхъестественном зове», что усиливался по мере приближения к таинственному коробу, и «нестерпимом желании дотронуться до его шершавых деревянных стенок».

Когда короб разобрали, внутри под слоем упаковочного материала был обнаружен древний саркофаг.

Как и следовало ожидать, нехорошее дело стало быстро обрастать слухами — один фантастичнее другого. Возьмём, к примеру, приглашённого члена исторического общества, который должен был провести экспертизу находок. Не прошло и трёх дней, как этот довольно именитый в своих кругах профессор угодил в психиатрическую больницу. Со слов очевидцев, в покоях Агафуровских дач учёный приглушённым от мигрени голосом нашёптывал истории о странном течении времени и мгновенных перемещениях в пространстве предметов и его самого при работе с саркофагом.

Железнодорожные работники, как и местные жители, в один голос жаловались на сбои в работе техники. То в квартирах домов по соседству со станцией подозрительно часто выбивало пробки; то мгновенно разряжались мобильники у любопытствующих зевак, приезжавших к депо; их камеры выходили из строя, и на фотографиях появлялись необъяснимые тени и блики, внушавшие им суеверный ужас.

Многие ощущали нечто потустороннее вблизи станции, а у особо впечатлительных даже случались припадки и галлюцинации.

И, как вы понимаете, весь наш простой, тёмный народ не на шутку перепугался. Сопоставив, что чертовщина началась с прибытия в город таинственного саркофага, глупцы, долго не думая, объявили его главным виновником. Кто-то утверждал, что в нём покоились мощи святого, забытого пророка, наконец вернувшиеся на родину; другие верили, что в город прибыло древнее зло, а исчезнувшая бригада — это лишь начало.

Тем временем все государственные каналы связи игнорировали происходившее в депо. И только независимые СМИ, как и любопытные зеваки, окутывали его новыми слухами.

Расследование по делам о пропавшей бригаде и нелегальной перевозке груза шло впопыхах. По требованию китайского правительства находки должны были вернуться на родину в первых числах мая. И сейчас поезд был отогнан в тупик. А к контейнеру из Тибета приставлена вооружённая охрана.

Я жила неподалёку от станции, в небольшой квартире на предпоследнем этаже старенькой сталинки. И в моей жизни никогда не происходило ничего необычного. Ну, может быть, за исключением таинственного пятого этажа в моём четырёхэтажном доме. И это не было надстройкой — наша крыша была на одном уровне. Однако слева у здания было четыре этажа, а справа — уже пять. И где-то в середине из земли, благодаря наклонной Технической улице, вырастал низенький цокольный этаж, в котором сейчас ютился детский развивающий центр.

Мне было тридцать, и я была на пике своего карьерного роста, а это значит: хронический недосып, нервы ни к чёрту и кругленькая сумма на счету, которую не было времени тратить. Я понимала, что долго так не протяну, и поэтому сейчас у меня был период, когда я училась замедляться и расставлять приоритеты. Я стала ощущать себя мудрее и увереннее. Тогда же я наконец обрезала свои мягкие светлые волосы под короткий пикси, как всегда мечтала. Стрижка мне очень шла. Она красиво обрамляла моё круглое лицо и подчёркивала карие глаза.

У меня был свой угол со свеженьким ремонтом и выгодная ипотека, которую мне повезло оформить ещё в лучшие времена. Будучи программистом, бо́льшую часть своего времени я проводила в этой маленькой квартире и работала из дома. Мечтала путешествовать, но никуда не ездила. Несмотря на многочисленные деловые контакты, была, по сути, одинока. Хотя, пожалуй, я не права. Всё-таки у меня был Кабачок — мой пёс. Старый чёрный ягдтерьер, мой верный спутник вот уже тринадцатый год. Он был единственным, кто регулярно вытягивал меня из этого гиковского забытья. Кабачок был крепким и жилистым. Неутомимый в молодости, теперь он больше предпочитал спать под моим рабочим столом или нежиться на подоконнике.

Для меня всё началось в воскресенье, 24 апреля. Несмотря на выходной, в тот вечер я, как всегда, работала. Фоном тихо играла музыка. Кабачок, изнывая от жары, распластался рядом на прохладном полу. Апрель подходил к концу, и уже вторую неделю стояла аномально тёплая весенняя погода. Все окна в квартире были открыты, а батареи топили всё ещё по-зимнему жарко. Мы с наслаждением ловили каждый порыв ветра из раскрытого окна.

Когда заскулил Кабачок, я наконец отвлеклась и только сейчас заметила, что уже давно пора было его выгулять. Пёс поднял морду и выжидающе смотрел на меня большими чёрными глазами.

— Пойдём, дружок, — хрипло проговорила я (обычное явление, когда весь день сидишь молча за компом) и потянувшись, чтобы расправить затёкшее тело, встала из-за стола.

Кабачок соскочил со своего места и резво, насколько позволял его возраст, вылетел в тёмную прихожую.

Я сняла очки и опустила крышку ноутбука. Прыгая, натянула узкие джинсы, майку поприличнее той, что носила дома, и вышла в тёмный коридор, где меня уже ждали. Пёс радостно скулил, виляя коротким хвостом. Он внимательно следил за каждым моим движением: накинуть короткий плащ, поправить волосы перед зеркалом, достать белые кеды.

Я молча шнуровала обувь, когда по звукам за дверью поняла, что на лестничной площадке кто-то был, и тут же застыла в надежде остаться незамеченной. Хотела как всегда переждать, но в этот раз моё внимание привлёк странный шум: словно кто-то скрёбся в дверь. Наклонившись, у самой замочной скважины я услышала шёпот:

— Кровью чёрного петуха отмеченная, раба…

— Что за?..

Резко распахнутая дверь с грохотом опрокинула моего незваного гостя. Послышалось приглушённое ругательство. Мы с Кабачком выглянули на лестничную площадку. На испачканном чёрной жижей полу, потирая лоб, сидел парень. Это был мой сосед — снимал квартиру этажом выше. Я иногда встречала его в подъезде, когда выгуливала Кабачка по вечерам.

Парень был совершенно лысый, с редкой бородёнкой, но густыми кудрями из носа, сплетающимися с его усами. Ходил всегда в чёрном, обвешанный символами Бафомета, рогатыми черепами животных и с невообразимо большими тоннелями в ушах. Один из тех оккультистов, что наводнили наш район в последние дни.

Сосед сидел на бетонном полу, держа в руке худого чёрного петуха, и потирал ушибленный лоб. Брюхо несчастной птицы было вспорото. Я растерянно поводила руками, не в силах найти слова. Так мы и застыли посреди загаженной лестничной площадки: он смотрел на меня исподлобья, я на него — выпученными глазами. Первым нарушив тишину, парень причмокнул губами и оскалился пожелтевшей улыбкой курильщика со стажем.

— Пошёл отсюда! Фу! — взмахнула я руками, словно отгоняя приставучее насекомое.

— И войдёт в эту жизнь женщина. И, явившаяся когда-то её началом, она станет её концом… — пробормотал сосед.

Я нахмурилась.

— Вали, пока я добрая. Или ты давно в бобике не катался? — Набрала ментов на мобильнике и протянула к его носу экран, на котором уже шёл вызов.

До него, наконец, дошло. И, вскочив, сосед взбежал по лестнице.

Я сбросила вызов и оценила свинарник, который он развёл под моей дверью; покрутилась на месте, но не хотела связываться с этим ненормальным. Проще было убрать всё самой, когда вернусь с прогулки.

«Миллионы лет эволюции, самое высокоразвитое существо на планете… Скачет у моей двери с дохлой курицей», — промелькнуло у меня в голове.

Подгоняемая Кабачком, я вышла на улицу. Снежные горы в палисадниках и вдоль тротуаров, неубранные вовремя коммунальными службами, уже почти полностью растаяли. Из-под сугробов вновь вынырнули знакомые ржавые полусгнившие сараи. Пеньки-тополя с обрезанной кроной уже обзавелись тоненькой молодой листвой. Зима осталась позади.

В тот вечер где-то за домом по шумной улице Технической проносились невидимые автомобили и скрипели трамваи, а впереди стучали о стальные рельсы колёса поездов и слышался забористый мат диспетчера.

Медленно шагая по тротуару за маленьким псом, я достала наушники и включила радио. Заговорил мелодичный голос ведущей новостей: «Дочь основателя итальянской секты «Чёрная ложа» пыталась развеять его прах над составом, перевозившим саркофаг из Тибета. По информации правоохранительных органов: женщину задержали и благополучно передали в посольство Италии». Я закатила глаза и быстро переключила уже надоевшую повестку на старый музыкальный сборник.

Побродив, как обычно, по окрестным дворам, мы скоро вернулись в свой. Но стоило мне только направиться к подъезду, как меня внезапно остановил Кабачок. Вытянув поводок-рулетку на максимум, он упёрся лапами и застыл на месте.

— Ко мне, дружок, — подозвала я его и слегка дёрнула на себя трос.

Пёс упрямо замотал головой. Ошейник съехал ему на затылок, и уши треугольниками прикрыли бесстыжие собачьи глаза.

— Я устала… Пойдём, — уговаривала я его.

Кабачок сильными рывками тянул меня прочь от крыльца. Выдохнув, я подчинилась:

— Можно хотя бы я тут посижу? — сердито спросила я у него, указывая на деревянную лавочку рядом с полукруглым подъездом.

Пёс тут же расслабился и сверкнул умными глазами из-под ушей. Я послушно села, отстегнула его поводок и достала телефон. Кабачок довольный ходил вокруг. На улице было хорошо. Тепло и свежо одновременно. Я слушала музыку и листала ленту новостей. Наконец, когда пёс удовлетворённо уселся рядом со мной, готовый идти домой, я заметила, как быстро зашло солнце, день сменился лунным сумраком, и в тёмном дворе зажглись фонари у подъездов.

Вокруг уже никого не было. Стало тихо, и только звуки домашних хлопот или включенного где-то телевизора долетали до нас из открытых окон сталинки. Убаюканная тишиной и спокойствием вечера, я щёлкнула поводком над головой Кабачка и поднялась за ним на крыльцо, пока быстрые тяжёлые шаги где-то позади не привели меня в чувство.

Повернувшись, я увидела двоих. Они стремительно приближались, следуя по обе стороны от меня. Оба смотрели мне в лицо. Я испугалась и, машинально схватившись за трос, отвела Кабачка за спину. Тот бесстрашно зарычал, просунув голову у меня между ног. Один из незнакомцев выдернул руку из кармана и распылил на пса аэрозоль. Кабачок жалобно заскулил и замотал головой. Я попыталась быстро отвернуться, но попала в перцовое облако и, жмурясь, потеряла ориентацию. Второй с силой прижал мои руки к телу и зажал рот. Глаза нестерпимо резало. Что есть силы я впилась зубами в ладонь моего обидчика. Мерзавец зашипел и одёрнул руку. Воспользовавшись моментом, я вскрикнула — надо было привлечь внимание соседей: через открытые окна они бы услышали меня. Сзади послышались ещё шаги. Удар. Звук битого стекла. Нападавший отпустил меня и повалился на тротуар. Я быстро обернулась. Позади с розочкой из разбитой бутылки стоял мужчина.

— Звони в полицию! — скомандовал он и встал между мной и тем, вторым, что ещё был на ногах.

Я присела, копошась в рюкзаке, хотела сохранить равновесие — ноги меня не слушались. Но сквозь слёзы от перцового газа не могла ничего найти в этом прокля́том беспорядке. Второй нападавший, отступая спиной, опасливо отошёл от нас и бросился бежать.

— Ушёл. Ты как? — Парень наклонился ко мне и помог подняться.

Я всё ещё разгребала содержимое сумки трясущейся рукой.

— Не могу найти телефон.

— Успокойся. Я сам, — он потянулся к заднему карману джинсов и замер, — хотя, наверное, сперва поможем твоей собаке. И тебе, — добавил он, разглядывая моё опухшее краснеющее лицо. — Да с ментами будет больше проблем. Вроде все живы. Поднимемся к тебе, пока этот не очнулся, — парень пнул ногу нападавшего, что без чувств распластался на бетонном крыльце, и, подхватив на руки трясущегося Кабачка, помог мне открыть дверь подъезда.

Придерживаясь за поручни, я обернулась.

— Мы не можем так оставить его. Надо вызвать скорую, хотя бы. Ты мог ему череп раскроить…

— Ну ты даёшь! Он только что напал на тебя. Думаешь, его в тот момент заботило твоё здоровье? — услышала я издёвку в его голосе. — Ок, я позвоню, как доведу вас до квартиры.

Я на ощупь поднялась до своего этажа и задержалась у двери, пытаясь попасть ключом в замочную скважину.

— А это ещё что? — удивлённо спросил меня парень, указывая куда-то передо мной.

Я подняла на него невидящий взгляд.

— Что там? Я ни хрена не вижу…

— Какая-то мазня… Вонючая. Кажется… Кровь? — объяснил он, собрав на кончики пальцев немного жижи, в которой была испачкана моя дверь.

— А-а, это… — догадалась я. — Да у меня сосед тут с головой не дружит. Проводил для меня сегодня сеанс петушиной магии. Заговор от дураков, наверное… Избавитель мой, — процедила я, наконец провернув ключ.

— Он себя не учёл, — ухмыльнулся парень.

— Учёл. По щелчку пальцев ретировался, когда я ментов набрала.

— Ну вот видишь. Значит, работает, заговор-то!

Я закатила глаза и пропустила хохочущего парня вперёд.

— Ну и райончик, — добавил он себе под нос и перешагнул порог с Кабачком на руках.

Мы зашли домой. Меня трясло и знобило. Кажется, упало давление. Я за пятки слепо стянула кеды и помогла им пройти в ванную. Парень посадил моего бедного Кабачка в душевой поддон и, рассказав, как промыть лицо от перцового газа, включил мне воду в раковине. Мы привели себя в порядок, прошли на кухню, и я устало рухнула на стул. Кабачок забился под стол. Парень без стеснения по-хозяйски принялся лазить по моим шкафам и заваривать чай.

— Тебе помочь? — шокировано спросила я.

— Не, — отмахнулся он, — располагайся, чувствуй себя как дома!

— Ну спасибо, — усмехнулась я.

Пока он возился, я, сощурившись, разглядывала его.

Он определённо любил украшения: пара потемневших серебряных колец, этнический кулон, выцветшие надписи и линии, набитые на руках. В какой-то момент, когда он доставал чай с верхних полок, я заметила тонкие вертикальные шрамы на его запястьях, скрытые фенечками и часами на одной руке, и широким кожаным браслетом на другой. Хотя сама я украшения не любила или скорее не привыкла их носить, на нём они смотрелись весьма органично.

Весь его, на первый взгляд, небрежный стиль был продуман до мелочей: обилие хорошо сочетающихся аксессуаров уравновешивала простая одежда; тёмные встопорщенные волосы спускались короткими бакенбардами по гладковыбритым щекам. Одет он был в потёртые джинсы и однотонную зелёную футболку, но с дорогими часами и телефоном. «Либо очень богат и не чувствует нужды что-то доказывать брендовой одеждой, либо очень беден и на последние сэкономленные покупает дорогую технику», — подумала я.

— Спасибо. Если бы не ты… Это было так неожиданно. Я как-то растерялась.

На ум стыдливо пришла мысль о том, как не слушались меня ноги после нападения.

— Растерялась? — усмехнулся парень и приземлился рядом на второй стул. — Да если бы я не вмешался, ты бы их раскидала. Я сперва хотел ринуться на и́х защиту. Ты одному чуть руку не отгрызла!

Он, запрокинув голову, рассмеялся и протянул мне руку над дымящимися кружками:

— Егор.

— Вера, — ответила я, дотронувшись до его большой тёплой ладони.

У него было крепкое рукопожатие. Пока горячий чай согревал мой озябший организм, я наконец начала успокаиваться.

— На самом деле, я слышал, что у вас здесь творится. Мне любопытно стало, — завёл разговор Егор и поймал мой осоловевший взгляд.

— Не на что здесь смотреть. Угомонитесь вы уже, — потрясая руками, я устало проговорила кому-то в пространство.

Егор снова усмехнулся и пристально посмотрел на меня.

— Ну, вообще у тебя тут люди пропадают, и всякая чертовщина происходит.

— Люди постоянно пропадают… — покачала я головой.

— А… Ну да, ну да. И в подъездах у вас у каждого по жуткому саркофагу стоит, храните в них… Картошку, — пока говорил, он комично разглядывал ногти, и в завершение добил меня недовольным взглядом.

— Типа того, да… — протянула я, сдерживая смех.

Парень снисходительно улыбнулся.

— Без шуток. Здесь ведь на самом деле какая-то необъяснимая чертовщина происходит.

Я сморщила нос.

— М-м… Это не ко мне. Неинтересно.

— Серьёзно? — его брови удивлённо вздрогнули. — Я думал, раз ты тут живёшь… ты как бы в эпицентре событий, — он недоумённо всплеснул руками.

— Даже не знаю… Работы много. Не успеваю за всем следить, — я тоскливо пожала плечами.

— А, вообще-то, надо! — помедлив, с чувством сказал он. — Ты посмотри на себя! На тебя вон на улице нападают! Под дверью сатанинские ритуалы проводят. И неспроста это всё, вот что я тебе скажу: фанатики, пропавшая бригада, сбои в работе техники — всё это не случайно. Это уже не просто какие-то городские байки. Здесь реально что-то нечистое происходит, — с хитрым прищуром добавил парень. — И, знаешь, самое интересное: на Кайласе, где обнаружили этот саркофаг, происходит то же самое. Я читал истории паломников и путешественников, что там преломляется время: представляешь, по возвращении с горы они узнаю́т, что прошло больше дней, чем они зафиксировали за время похода. Звучит знакомо? Ага. Частенько там сбивается и техника, как здесь сейчас; даже обычный компас. У некоторых излечиваются болезни…

Речь его постепенно набирала темп. Зелёные глаза азартно блестели. Не договорив, Егор остановился и выжидающе посмотрел на меня. Я глупо улыбнулась в ответ.

— Никогда не была в горах. Наверное, там красиво…

Я отчаянно не хотела вести этот разговор.

— Эм… Ну да, красиво. Только гора эта — непростая… Вокруг неё столько легенд ходит! Она священна для местных! Тибетцы верят, что на вершине горы живёт их Бог, или типа того, — пояснил Егор.

Я вежливо, но без энтузиазма, покачала головой и равнодушно поджала губы.

— И попасть туда не так просто, — продолжил парень. — Кайлас оберегается верующими. Ты знаешь, что ни одному альпинисту не давали до сих пор разрешения покорить его? А те, кто нарушили запрет, поплатились жизнью. Гора или то, что внутри, не пускает их, — торжественно проговорил он. — И вот, представь себе, в этой горе была обнаружена древняя гробница неизвестного и саркофаг с его останками. Кем был этот человек? И был ли он человеком?

Егор заворожённо смотрел на меня.

— Может быть, рептилоидом с планеты Нибиру…

— Хо-хо-хо, скептик в студии! Динь-динь-динь! — парень язвительно оскалился, звеня воображаемыми колокольчиками.

— Извини. Зря я так сказала…

— Нет-нет, скажи, что думаешь, — изобразил он интерес и скрестил руки на груди.

— Не хочу.

— Говори уже, — тихо, но оскорблённо скомандовал он.

Я сдержала улыбку:

— Ну… Раз вы настаиваете… По поводу саркофага? Это всего лишь историческая находка. Потрясающая, конечно, особенно для развития культуры Тибета, но она очень даже материальна. Здесь нет никакой мистики. Гроб с человеческими останками, очень древними, но человеческими. И эти запреты на посещение Кайласа, я более чем уверена, на руку местной администрации. Всё недозволенное и недоступное заводит легковерных людей. И вот, у них есть привлекательная туристическая точка, в карман потекли доходы от туризма. Итог: все счастливы.

— Ну, допустим. А преломление времени? Помнишь того учёного, который ещё в самом начале расследования в психушку попал? Он ведь даже не поверил тому, что прошло всего три дня с начала его работы, когда его упекли. По его подсчётам шла как минимум вторая неделя его исследований. Он даже дневник вёл. И записей там было точно больше чем на три дня работы. Или его истории о телепортациях? Он мог работать с находками и вдруг — пуф! — Егор щёлкнул перед моим носом пальцам, — он на крыше локомотивного депо или в другом почтовом контейнере, и не понимает, как попал туда. Саркофаг как-то влияет на пространство и время вокруг себя! И ведь похожие истории рассказывают паломники, побывавшие на Кайласе, — подытожил парень.

— Смотри, у нас есть показания учёного, у которого, возможно, случилось эмоциональное выгорание на работе или это могло быть банальным совпадением, что именно сейчас у него шарики за ролики поехали — гении часто заканчивают в дурке — и парочка путешественников из интернета. Как доказать их истории? Верить на слово?

Егор молча развёл руками, подбирая слова:

— Ладно… А что с техникой?

— А что с техникой? — скептически повторила я за ним.

— Ну как же?.. Мобильники разряжаются, аккумуляторы в автомобилях дохнут, лампы моргают. У всех, кто оказывается поблизости от станции. Например, тот же поезд, что перевозил саркофаг из Тибета — электроника там постоянно сбоила. Об этом сейчас везде в новостях говорят. Пропавшая бригада неоднократно фиксировала неисправности в работе локомотивов. Обычно их меняют на протяжении маршрута с определённой частотой. А тут из-за постоянных сбоев, это происходило чаще, чем положено, — парень явно не намерен был сдаваться, — конечно, бригада попалась опытная, и всё обошлось без происшествий… За исключением их последней ночи, — мрачно добавил он.

— Ну, если не брать в расчёт недоказуемые слухи, которые распространяют низкосортные СМИ о расследовании, то я могу из собственного опыта сказать — я ведь в этом районе живу и часто возле депо бываю: за две недели у меня проблем с техникой ни разу не было, — быстро ответила я.

— Ошибка выжившего, знаешь. Если у тебя здесь всё работает, это не значит, что за порогом у остальных всё так же, — парень смешно нахмурился, устало взглянув на меня из-под густых бровей.

Я пожала плечами. Егор закинул руки за голову и уставился куда-то надо мной. Затем он, вероятно, нашёл новый аргумент:

— А люди, которым становится плохо вблизи станции? Это ты отрицать не можешь. Наверняка видела хотя бы раз скорую на той парковке перед депо. Вот тебе — живые люди прямо у тебя на глазах — не слухи и чьи-то рассказы. Говорят, они видят тени над контейнером или свет, типа спиралью закручивающийся над головами охранников, которых приставили к нему. Кто-то даже слышит голоса и пение внутри.

— Видела скорые. Правда, — кивнула я, — а ты видел когда-нибудь, как у некоторых верующих случаются припадки во время церковных служб? Здесь то же самое.

В этот момент Егор тяжело вздохнул и, часто моргая, закивал в такт моим словам.

— По-моему, мы говорим об очень впечатлительных и эмпатичных людях с хорошей фантазией…

Не успела я закончить свою мысль, как он перебил меня заготовленным козырем:

— Согласен, согласен. Всё логично и стройно. Я тоже не дурачок. Но меня заставило сомневаться исчезновение людей, — он развёл руками, и вновь вспыхнули белки его глаз, — разве это можно объяснить логически? Вся бригада пропала. Бесследно.

— Ну, у меня нет доступа к делу. Всё, что мы с тобой знаем — из слухов да новостей. Они не могли исчезнуть совсем бесследно. Такого не бывает. По-любому следы какие-то остались. Думаю, все эти новостные издания специально придают этому такой флёр таинственности. Им же нужно поддерживать интерес аудитории, чтобы их слушали, подписывались и покупали. Всем кушать хочется.

Парень сидел, подперев рукой щёку, отчего указательный палец приподнял его бровь. Губы вытянулись в тонкую линию. Он сердито сверлил меня взглядом. Меня рассмешил его недовольный вид, но я сдержала улыбку.

— Просто я не на той волне, понимаешь? — Мне нужно было увести разговор в другое русло.

Я встала, ободряюще сжала его плечо и жестом позвала в комнату. Егор последовал за мной. Мы забрали кружки с чаем и переместились в зал. Я села на вращающееся кресло у рабочего стола, а он начал осматриваться.

— Я живу в своём мирке, общаюсь с людьми только по работе, ни телик, ни радио не люблю. Поэтому и значения всего происходящего не понимаю.

Парень бесшумно прошёлся по мягкому ковру и остановился у истыканной красными булавками карты мира на стене.

— Ты везде была? — он положил руки на пояс, выпятил широкую грудь, и, светло улыбаясь, повернул ко мне лицо. Сверкнули его белые зубы, а под глазами от улыбки образовались мешочки.

— Нет. Это то, куда я хочу съездить.

Я спрыгнула со стула и встала рядом с ним, радостная, что мы, наконец, сменили тему.

— А это что? — спросил Егор, заметив чёрную булавку на юго-западе Англии.

Я замялась:

— А… Это первое направление.

— Почему чёрным?

— Ну… чтобы отличалось от остальных, наверное, — развела я руками и вернулась на стул у рабочего стола.

Егор последовал за мной.

— Ух! Как в супергеройских фильмах, — парень поднял со стола конверт с письмом из суда по делу о налоговой задолженности, которую я принципиально не хотела гасить, и, растопырив три длинных пальца, добавил: — Три «В».

— Что? — не сразу поняла я.

— Васильева Вера Викторовна, — расшифровал он.

— А-а, ты про это. Разве там где-то написано моё отчество?

— Просто догадка, — выкрутился он, и его зелёные глаза хитро блеснули.

— Может быть, я… Васильевна?

Парень на мгновение растерялся, пока не расплылся в улыбке и, задрав взгляд к потолку, пробормотал:

— Значит, твоего отца зовут… — примеряясь с мыслями, он покачал воображаемые весы. — Васильев Василий? — предположил Егор и замер с тупой ухмылкой.

— Ладно… — пробубнила я.

— Наверняка, Васильевич, да? — не унимался он, еле сдерживая смех. — Как на бланках для примера.

— Викторовна я. Викторовна. Откуда ты взялся такой догадливый?

— С планеты Нибиру, наверное, — зло улыбнулся парень и скрестил руки на груди.

Мельком я снова увидела шрамы на его запястьях, и это не осталось незамеченным.

— А... это так… Подростковый идиотизм, — холодно отмахнулся парень. Я с сожалением посмотрела на него. Он быстро отвёл взгляд. — Хотя… Возможно, я обманываю себя… Пытаюсь скрыть это, быть мужиком, понимаешь? По правде, мне до сих пор бывает тяжело… Это преследует меня. Всегда со мной. Даже в самые светлые моменты. Наверное, эти шрамы никогда не заживут… Иногда просто так хочется, чтобы хоть кто-нибудь обнял… — Егор протянул ко мне руки, моля о помощи. Шрамы на них сверкнули в свете люстры. Когда я растерянно подняла взгляд, он лукаво улыбался.

— Жучара…

Я хмурилась, наблюдая, как он хохочет, довольный собой.

— Вы так легко клюёте на это!

Тем временем что-то привлекло его внимание на столе. Егор протянул руку и осторожно за края взял стеклянную рамку. Это была типичная студийная фотосессия девяностых: стандартные позы и сосредоточенные лица на фоне тяжёлых зелёных портьер. С фотографии пристально смотрел молодой мужчина в окружении своей семьи. Строгая военная форма цвета хаки сидела на нём как литая, делая его похожим на неприступную скалу. В одной руке он держал фуражку, а другой придерживал за плечико маленькую девочку в пышном жёлтом платье, сидевшую на его колене. Девочка сердито поправляла толстой ручкой большой белый бант, съехавший набок её белокурой головки. Позади них, положив тонкую кисть на плечо мужа, стояла женщина в летнем бежевом платье в мелкий цветочек. Короткая стрижка красиво подчёркивала её печальные глаза. И, словно сияя в этом царстве строгости, рядом с ней возвышался подросток: худой, со светлыми непослушными волосами. Он единственный улыбался на фотографии широко, искренне, во все зубы, так, что счастливо выпятил вперёд подбородок. Егор приблизил снимок к лицу.

— Это ты? — повернул он рамку ко мне.

— Ага, мне здесь три.

— Хомячок! — Надув щёки, комично изобразил меня парень. — Твой отец военный?

Я усмехнулась и скрестила руки на груди.

— Думаешь, нам уже пора перейти к знакомству с родителями?

— А разве нет? Ах, ты ранишь мои чувства. И это после всего, что между нами было! — Егор картинно схватился за сердце.

— Я не знаю, кем он был. Да это и неважно. Его давно нет в живых.

— О… — парень замялся и поставил рамку на место. — Как он умер? — спросил он и, поймав мой озадаченный взгляд, быстро продолжил: — У меня самого́ мама погибла в автокатастрофе, когда мне было шестнадцать. Время идёт. Скоро будет пятнадцать лет, как её нет. Просто, приятно бывает поговорить о ней с кем-то…

— Мне очень жаль… — я почувствовала, как машинально потянулась к нему всем телом.

— Она одна воспитывала меня в детстве, отец с нами не жил, но мы виделись всё равно. У них с мамой были какие-то тёрки, это долгая история, и я всё равно многого не знаю.

Егор присел на край стола и, сомкнув руки на груди, продолжил:

— В общем, когда её не стало, отец забрал меня к себе. Оказалось, что он часто ездит по стране и иногда за границу в командировки. Участвует в экспедициях, изучает древние находки, встречается с важными людьми. Я был мальчишкой, мне всё было интересно. Я хотел участвовать во всём, чем он был занят. Вокруг него столько всего происходило по сравнению со скучной домашней жизнью, которой я жил до этого. Это отвлекало меня от горя. Да и понимание, что её больше нет, приходило только с годами.

Его слова болью отозвались во мне. На мгновение я опустила глаза, но затем подошла к нему и окинула взглядом карту на стене.

— Мой отец тоже много путешествовал. Я помню везде, где он побывал.

— Так эти булавки?.. — заинтересовался Егор, проследив за моим взглядом.

— Да, там он бывал в командировках. В детстве я также отмечала их, так что эту карту было легко восстановить по памяти. Услышав от него название очередного региона или города, я садилась за атлас и изучала эти места, прокладывала новый маршрут, которым мог следовать отец, представляла, как вместе мы покоряем Каскадные горы в Калифорнии, путешествуем на верблюдах в пустыне или строим планы, куда отправимся дальше, сидя под Фортингэльским тисом. Возвращаясь, он рассказывал удивительные истории, которые произошли с ним, местные жуткие легенды. Конечно, он много приукрашивал, но мы были в восторге, — вспомнила я его голос и улыбнулась.

— Ты очень любила его… — Егор посмотрел на меня с теплотой.

— Конечно, любила… — я запнулась и, отведя взгляд, добавила: — Не знаю... Без взаимности. По идее мы должны были сблизиться после того, как мамы не стало, но — нет, во всяком случае для меня — нет. Все эти истории из его путешествий папа рассказывал не мне, а моему брату, а я слышала их через стену, когда няня уводила меня в детскую.

Я замолчала и поймала внимательный взгляд Егора. Он не перебивал меня, словно почувствовав моё нестерпимое желание выговориться.

— Не знаю... — снова выдохнула я и смущённо опустила глаза. — Я ощущала себя ненужной, — наконец отключив мозг, смело произнесла я. Это оказалось так легко. Легче, чем думать об этом наедине с собой. — Не знаю, почему так было. Почему ко мне было такое особое отношение. Может быть, во мне в то время говорил детский эгоцентризм, и я всё замыкала на себе. Но брат говорил, что мама стала много болеть, именно после того как родила меня, и вот…

Я снова запнулась и поспешила перевести тему:

— Мне кажется, это распространённая тенденция в российских семьях: отсутствующие отцы. Хотя приятно видеть, что твой случай — это исключение.

Парень напряжённо свел брови и молча смотрел на меня.

— Блин… — протянул он. — Мне жаль, что всё так вышло.

На мгновение повисло неловкое молчание, но я уже не могла остановиться.

— Знаешь, мы всегда очень готовились к его приезду. Для нас это был маленький праздник, стоило нам получить весточку, что он возвращается. Мы делали генеральную уборку. Няня за пару дней уже начинала готовить на стол: таскала мешки с продуктами, заводила тесто, ставила холодец. Строила меня. Хотя вначале я и сама с энтузиазмом относилась к нашим приготовлениям, активно помогала ей, продумывала одежду, в которой буду его встречать, что скажу ему, когда увижу. Он приезжал на пару недель, хотя по большей части всё время пропадал где-то на работе, и уезжал. Проще посчитать, сколько дней он провёл с нами, чем в разъездах… Со временем я стала так зла на него. Но однажды пришли какие-то люди и…забрали его.

Я растерянно забегала глазами по комнате в поисках Кабачка. Пёс тихо сопел под кухонным столом. Я опустилась на край дивана. Егор сделал то же.

— Мне было семь. Папа вернулся очень рано, зашёл в детскую — я сидела спиной к нему. Он простоял так в дверях несколько минут, а я так и не повернулась, — я кашлянула, пытаясь избавиться от навязчивого першения в горле. — Те люди говорили не по-русски. Я слышала их через стену. Кажется, это был английский. Эта чёрная булавка… Оттуда он вернулся накануне, — снова указала я на карту. — Началось следствие. Сначала эти оперативники, что ходили по маминым коврам, не снимая обуви, перевернули всю нашу квартиру. Затем эти бесконечные допросы, как будто мы были главными подозреваемыми. Они всё спрашивали приметы тех людей. Мне нечего было им сказать. Я так и не вышла из комнаты в тот день, отчасти потому, что я не знала, что его забирают навсегда, а, может быть, и чувствовала это, но всё равно не вышла, — заключила я, сведя брови.

— Ты была ребёнком, — сочувствующе сказал Егор. — Как брат перенёс это?

— Я не знаю… — растерянно проговорила я. — Я сбежала из дома. Отправилась искать папу. Доехала до Москвы с отрядом Артековцев. Это долгая история. В Екатеринбург вернулась в восемнадцать из интерната.

Я пожала плечами на шокированный взгляд Егора, мне неприятно было говорить обо всём этом.

— Серёжу так и не нашла. Это наша единственная совместная фотография, — кивнула я на снимок на столе. — Надеюсь, у него всё хорошо.

Я замолчала, поражённая своей откровенностью.

— Сколько всего я тебе наговорила… Так странно… я никогда раньше не рассказывала это никому…

— Незнакомцам бывает проще всего открыться, — ответил Егор.

— Да, наверное… — согласилась я и уставилась на свои руки, уже жалея о сказанном.

— Но… на самом деле я подмешал тебе сыворотку правды, — Егор хитро вздёрнул бровь и, салютуя мне, поднял кружку с чаем.

— Ясно, — рассмеялась я, — тогда за тебя, Егор, мне повезло, что этим незнакомцем оказался ты!

Мы чокнулись кружками и допили чай. Я, наконец, обратила внимание на часы:

— Уже много времени. Тебе, наверное, пора. Спасибо ещё раз, за помощь.

Я встала, чтобы проводить его до двери. Егор отошёл от стола, остановился в проходе тёмной прихожей и медленно повернулся ко мне. Мы встретились взглядами. Он не улыбался и напряжённо смотрел на меня.

— Ты мне поверишь, если я скажу, что твой отец, скорее всего, жив? И я, возможно, знаю, как его найти.

— Что? — оторопев, застыла я на месте.

— Мой отец доктор исторических наук, я говорил тебе, что он много путешествовал. Он сейчас в Екатеринбурге, помогает в расследовании дела с находками из Тибета. Его пригласили в качестве консультанта, — пояснил Егор, и губы его вытянулись в строгую линию.

— Думаешь, мой отец связан с этим делом? — поймала я его мысль.

— Да. Я перебирал документы, что предоставили отцу для изучения, и теперь вижу, понимаешь, сходства с твоим: имя, и то, что ты рассказала о нём. В дневнике, например, который вёл один из участников экспедиции, были описания заказчика этих раскопок: закрытый, статусный, с военным опытом. Этот учёный упоминал некоторые его путешествия, которые они, очевидно, обсуждали, в том числе последнюю, со слов этого заказчика, поездку в Англию.

От его слов у меня перехватило дыхание.

— Могу ли я увидеть эти документы?

Не знаю, какой взгляд у меня был, однако Егор тут же расслабился, глаза его вновь засияли, он тепло улыбнулся, наклонился ближе и инстинктивно протянул руку к моему плечу, но, очевидно, передумав, смущённо одёрнул её и запустил пальцы в свои волосы.

— Да, я принесу тебе всё, до чего дотянутся руки, — неловко рассмеялся он, почёсывая затылок, — как только смогу, конечно.

— Спасибо, — мягко сказала я.

Егор, наклонив голову, соблазнительно улыбнулся. Я была благодарна, но пора было его выставить. Он взял мой номер телефона, а я согласилась как-нибудь выпить с ним кофе.

Когда я закрыла за парнем дверь и подошла к окну, со двора выезжала машина скорой помощи. Очевидно, они увозили моего нападавшего. Мне стало стыдно, и я закусила губу. Я совсем забыла о нём. Надеюсь, рана не была серьёзной. В ноздри ударил запах сигарет. Кто-то из соседей курил под козырьком подъезда.

На следующий день у меня была назначена встреча с заказчиком в лобби одного известного элитного отеля города. Договорились на 12 — быстренько обсудить проект перед обедом и разойтись по своим делам. Около полудня, когда я подходила к парадному входу, со мной поравнялась бригада скорой помощи. Я уступила им дорогу и зашла следом. Медиков встретил администратор отеля и, подпрыгивая от волнения, подвёл их к тесному кружку постояльцев. Просторный холл был наполнен бесформенным жужжанием. Гости города вполголоса обсуждали что-то, захватившее всё их внимание. Здесь же я заметила и моего клиента. Он жестом подозвал меня. Когда я протиснулась к нему параллельно с бригадой, мне открылась весьма жалкая картина: на полу, прислонившись к футуристичному округлому дивану, явно вдохновлённому интерьерами космических кораблей из научной фантастики, сидел растрёпанный красивый пожилой мужчина в белом махровом халате. Голову он низко склонил к груди, так, что никто из присутствующих не мог видеть его лица, сидел совершенно неподвижно и даже не шевельнулся при появлении бригады скорой помощи.

— Вот, — администратор сверкнул белоснежной манжетой из-под пиджака цвета индиго и указал на старика рукой, — выпрыгнул из окна, — приглушённо прошептал он коренастому медику с суровым лицом. Тот, внезапно оказавшись фельдшером, ткнул в свою напарницу-врача. Администратор, скривившись, обернулся к девушке, слишком молодой, чтобы, по его мнению, быть врачом, и открыл было рот, но она опередила его, не сбавляя тона голоса:

— Я уже слышала. С какого этажа падение?

— С 14, — поспешил ответить он шёпотом.

Девушка удивлённо осмотрела внешне здорового старика.

— Вот так да… На что приземлился?

— На диваны, — пояснил администратор и виновато улыбнулся внимательно слушающим постояльцам.

— Диваны? — переспросила врач.

— Мебель для бара на первом этаже. Сегодня привезли и разгружали под окнами.

Медики переглянулись, обступили старика с двух сторон и первым делом незаметно убрали подальше вазу со свежими цветами и подставку с меню бара, что стояли на столике рядом. Девушка осторожно присела на диван, с наслаждением вдохнула запах дорогого парфюма, витавшего в воздухе, и раскрыла свой оранжевый чемоданчик.

— Граждане, расступитесь, будьте добры, — недовольно попросила она, достала планшет с листами, щёлкнула авторучкой и начала заполнять пустые графы. — Здравствуйте! Как вы себя чувствуете? — обратилась девушка к больному, когда толпа нехотя отступила на шаг, продолжая тихо перешёптываться.

— Может, оставим их теперь? — спросила я, наклонившись к клиенту.

— Секунду подожди, — попросил он.

Я неловко оглянулась и так и осталась стоять, зажатая со всех сторон любопытными постояльцами.

Тем временем старик молчал. Девушка, оторвав взгляд от планшета, низко наклонилась к нему, вероятно, чтобы больной лучше слышал, и окинула его взглядом: седой, с аккуратно оформленной короткой бородой, ухоженный и статный. Его возраст выдавали лишь заломы на лбу и многочисленные морщины вокруг прекрасных зелёных глаз. Лёгкая кокетливая улыбка пробежала по её лицу и сразу исчезла. Думаю, она нашла его привлекательным.

— Вам очень повезло, что вы выжили. У вас что-нибудь болит? — опомнившись, продолжила врач и незаметно втянула живот.

— Оставьте меня, — негромко заговорил он. — Это была минутная слабость…

— Как вы себя чувствуете? — снова спросила она.

Больной молча смотрел в пространство перед собой. Не дождавшись ответа, девушка уткнулась в планшет и сделала очередную запись.

— Чем быстрее я разберусь, что с вами происходит, тем быстрее вас отпущу.

Мужчина, не глядя на неё, презрительно сморщил нос:

— Ничего не болит. Может, голова только…

— Вы всех очень испугали… — Лёгким движением девушка опустила руку в чемоданчик и достала стетоскоп. — Давайте я вас послушаю?

Старик жестом запретил ей.

— Я отказываюсь от ваших услуг. Теперь я могу подняться к себе? — злобно посмотрел он на администратора. Тот кисло улыбнулся и бросил вопросительный взгляд на врача.

Сложив руки на коленях, девушка выпрямила спину.

— Я не могу вас отпустить, пока мы не разберёмся, что с вами произошло. Но вы можете проехать с нами, если хотите, или всё обсудим сейчас на месте? — строго проговорила она.

Старик раздражённо почесал шею.

— Что́ я могу вам рассказать? Что́ он позволит мне? Какой смысл! Они всё равно потом сотрут вам память об этом…— тут он внезапно замолчал и, подняв голову, настороженно провёл взглядом по толпе. Присутствующие переглянулись в поисках того, что мог высматривать среди них старик. Мне показалось, что на долю секунды, он задержал на мне взгляд.

— Сотрут память? — не поняла врач, повторила за ним жест и также осмотрелась вокруг.

На мгновение мужчина прикрыл глаза рукой. Но затем какая-то мысль озарила его лицо, и он поднял на присутствующих взгляд, полный надежды.

— Действительно! Пока он не слышит, вы могли бы посоветовать мне, что делать, верно? Мне больше не с кем это обсудить. Просто... просто постарайтесь вслушаться в содержание. Вне контекста, — просил он, оживлённо вертя головой. — Как бы сказать вам общими фразами… ведь вы обязательно начнёте цепляться к словам… — быстро бубнил он про себя. — Я начинаю сомневаться в своей миссии… Его приказы становится всё труднее выполнять. Морально, я имею в виду. Но в этот раз он требует слишком много… Самое дорогое… Моего сына! И я не смогу спрятать его. Не то чтобы это не в моих силах — это просто невозможно! Но, может быть, он мог бы выбрать кого-то другого? Может, предложить ему замену? Предложить себя?..

— Погодите, — остановила его девушка, подняв маленькую ладонь, — кто и что требует? Ваш начальник? — спросила она, запутавшись в его словах.

Мужчина снова раздражённо сморщился.

— Можно и так сказать.

— Вы переживаете за сына, который может не справиться с работой, поэтому хотите взять всё на себя? — попыталась она расшифровать его бред.

— Вы умнее, чем кажетесь, — огрызнулся старик.

Девушка с облегчением выдохнула.

— Хорошо, — проговорила она, аккуратно поправляя волосы. — Конфликты на службе — дело обычное. Это точно не повод расставаться с жизнью. Я уверена, всё разрешимо. Для начала, вы уже пробовали обсудить эту проблему с начальством?

Щёлкнув авторучкой, девушка изящно выгнулась, так чтобы это было заметно мужчине, и открыла оранжевый чемоданчик, готовая сложить свои вещи. Старик промолчал.

— Знаете, в крайнем случае всегда можно сменить работу.

— Это непросто, если работаешь на Бога, — процедил он сквозь зубы.

Девушка так и застыла, уткнувшись взглядом во внутренности своего чемоданчика, и лишь одними губами переспросила:

— Вы работаете на Бога?..

— Всё верно. Я воплощаю его волю среди смертных. Теперь вы понимаете масштаб проблемы? — рассерженный её невниманием до сих пор, он всплеснул руками и нахмурил лоб.

Врач бросила быстрый взгляд на своего напарника, стоявшего рядом с больным, и тот резко вытянул руки по швам.

— Кажется, понимаю… — расстроилась она, закрыла чемодан и, снова щёлкнув авторучкой, продолжила делать пометки в листке. Фельдшер не сводил глаз со старика. — Так это Бог заставил вас выпрыгнуть из окна?

— Нет! — возмутился старик.

— Но он ведь раздаёт вам приказы?

— Да. Но у меня есть свобода воли, если вы об этом, — язвительно ответил мужчина.

— Дьявол или Иисус?

— Ни тот и ни другой, — парировал он. — Вы так многого не знаете, а у меня нет времени это объяснять.

— Вы начните хотя бы. Мне это нужно, чтобы я смогла вас «отпустить», — монотонно попросила девушка, сделав акцент на последнем слове, и обменялась взглядом со своим коренастым напарником.

— Поздно… — Мужчина посмотрел куда-то поверх девушки, лицо его внезапно расслабилось и, понизив голос, он добавил: — Вы делаете ошибки.

— Что простите? — не поняла она.

— Я немой. Пишется слитно…

— В смысле не можете говорить? — девушка посмотрела на его красивые губы и тяжело вздохнула.

Больной кивнул на её планшет. Девушка пробежала глазами листки. Рядом с записью «Считает, что исполняет волю Бога среди смертных» она заметила приписку: «Хватит мечтать о нём. Это не мой мужчина».

Глаза девушки округлились.

— Не мой мужчина?.. Я-я даже не помню, как написала это, — из её горла вырвался растерянный смешок, и, посмотрев на старика, она внезапно испугалась, не заметив никаких признаков безумия в его ясных глазах. — Что значит немой? Как же вы говорили со мной всё это время?

Больной хотел что-то гневно ответить, но рот ему не подчинился. Взволнованно подняв брови, он напряг подбородок и попытался вытянуть лицо. Губы, склеенные невидимыми путами, растягивались и бледнели, но не раскрывались. Мгновение он боролся с собой, но всё было тщетно. И, схватившись руками за челюсть, мужчина протяжно замычал, не в силах открыть рот. Глаза его наполнились ужасом. Он снова уставился куда-то в пространство над толпой. Девушка, испугавшись, резко вскочила со своего места и больно ударилась ногой о железную ножку дивана. Толпа, внимательно следившая за происходящим, испустила коллективный вздох и отпрянула.

— Собираем его, — быстро сориентировался фельдшер.

В руках его сверкнули белоснежные вязки, мягкий ремень, которым он чётким движением перехватил запястья пациента. И через мгновение больной повис между медиками.

Бесшумно расступилась шокированная толпа. За ней стали видны сверкающие парадные двери, освещённые элегантными настенными бра. Больного так и вывели из отеля: в одном лишь белом халате. Администратор, растерянно проводив их взглядом, застыл в холле.

Когда представление подошло к концу, народ начал расходиться. Мы с моим клиентом уселись за столик в противоположном конце холла и принялись обсуждать его проект. Сразу же как ни в чём не бывало. Несколько раз я ловила его растерянный взгляд и ждала, что он вот-вот заговорит о произошедшем. Однако вопреки своему характеру он так и не поднял эту тему до конца нашей встречи, чем крайне меня удивил.

Другие же постояльцы, вертевшиеся рядом с нами в холле, и в основном не имевшие никакого отношения к случившемуся, со знанием дела смаковали все услышанные ими подробности. Казалось, что всё здесь было просто и понятно: очередной приезжий свихнулся на фоне всеобщей истерии вокруг тибетского саркофага. Тем не менее вся эта ситуация оставила всех с каким-то тяжёлым осадком.

Был обычный рабочий понедельник, и всё шло своим чередом: уборка номеров, заселение постояльцев. Персонал, однако же, как говорили, весь день вёл себя подозрительно тихо, траурно следуя привычными маршрутами по бесчисленным коридорам и этажам. Некоторым в тот день даже мерещилось, что лампы на этих самых этажах горели тусклее, чем обычно, отчего тени в углах казались чернее и безобразнее.

И хоть где-то высоко горело полуденное солнце, согревая город своими лучами, над высоткой словно нависла тяжёлая туча, отбрасывая тень на погрузившийся в уныние отель.

Мне снова снился кошмар… Я была дома, но квартира была другой, скорее похожа на ту — из детства. Всё вокруг было таким знакомым: старые обои — их поклеила мама, когда была беременна; старая мебель, какой я её запомнила. Но в детстве всё было уютнее, теплее. Сейчас же здесь пусто и темно. За окном свирепствует ветер. Он то вонзается спиралью в заиндевевшее стекло, то беззвучно отступает. Его вой смешивается со стуком высоких напольных часов в деревянной раме. Их звук неясный, размноженный, словно с эхом, движется отдельно от маятника, как будто не успевает за ним, отчего создаётся впечатление, что он бесшумно раскачивается из стороны в сторону.

Когда в тёмную комнату заглядывает луна и проливает на пол свой холодный свет, тень креста оконной рамы подползает и ложится на моё одеяло сверху. Кажется, тиканье часов стало громче, и я уже различаю человеческий шёпот в их звуке. Он повторяет мне что-то снова и снова, но я не могу различить слов. Крест поверх одеяла пугает меня, и, чтобы избавиться от него, я встаю и открываю оконную раму настежь. Ледяной ветер врывается внутрь, заметая снегом мои обнажённые ноги. Мороз обжигает кожу. Но я больше не слышу воя пурги — тишина и только ход часов.

Снежный вихрь беззвучно закручивается снаружи за окном. И вот мне уже кажется, что я различаю в нём человеческий силуэт. Он приближается, растягиваясь по воздуху, и, словно мираж, прояснивается передо мной. Я уже могу различить его черты лица — они кажутся мне знакомыми. Чёрные провалы его глаз обращены ко мне. Я знаю, он видит меня. В страхе я захлопываю окно и отступаю к стене. Его ладонь касается стекла снаружи, и оно исчезает. Призрак легко проникает внутрь, паря над полом. Что есть силы я зажмуриваюсь. Страх парализует меня, и я не могу двинуться, чувствуя холодное дыхание на своём лице…

Я резко проснулась и почувствовала, как замёрзла. Рядом, прижавшись ко мне, трясся задубевший Кабачок. Окно было нараспашку. По комнате гулял холодный ночной воздух. Я быстро встала и, закрыв окно, вернулась в ледяную кровать.

Три часа ночи на часах. Это повторялось уже который раз: последние две недели я просыпалась от кошмаров, и каждый раз на часах было одно и то же время. Очевидно, мой мозг, утомлённый стрессом, после пары бессонных ночей выработал систему, при которой я, засыпая, неосознанно ожидала пробуждения в одно и то же время, что и подтверждалось теперь каждую ночь.

Надо было попытаться заснуть. Я убрала телефон, повернулась набок и подгребла ближе Кабачка, чтобы он быстрее согрелся. Но стоило мне прикрыть глаза, как сверху послышался грохот. Я подняла взгляд к потолку, где раскачивалась люстра. Чем в это время мог заниматься мой сосед? Всё стихло. Провалявшись до рассвета без сна, я как-то незаметно отключилась.

***

После обеда написал Егор: он уже был в пути. Я искренне удивилась, что он вспомнил обо мне, и ухмыльнулась игривому тону его сообщения. Поправив сползшие с переносицы очки, я встала из-за стола. Надо было размяться и переодеть уличную одежду, которую я забыла снять, вернувшись со встречи с клиентом.

Вскоре раздался звонок домофона. Проснулся Кабачок и, потянувшись, выскочил вслед за мной в коридор. Я повернула ключ в замке входной двери и вернулась на кухню: поставить чайник и проинспектировать холодильник и шкафы на наличие того, чем можно было накормить парня и перебить внезапно подступившее чувство голода.

Когда в прихожей хлопнула дверь, я вышла встретить нашего гостя. Егор небрежно бросил рюкзак на пол, разулся и, засунув руки в задние карманы, подошёл ко мне. Сегодня он казался выше, чем вчера, возможно, от того, как, крайне довольный собой, он гордо расправил плечи. Из треугольной горловины его синей футболки виднелись волосы на груди. Двухдневная щетина тенью подчёркивала красивые губы, вытянувшиеся в самодовольной ухмылке. Всё было как обычно, однако в дневном свете его вчерашние зелёные глаза показались мне синими. И тут я поняла, что, должно быть, они всегда были серыми: этакими хамелеонами, отражавшими окружающие цвета.

Кабачок, обнюхав пришельца, быстро узнал его. Егор присел на корточки и принялся трепать и чесать вертевшегося перед ним пса.

— Здравствуй, морда, — поприветствовал парень Кабачка. Затем очередь дошла до меня, и, улыбаясь, Егор поднял на меня взгляд: — Ты выглядишь удивлённой.

— Честно, я не думала, что ты придёшь.

— Но я же обещал, — без тени лукавства ответил он.

Я улыбнулась и отстранилась. Я не знала, чего ожидать от его предложения: не верила, что у него действительно есть что-то, что поможет мне отыскать папу. К тому же он всё ещё был для меня тёмной лошадкой. Если бы он никогда больше не появился в моей жизни, я бы поняла. Он не обязан был мне помогать.

— Отец не против, что ты взял документы по делу? — я обратила внимание на плотно набитый рюкзак цвета хаки позади него.

— Я не просил у него разрешения, — хитро улыбнулся Егор и в ответ на мой встревоженный взгляд добавил: — Мы быстренько сейчас посмотрим что нужно, и я верну всё на место. Он ничего не узнает.

— Ладно. Проходи в зал, я варю кофе.

Егор промаршировал в комнату. Здесь он покружил на месте, примеряясь, где бы приземлиться с документами, и аккуратно положил рюкзак на диван.

Пока он не видел, я украдкой наблюдала за ним. Парень осмотрелся: окинул взглядом тонкий тюль и плотные горчичные шторы, что висели яркими колоннами на фоне белых стен; повертелся у моего длинного рабочего стола, где сейчас стоял открытым мощный ноутбук, колонки, органайзер с тетрадями и стопка книг; ткнул цветные подушки на диване и ухмыльнулся.

— Всё-таки сразу видно женскую квартиру… — громко, так, чтобы я слышала на кухне, заметил Егор.

— Женскую? — сощурившись, спросила я, выглядывая из-за дверцы холодильника.

— Ну да… Мягкий ковёр, яркие подушки на диване, всё такое стильное, дизайнерское. Парни так не заморачиваются. А если и заморачиваются, то у нас всё серое, чёрное и металлическое.

— Ну вот… А ты мне только начал нравиться, — протянула я, выходя с подносом из кухни.

Егор рассмеялся.

— Что?

— Все парни и девушки одинаковые, да?

Он достал толстую стопку папок, файлов и конвертов из рюкзака и раскладывал их веером по ковру. Я откатила подальше от бумаг журнальный столик, передвинув его ближе к парню, и поставила на него поднос с кружками ароматного кофе, сливками и пакетами конфет.

— Разные, конечно, но есть определённые характерные черты, которые свойственны всем вам: эмоциональность, например, чисто женская бывает. Гормоны там, критические дни. Парни так себя не ведут. У нас как-то всё стабильнее с настроением и желаниями.

— Тушé, — сквасила я недовольную мину.

И опять он рассмеялся, запрокинув голову.

— Отлично, но я всё равно — протестую! — я картинно ударила кулаком по журнальному столику, но легко и беззвучно так, чтобы не опрокинуть посуду. — Мы ж ни в чьём не виноваты…

— Какие ваши доказательства? — коверкая голосом, громко подыграл он мне.

Я в голос расхохоталась: бесподобные фильмы девяностых! В поисках аргумента я наспех схватила кофе, отчего тот опасно качнулся в кружке:

— Кофеинум! — Егор усмехнулся и одобрительно указал на меня пальцем. Вытерев слёзы, я продолжила: — А если серьёзно, ты не прав. Я бы не настаивала, но этот бытовой сексизм так незаметно въедается в нашу жизнь, что я не могу промолчать, — начала я. — У него накопительный эффект, и он разрушителен: особенно во время конфликтов. Вся наша… и не наша культура, кино или банальные анекдоты навязывают стереотипный образ женщин, — я заметила, как Егор поджал губы. — Ты, наверное, думаешь, что я из этих орущих на каждом углу феминисток? Нет. Я считаю их слишком радикальными, но повод у них правильный и благородный, и я готова его поддержать, — Егор закатил глаза и согласно качнул головой. — Все мы, и мужчины, и женщины — сложные уникальные существа. Такова природа нашего биологического вида. Даже двух одинаковых не существует. Конечно, я не исключаю влияния культуры, среды взросления, навязанных с детства социальных норм, конформизма и прочего. Это может приводить к тому, что мы похожи в чём-то. Но чаще всего — это не «все женщины одинаковы», а мужчина, который так считает, загнан в рамки одной и той же модели поведения: он либо проецирует на окружающих женщин привычный ему образ или привлекает к себе один и тот же тип партнёрш. Надо воспитывать в себе критическое мышление и каждую женщину нужно изучать — мы многослойные, сложные и раскрываемся по-разному, — сильно жестикулируя, закончила я и выдохнула. — Рядом с тобой я себя такой душнилой чувствую, — смущённо заключила я.

Егор усмехнулся, не сводя с меня глаз.

— Ты и есть душнила, Вера.

— Ах, так… — я нахмурилась и сложила руки на груди.

Егор расплылся в улыбке, внимательно наблюдая за моей мимикой. Изо всех сил я старалась не выходить из роли обиженной, но уголки моих губ предательски ползли вверх. Это было бесполезно. Мы наконец рассмеялись, глядя друг на друга, и я протянула ему дымящуюся кружку.

— Я тут брошу свои кости, если ты не против. — Егор привстал с ковра, хрустнув коленями, по-стариковски тихонько охнул и развалился на диване.

— Напомни, почему ты мне помогаешь?

Я опустилась на ковёр перед документами и обернулась, чтобы увидеть его лицо.

— Вот так поворот… А почему нет? — удивился Егор и по-детски наивно поджал плечи.

— Мы едва знакомы.

— Ну, я люблю помогать девушкам в беде, — парень хитро вздёрнул бровь, отпивая из кружки кофе, — а тебе надо научиться доверять людям.

— Ясно. В долги меня вводишь, — усмехнулась я в ответ и наклонилась к лежащим передо мной бумагам.

У меня разбежались глаза, пока моё внимание не привлекла полупрозрачная синяя папка, в которой виднелись фотоснимки. Я принялась перебирать её содержимое. Это были сделанные следователями фотографии находок из экспедиции: фрагменты старинной одежды, бережно разложенные на бумаге в многоярусных, сколоченных из простых деревянных досок, ящиках; сильно проржавевшие лампады с деталями из голубого стекла, каждая обёрнутая в отдельную бумагу, перетянутую жгутом; фрагменты фресок на желтоватом камне.

Я задержалась, изучая фотографии древнего барельефа, изображавшего застывший в камне вечный бой: светлые фигуры воинов в искусных доспехах, сражающиеся под предводительством своего объятого солнцем генерала. Находки заворожили меня. Такая хрупкая красота из другой эры застряла в пыльном контейнере у чёрта на куличках…

Одними из последних оказались снимки изящного кинжала изумительной работы: с тонким изогнутым лезвием, подобно телу змеи, что огибала его рукоятку. Он был изготовлен единым куском из неизвестного мне отполированного чёрного металла. Перебрав фотографии кинжала с разных ракурсов, мне на глаза наконец попался он: виновник всей этой неразберихи в депо — массивный саркофаг из гладкого, словно жидкий чёрный металл, материала. Любой фанатик душу бы отдал, чтобы увидеть его своими глазами — и теперь он был передо мной.

Саркофаг стоял на палетах. Крышка и боковины деревянного транспортировочного ящика вместе с упаковочной бумагой и тканью, в которые он был бережно обёрнут, лежали поодаль. Казалось, он был вылит единым куском, ведь на нём не было заметно ни швов, ни каких-либо съёмных деталей. Четыре широких ремня, покрытых неизвестными символами и скреплённых прозрачными печатями, со всех сторон стягивали его крестом.

Я отложила папку с фотографиями в сторону, вернув их на место в том порядке, в котором они были, и, перейдя к соседней стопке бумаг, наткнулась на распечатку переписки участников экспедиции, выгруженной с электронной почты. На листах, скреплённых скобкой в углу, имелись многочисленные комментарии и пометки, выведенные тонким крючковатым почерком. Пробежав взглядом одно из писем, моё внимание приковала выделенная оранжевым маркером строка: учёный называл заказчика раскопок по имени и отчеству: Виктор Васильевич. Я жадно вцепилась в листки и перечитала всю переписку от начала до конца. Речь в ней шла о рутинной подготовке: прошлись по необходимому оборудованию, составу рабочей группы. Один лишь раз учёный упомянул имя моего отца во время обсуждения обещанной связи с заказчиком во время дальней поездки. На что его собеседник в ответ просил удалить это письмо и больше никогда не упоминать личных имён в переписке.

Егор позади молча грыз «Красный мак», тихонько запивая горячим кофе. Когда я потянулась за очередной стопкой каких-то копий, парень оживился.

— Да, это тот самый дневник археолога, о котором я говорил, — объяснил он, узнав листы в моих руках.

Это были копии с разворотов обычной тетради в клетку. Записей было немного. Её автор писал мелкими круглыми буквами, не пропуская ни единой строчки. На полях встречались пометки, вероятно, сделанные следователем или отцом Егора. Некоторые страницы были отведены для зарисовок пейзажей, схематичных карт неизвестных ходов и помещений, а также необычных инструментов, предметов одежды, символов и всего остального, что автор счёл необходимым для запечатления. И если в начале дневника рисунки попадались чаще, а на некоторых даже были заметны следы цветных карандашей, то к концу дневника их становилось всё меньше. Последние записи были сделаны как будто наспех и на весу неразборчивыми размашистыми буквами с широкими пробелами между словами; автор перескакивал через строки, не заботясь более об аккуратности — почерк его изменился до неузнаваемости.

19 марта.

Хочу хоть как-то задокументировать наше путешествие, хотя Александр Николаевич (примечание на полях копии гласило: «Вероятно, руководитель раскопок, и.о. заказчика») запретил нам это делать. По нашим договоренностям никому из участников нельзя называть своих имён и в принципе разглашать о себе какую-либо личную информацию. Поэтому для обращения друг к другу нам раздали бейджи с номерами. Это меня, мягко говоря, шокуриет. Сто́ит упомянуть, что мобильные телефоны и документы у нас также забрали. Однако я подчинился. Меня очень занимает цель нашего путешествия, и я готов потерпеть эти ограничения, тем более что всем необходимым нас снабдили (в этом плане организация экспедиции безукоризненна, и я очень доволен).

Как я понял, эти раскопки не санкционированы. Как сказал Александр Николаевич: «Будем работать быстро и тихо». Пока не представляю, возможно ли это. Он убедил меня, что с местными властями долгое время велись переговоры, но безрезультатно. Конечно, меня не вдохновляет перспектива сесть в китайскую тюрьму, но если мы найдём то, что ищем, надеюсь, они поймут всю ценность находок, и наши действия можно будет оправдать. Всё ради науки! Но, чтобы минимизировать риски, Александр Николаевич настаивает, чтобы работа не прекращалась ни днём, ни ночью. Поэтому наёмные рабочие, с которыми меня сегодня познакомили, будут копать сменами без остановки. Я насчитал четырнадцать человек. И, со слов нашего переводчика, их набирали из местных тибетцев без какого-либо опыта ведения раскопок. Не могу не заметить, что непрофессиональный труд может стоить гораздо больше, чем привлечение квалифицированных работников, из-за непоправимых ошибок, возможных при работе с историческими ценностями. Однако мои опасения на этот счёт Александр Николаевич проигнорировал, нескромно упомянув, что в мои обязанности организация раскопок не входит. Признаться, меня уже посещают сожаления, что я согласился на этот проект. В начале нашего общения он показался мне умным человеком. Полагаю, меня настолько заворожили перспективы этого проекта, что я проглядел банальную некомпетентность моего руководства.

Пожалуй, пора упомянуть о цели нашего путешествия: мы направляемся к горе Канг Ринпоче (нам, европейцам, она известна под названием Кайлас) к югу от Тибетского нагорья, где предположительно находится гробница некой религиозной фигуры, которую нам предстоит найти. По информации из исторических источников, которые мне предоставили для ознакомления, мы имеем дело с захоронением, возраст которого — не менее пяти тысяч лет.

Первые упоминания в Ригведе о «священном месте упокоения первого (или «единственного», смотря, как переводить с ведийского языка) из богов» приходятся на середину второго тысячелетия до нашей эры и описывают ложе «единого царя» на спине самого высокого из четырёх молодых «быков-гор», остановившихся каждый у своего источника на водопой, что, соответственно, напоминает нам четыре основные горные вершины Гангдисе на юге Тибета и близлежащие четыре озера, входящие в стройную систему, связанную с сотворением мира, описанную в древних тибетских текстах добуддийского периода. Более ранние косвенные свидетельства также имеют фольклорную основу и представляют собой легенды о спящем духе, повергшем всех живых существ в круговорот сансары и пожирающем души (дживы) тех, кто потревожит его сон «звуком его имени».

Конечно, я не специалист в индуизме, но основываясь на том, что знаю, я сразу же предположил, что речь может идти о Кришне, и именно как об исторической личности (дебаты о том, существовал ли он на самом деле, продолжаются до сих пор). Догадки догадками, и исторических источников было бы недостаточно, чтобы убедить меня отправиться в столь рискованное путешествие, но поверить в возможность нашего успеха в данном предприятии меня убедило то, что в горе действительно имеются пустоты довольно строгой и, вероятно, рукотворной формы: это видно на трёхмерной модели части «коридора», обнаруженной с помощью георадарного сканирования. Таким образом, мы также получили точные координаты сектора на южном склоне Кайласа, где и планируем начать раскопки.

Меня ещё посещают сомнения в моей полезности для экспедиции. Всё-таки по имеющимся у них данным, получается, что лучше бы им было привлечь специалиста в центральноазиатской археологии. Однако Александр Николаевич неоднократно меня уверял, что Виктор Васильевич (рядом с именем на копии была приписка: «Вероятно, заказчик») считает меня лучшей кандидатурой для этого исследования, в связи с моими общими познаниями в истории религий, и (что меня очень порадовало) он остался под впечатлением от моей кандидатской. Приятно, когда твой труд читает кто-то ещё кроме комиссии из числа диссертационного совета.

Мне пора закругляться: мы остановились ненадолго передохнуть в дороге. Нас везут на трёх микроавтобусах на значительном расстоянии друг от друга и в объезд населённых пунктов, чтобы не привлекать к себе внимание. Скоро, не доезжая небольшой деревушки Дарчен, мы остановимся и продолжим наш путь на яках. Разобьём лагерь у подножья и завтра планируем начать восхождение.

20 марта.

Спал на земле под ячьей шкурой: очень тепло. Еле-еле собрался рано утром. Жарко, когда солнечно, и невыносимо холодно, когда налетают тучки. Кайлас прекрасен, но суров. Пока пишу, поднялся ветер и выглянуло солнце. Много ослепительного снега. Не спасают даже солнцезащитные очки. Мы поднимаемся на гору довольно медленно: утопаем в снегу по колено. Если бы не яки, мы бы точно не смогли преодолеть этот путь. Воистину, величественные животные: теперь мои самые любимые. Пока поднимались, несколько раз натыкались на чортены — кладки из камней и черепов яков с выбитыми на них священными мантрами. Ещё, издалека видны многочисленные храмы, построенные вокруг горы. Однако мы пока не встретили ни души на своём пути. Сейчас несезон. Паломники появятся здесь только в мае.

Сегодня подъём до определённой высоты, затем спустимся и встанем лагерем ниже. На этом настоял врач, который так же, как и я, вчера присоединился к нашей группе. Он называет это ступенчатой акклиматизацией.

Мы продолжаем подниматься к месту назначения.

***

Кайлас по форме напоминает пирамиду. Это сооружение между небом и землёй. Как говорят местные, «основанием своим он стоит на сводах преисподней, а вершиной устремлён в рай». Стоит, однако, заметить интересный факт: его грани ориентированы точно по четырём сторонам света, что весьма удивительно для такого природного памятника. Местные утверждают, что высота горы составляет 6666 метров, хотя, на самом деле, высота её колеблется в пределах до 6900 метров, в зависимости от метода измерения; не стоит также забывать и ежегодный прирост горы: приблизительно на полсантиметра.

Здесь начинают свой путь четыре реки Тибета, Индии и Непала, разливаясь по четырём сторонам света: Инд, Сатледж, Брахмапутра и Карнали.

Мы забираемся по западному склону. Отсюда уже видно предполагаемое место раскопок недалеко от вертикальной трещины, пересекающей южное лицо горы. Делать записи трудно: промерзают пальцы.

***

Наконец-то! Мы добрались до места назначения. Оставим оборудование и спустимся вниз и западнее, где встанем лагерем. Поднялся сильный ветер. Пурга. Мелкий град зёрнами падает на мои записи. Много писать не буду, чтобы не промокла тетрадь.

Я измотан и ужасно замёрз. Одному из рабочих стало плохо в пути, благо врач подоспел с баллоном кислорода, а для всех остальных это была необходимая передышка. Животные тоже устали. По плану, первая группа рабочих осталась начинать раскопки. Вадим (пора бы уже называть нашего врача по имени; да, я, вопреки правилам, познакомился с ним) нервничает, так как для акклиматизации, по его словам, отвели критически мало времени, но руководство требует приступать немедленно. Мы же спустимся ниже на ночёвку.

21 марта.

Разбили лагерь западнее места раскопок. Уже второй день взрываем динамитом скальные породы, время от времени пережидаем очередной сход снежной лавины (они с каждым разом всё меньше). Мы наделали столько шуму, что не заметил бы нас только глухой. Я весь день сегодня жду и высматриваю, не поднимается ли кто-нибудь к нам. Какой позор… Ощущаю себя вором и расхитителем гробниц, а не учёным. Рабочие быстро устают, сменяют друг друга по графику. Мне остаётся лишь ждать.

***

Рабочие, с которыми завязался разговор у моего переводчика, рассказали нам, что гора у них считается священной, наделённой божественной силой: некоторые называли её сердцем или «осью земли». Однако сами работники неверующие, так как верующие, по их словам, отказались бы работать на Кайласе. Среди прочего, они также поведали нам фантастические истории о преломлении времени при приближении к горе: якобы паломники, совершающие ритуальные обходы вокруг горы, проводят в пути больше дней, чем отсутствуют на самом деле. Слушая их рассказы, я стал замечать, что, чем больше они говорят о Кайласе, тем больше я слышу почтения и, возможно, суеверного страха в их голосе. Они могут называть себя неверующими, однако в коллективе их мнение легко меняется. Надеюсь, это не станет проблемой в будущем.

23 марта.

Мы нашли вход! Даже не верится! Уже вечер, и весь день я наблюдал, как постепенно передо мной обнажается широкая плита, закрывающая вход в гробницу (во всяком случае, мы надеемся найти её за этой плитой).

Сегодня ранним утром, когда ещё не встало солнце, меня разбудил один из рабочих (номер 14 — мне ужасно неловко его так записывать здесь; я пытался разузнать, как его зовут, но многие всё ещё отказываются говорить о себе). Без переводчика я не понимал, что он мне пытается сказать, но это было и не обязательно: я сразу догадался, в чём дело, по его выражению лица. Я так и выбежал, забыв про куртку, натянул лишь сапоги, когда почувствовал, как промокли носки, когда я ступил на снег, и последовал к провалу в горе за моим спутником. С помощью динамита рабочим удалось снять примерно три метра скальных пород, а далее они использовали пневматические буры, чтобы аккуратно дойти до предполагаемого места входа, пока не наткнулись на обледеневшую каменную плиту с удивительнейшими рисунками. Конечно, сначала мы не знали, что это. Рабочие просто заметили выбитые в странном светлом камне символы, когда откололся большой кусок горной породы.

На месте меня сразу потрясло, как тихо здесь стало впервые за эти три дня. Казалось, что рабочие даже перестали дышать, не говоря уже о постоянной болтовне, от которой я, признаться, уже подустал. Номер 14 помог мне вскарабкаться вглубь горы по камням и снегу, и я увидел маленький краешек этой плиты, освещённый фонарём. Это невероятное ощущение! Так как материал плиты заметно желтее окружающей его горной породы, он словно светится изнутри на фоне чёрно-серого камня.

Чтобы не повредить поверхность плиты, мы решили продолжить аккуратную расчистку, постоянно предварительно нагревая обледеневший камень пушкой. Параллельно также начали расчищать проход от камней и снега, чтобы наладить быстрое сообщение с лагерем.

***

Приблизительные размеры плиты: ширина 225 см, высота 180 см. Её полированная поверхность покрыта различными рисунками, вырезанными в камне. Данную письменность я пока не могу соотнести ни с одним из известных мне языков. Всё-таки мне не хватает знаний! Мне, соответственно, также трудно отнести её к какому-либо конкретному периоду в истории. Рисунки эти объёмны, детализированы и наглядны, возможно, это некая ранняя форма письменности, которая в будущем разовьётся в один из известных нам сегодня языков, сформировавшегося на основе иероглифического письма.

Эти рисунки вписаны в стройные ряды, которые, предполагаю, должны читаться сверху вниз, так как между параллельными вертикальными рядами есть небольшой отступ. В середине плиты расположен круг, в котором поверхность камня стёрта и продавлена по форме ладони (очевидно, этого места много раз касались руки посетителей гробницы). В центральный круг, вероятно, также были вписаны рисунки, так как на поверхности ещё видны их стёртые фрагменты (восстановить большую часть из них, я не смогу). От круга в стороны расходятся четыре борозды, делящие плиту на четыре сектора, и четыре круга, напоминающие по форме мишень. Предполагаю, что большое значение имеют четыре символа, расположенные по углам плиты. Их размер практически в два раза превышает остальные иероглифы. Пока я изучал данные четыре символа, я заметил, что количество элементов в каждом последующем из них увеличивается на один, и могу сделать предположение, что это своеобразная форма исчисления от двух к пяти.

Все четыре символа заключены в свой сектор, в который вписаны рисунки с различной смысловой нагрузкой (для удобства чтения я втёр в поверхность светлого камня размоченный активированный уголь, который предоставил мне Вадим):

2) Так, например, первый символ (верхний левый угол), состоящий из двух извивающихся перекрещенных линий (напоминает свастику без острых углов), определённо связан с сексом и богатством: сопровождающие его рисунки изображают, среди прочего, слившихся в одно тело мужчин и женщин; богато одетых людей, водружающих корону себе на голову; плотные стада животных. Это номер два, так как мы имеем в символе два элемента.

3) Разорванный круг, с вписанным в него крестом — это цифра три. Он располагается в верхнем правом углу и, очевидно, символизирует войну и силу, так как сопровождается изображениями воинов, попирающих поверженных врагов; полем битвы, объятым огнём; и искусным оружием (интересная деталь: некоторые клинки и стрелы обведены, но не вырезаны полностью в камне; вероятно, подразумевается их лёгкость или символизм).

4) Круг, с вписанными в него тремя линиями, не смыкающимися посередине (символ напоминает колесо со спицами) — это цифра четыре. Он расположен в нижнем правом углу. Предположу, что он символизирует хаос и разрушение. Рисунки, сопровождающие его, имеют в основном негативный характер: бегущие от огня животные; упавший на колени враг перед воином; оплакивающие смерть у гроба.

5) Круг с четырьмя линиями, расходящимися под прямым углом в стороны от него — это цифра пять. Он расположен в нижнем левом углу. Смысл его мне до конца непонятен. В какой-то мере он синтезирует значения, характерные для первого и второго символов. Рисунки эти включают поднимающихся по лестнице людей; воинов, держащих оружие, снятое с поверженного врага; в чём-то одинаковых женщин, повторяющих позы друг друга.

Я не могу связать между собой эти четыре сектора. Возможно, если бы мы знали, что было высечено в центральном круге, мы бы увидели взаимосвязь.

У меня уже есть все необходимые фотографии плиты. Я также хочу сделать пару зарисовок в дневнике. Посмотрим, что ждёт нас за ней.

***

Уже ночь. Рабочие, наконец, расчистили проход к плите. Предложили мне начать двигать её, но я настоял, чтобы мы отложили это до рассвета. Они всё беспокоятся из-за Александра Николаевича, который, как жандарм названивает нам по несколько раз в день, чтобы удостовериться, что раскопки не прекращаются ни на минуту. Я открыл вино из привезённого нами ящика (если его закупили для нас, значит, руководство предполагало, что мы захотим отметить наши небольшие победы). Рабочие быстро расслабились. Посидели у костра. Приятно было послушать их рассказы.

24 марта.

Плохо спал ночью, всё думал о том, что внутри. Как только рассвело — разбудил рабочих, и мы начали отодвигать плиту. Отмечу дополнительные размеры: толщина 25 см; вес по подсчётам 1550 кг. За плитой, действительно, оказался очень широкий длинный проход вглубь горы. Стены грубо обтёсаны, потолок невысокий, так что приходится пригибать голову. На стенах с обеих сторон (через каждые 2 метра) закреплены лампады простой формы из сильно проржавевшего металла, вероятно, железо (хотя удивительно, что за всё это время ни один из них не разрушился под собственным весом). Стаканчики, в которых ещё видны следы высохшего масла, сделаны из голубого мутного стекла. Весь коридор наполнен, очевидно, запахом этого масла: таким тяжёлым и сладким (не могу понять, что он мне напоминает).

Шли около получаса (приблизительно 1700 м), пока не наткнулись на ещё одну плиту. На ней нет рисунков. Прежде чем отодвинуть её, пробурили отверстие в стыке рядом, чтобы природный газ, если он там есть, смог выйти. За плитой мы обнаружили комнату: маленькое помещение с низким потолком и необработанными стенами (вероятно, гробницу прорубили в природной пещере горы). Комната частично завалена скальными обломками. Здесь холоднее, чем снаружи и тише. Пока рабочие выносили входную плиту, я изучал находки. Мы обнаружили мешки с одеждой, простую кухонную утварь, предметы быта. Вероятно, помещение это было техническим, в котором хранили свои вещи строители. Также отмечу, здесь царит беспорядок: не похоже, чтобы причиной этому послужило обрушение скальных пород. Выглядит это так, словно строители гробницы намеренно бросили вещи перед своим уходом.

Мы начали разбирать завалы, фотографировать и выносить находки. Работники жалуются на головную боль. Полагаю, это из-за спёртого запаха лампадного масла. У меня самого иногда кружится голова. Вадим настоял, чтобы мы делали перерывы, пользовались кислородными масками или выходили подышать на улицу.

25 марта.

Утром прибыл Александр Николаевич. Очевидно, вылетел, когда была найдена гробница. Он явно не разделяет моего энтузиазма в отношении находок. Отчитал меня, как ребёнка, за нерасторопность и приказал работникам ускорить разбор завалов. Кажется, местные всё-таки нас заметили.

Мы работаем без перерывов. Мне запретили выносить находки из передней комнаты. Александр Николаевич «не видит в них исторической ценности». Он ясно дал мне понять, что у нас стоят другие пока неизвестные мне цели.

Я просил его хотя бы быть осторожнее с нашими находками: отодвинуть их в сторону по возможности, чтобы позже, когда моя работа будет выполнена, я смог вернуться к ним и аккуратно описать и запаковать для транспортировки. В ответ мне прозвучало уже привычное: «Вам не нужно беспокоиться о том, что вас не касается».

Работники затаптывают и швыряют обломки прямо на хрупкую старинную ткань и уникальные инструменты наших предков, а я ничего не могу с этим поделать. Просто вижу, как всё это рассыпается в пыль под их ногами, и у меня сердце кровью обливается. Ведём себя как расхитители гробниц. Позор.

Уже вечер. Я сижу в лагере. Не могу там находиться. Этот придурок дал команду расчистить проход до выхода из передней комнаты (да, я забыл упомянуть, что у дальней стены мы заметили краешек входной плиты, очень похожей на две другие, что нам удалось уже найти: из того же светлого камня).

***

Сейчас разговаривал с Виктором Васильевичем! Александр Николаевич принёс мне рацию (сотовая связь здесь не ловит, но и радиосвязь как-то странно работает: я получаю ответы с большой задержкой). Полагаю, Виктор Васильевич получил мой отчёт о находках в передней комнате. Также его очень заинтересовали иероглифы на входной плите. Он очень доволен нашей работой и внимательно выслушал мои претензии в отношении руководства Александра Николаевича. Думаю, этот дурак действовал без согласия Виктора Васильевича, так как он был крайне шокирован произошедшим и обещал мне, что больше моей работе никто не помешает. Словами Виктора Васильевича: «Историческое наследие — это ваша компетенция, и вам решать, как с ним поступать».

Я также рассказал ему о том, что рабочие жалуются на головную боль. Полагаю, Вадиму не дадут возможности поговорить с Виктором Васильевичем, а этот придурок, конечно, ничего не передаст. Виктор Васильевич обещал предоставить все недостающие медикаменты. И, конечно, я поблагодарил его за превосходное оборудование, которое мы получили для работы.

Невероятно, как просто приятно бывает поговорить с умным человеком. Призна́юсь, Виктор Васильевич удивил меня своей осведомлённостью в теологии и истории Азии. Я представлял себе его заурядным толстосумом. А вот как оно оказалось! У него богатое прошлое. Очевидно, он много путешествовал в своё время: он поделился со мной парочкой занятных историй из своих экспедиций. Думаю, он был военным (я понял это по тому, какие фразы он употреблял в своей речи, например, «личный состав» вместо «научная группа»; также по его рассказам я понял, что у них никогда не было проблем с финансированием, использовали они самое передовое оборудование, и один раз он даже обмолвился об оружии, которое было с ним в последней его экспедиции к Гластонбери в Англии, хоть и вскользь).

***

Я только сейчас понял, что не спал с той ночи, когда обнаружили вход в гробницу. Ко мне подошёл Вадим, сказал: я ужасно выгляжу, всучил-таки таблетки и настоял, чтобы я лёг. После разговора с Виктором Васильевичем во мне, как второе дыхание открылось. Не хочу спать. У меня ещё столько работы! Мы стараемся спасти всё, что уцелело в передней комнате. Хотя, кажется, лекарство уже начало действовать.

Работники тоже жалуются на сон. Очевидно, это симптомы горной болезни. Сегодня наглотаемся таблеток Вадима и заснём как младенцы.

26 марта.

Снились кошмары: красное небо, всполохи на горизонте, силуэты голых деревьев. Сильный ветер гнул и бросал их ветви в разные стороны. Этот невыносимый скрип до сих пор стоит у меня в ушах. Такой пронзительный, как человеческие стоны. И в какой-то момент я, действительно, стал различать их в этом гуле. На моих глазах ветви деревьев исчезли, и вместо них появилось море рук с мечами и кинжалами. Они рвали друг друга на части, а небо впитывало их кровь, всё сильнее распаляясь на горизонте.

Проснулся ужасно усталым. Но таблетки Вадима явно подействовали, потому что меня еле-еле смогли растолкать. Рабочие расчистили проход до конца комнаты, где обнаружили плиту в следующий коридор. На ней также нет рисунков. Смею предположить, что изначально на входной плите также отсутствовали рисунки и, вероятно, они были нанесены позже посетителями гробницы.

За плитой нам открылся проход в длинный коридор. Шли около часа. Кажется, потолок стал ниже. Очень устала спина. Очевидно, мы приближаемся к центру горы, её сердцу. Душно. Несколько раз останавливались, когда кому-то из рабочих становилось плохо. У Вадима закончился баллон с кислородом, так что мы снова сделали привал и ждали его. Работники напряжены. Это заметно. Либо притихшие, либо ворчат. Признаться, я привык к их рассказам, и мне теперь их не хватает.

***

У двоих рабочих начались признаки тяжёлой пневмонии — очевидно, последствия горной болезни и сильного мороза, в котором нам приходится работать. Заболевшие бредили ночью в лихорадке и кричали. Перепугали весь лагерь. Я ничего не слышал, но рабочие настаивают, что больные выкрикивали что-то на непонятном языке. Они даже попытались записать некоторые слова, что смогли разобрать в их криках.

***

Заболевших эвакуировали. Вадим отправился вместе с ними. Теперь у нас нет врача. Александр Николаевич отказался останавливать раскопки. Надеюсь, Виктор Васильевич выйдет со мной на связь в ближайшее время.

Кажется, Александр Николаевич заметил, что я веду дневник. Не надо было делать записи в коридоре. Слишком мало места, чтобы спрятаться от остальных. Сейчас я в лагере и хочу или скорее должен задокументировать всё увиденное сегодня.

В конце второго коридора мы наткнулись на ещё одну плиту без рисунков. За ней нам открылся просторный зал. Он гораздо больше передней комнаты и, очевидно, является естественной камерой внутренней пещеры Кайласа. Своды её уходят бесконечно вверх. В темноте трудно предположить высоту помещения.

Недалеко от входа мы обнаружили небольшие мумифицированные человеческие останки. Некоторые из них сидят на коленях, склонив головы к полу и прислонив руки к губам, другие упали, так и застыв в позе молящихся. Их очень много. Света наших фонарей не хватает, чтобы увидеть, где кончается это «море молящихся тел». Тогда я впервые понял, как тут тихо. Никакие звуки не проникают сюда, и у меня всё время звенит в ушах.

Мумии, как кочки на болоте, сидят близко друг к другу. Но пока мы осматривали зал, заметили, что все они обращены в одну сторону: далеко к его центру. Кажется, что там ничего нет, но, возможно, это преждевременные выводы. Мы пока просто не можем разглядеть, что там. Планируем продвигаться к центру, расчищая проход шириной примерно два метра (этого должно хватить, чтобы рабочие не повредили останки при передвижениях по залу).

Почти сразу же у нас начались разногласия с рабочими. Некоторые из них отказались прикасаться к останкам, кто-то пытался отговорить и остальных. Я вижу, они шокированы увиденным. Признаться, мне самому не по себе. Однако я ясно понимаю, что во мне говорит усталость. Здесь нужно понимать, что мы имеем дело с историческими находками. Такая работа требует от нас отринуть эмоции и верования.

Забастовщики отказались продолжать раскопки и сейчас, насколько я знаю, с ними в лагере разбирается Александр Николаевич. Впрочем, я говорил об этом с самого начала: их непрофессионализм выйдет нам боком. Мы же начали выносить останки. Приходится работать очень осторожно. Некоторые мумии плотно прилегают друг к другу. У нас уходит много времени, чтобы тщательно их защитить и аккуратно перенести.

***

Только что говорил с Виктором Васильевичем. Он, очевидно, обеспокоен настроением в группе. Спрашивал моего совета, возможно ли продолжать работу с меньшим составом. Очень внимателен, как и в тот раз, интересовался, всё ли у нас есть для комфортной работы. Мы обсудили отсутствие Вадима. Виктор Васильевич дал мне понять, что раскопки уже близятся к завершению, и врач нам не потребуется.

Полагаю, он знает, о чём говорит. Полагаю, он мне что-то не договаривает. То, что он желает получить, находится в центре этого зала. Жаль, что он не хочет поделиться со мной тем, что ему известно. Надеюсь, во мне говорит усталость, и я не прав. Не хочу в нём разочаровываться.

27 марта.

Не знаю, который сейчас час. Я давно не выходил из гробницы. Мы всё ещё разбираем останки. Голова раскалывается. Ничто из того, что нам оставил Вадим, не помогает. Продвигаемся очень медленно. Рабочие часто сменяют друг друга из-за головной боли и приступов рвоты. Вадим наверняка сейчас бы бился с Александром Николаевичем о прекращении работы и немедленном спуске с горы. Да, ещё у нас закончился кислород в баллонах. Александр Николаевич на это посоветовал нам быстрее работать. Мне больше нечего добавить.

***

Это невыносимо и никуда не годится! У меня нет сил с ним бороться. Единственный раз я вышел из гробницы, пока мне было плохо! Единственный раз! А этот придурок в моё отсутствие отдал распоряжение рабочим не церемониться с останками и просто-напросто отшвыривать их в сторону! У меня нет слов.

***

Из-за диверсии этого идиота, к моему возвращению проход к центру зала был уже расчищен. Не хочу больше продолжать эту тему. Он этого просто не достоин. Виктор Васильевич с ним разберётся, когда я всё ему расскажу.

Но мне по-прежнему нужно задокументировать увиденное, поэтому приступим: с первого взгляда пространство, куда обращены все мумии, размером приблизительно три на два метра, совершенно пусто. Однако в центре под слоем пыли я заметил кинжал. Длинный с тонким волнистым лезвием, напоминает индонезийский крис. Когда я приблизился к кинжалу и наклонился, чтобы изучить его, подо мной шевельнулась плита, и в полу ровным прямоугольником проступила тонкая щель. Меня окутало облаком пыли, просочившимся из неё, и, могу поклясться, в свете фонарей я различил силуэт, лежащего передо мной воина в доспехах.

Я плохо себя чувствую и, хочется верить, что всё это мне привиделось.

Я уже закончил фотографировать кинжал и перенёс его в сторону, чтобы изучить позже.

***

Очевидно, в центре зала имеется углубление. Удивительно, как ровно был вырезан камень. Гора состоит преимущественно из чёрных (вулканических) пород, что необычно для этого региона: гранит, тёмная гладкая лава, а также обсидиан.

Мы аккуратно подрубили гранит по бокам плиты и организовали систему из рычагов.

Пока рабочие поднимали её, я рассмотрел крис: мне трудно сходу определить материал, из которого он изготовлен. Вероятнее всего, это некий сплав чёрных металлов. Однако поверхность его обладает шелковистым блеском, и цвет настолько глубокий, что скорее напоминает чёрное вулканическое стекло или обсидиан, использовавшийся в ритуальных ножах древности. И либо это пример доселе неизвестного мне метода обработки обсидиана, при котором возможно делать такой ровный изгиб лезвия без сколов, либо это особый сплав металлов, давший поверхности такой необычный цвет.

Гладкий волнистый клинок длиною 21 см имеет семь изгибов. Я не вижу места соединения его с рукояткой. Она также выполнена из того же чёрного материала. Вероятно, это очень тонкая работа мастера либо рукоять составляет единое целое с клинком. Змея оплетает её, своей головой ложась на клинок.

***

Среди рабочих снова начались волнения. Дело в том, что, когда мы подняли плиту, под ней в углублении мы обнаружили чёрную зеркальную гладь. Полагаю, это крышка саркофага. Материал, из которого она изготовлена, похож на чёрный нефрит, но я могу ошибаться. Крышку перетягивают толстые ремни с иероглифами, скреплённые прозрачной как стекло смоляной печатью с изображением змеи (очень похоже на изображение уробороса), обвивающей круг (или солнце). С первого взгляда, кажется, что ремни изготовлены из кожи. Иероглифы, покрывающие их, содержат те же четыре символа, что мы обнаружили на входной плите. И вот он недостающий символ — цифра один: круг, солнце. Вероятно, печати отвечают за сохранность содержимого саркофага.

Странно, почему реликвия из такого дорогого материала, выполненная с такой аккуратностью, была помещёна в простую за́лу под сводами естественной пещеры?

Стенки саркофага почти вплотную прилегают к его каменному ложу. Надо действовать очень осторожно. Сейчас мы снова организуем систему из рычагов и лебёдок, чтобы достать нашу находку.

Александр Николаевич не проронил ни звука с тех пор, как мы сделали нашу находку. Так-то.

***

Забастовщики пытались предотвратить извлечение саркофага. Мы еле смогли их сдержать. Многие мумии в центре зала уничтожены. Одному из рабочих разбили голову. Двое других, явно смущённые речами протестующих, отказались продолжать работу. Александр Николаевич увёл их в лагерь уладить конфликт. Мы на всякий случай забаррикадировали вход.

У меня снова звенит в ушах. Рабочие молчат. Слышен только скрип лебёдок и скрежет камня.

***

Александр Николаевич вернулся как раз вовремя. Мы надёжно закрепили саркофаг и готовы были его осторожно поднимать. Он говорил с Виктором Васильевичем. Забастовщикам организован ранний отъезд. Некоторое время он переговаривался с оставшимися работниками. Кажется, я слышал, что они спорили о деньгах. Полагаю, чтобы сдержать волнения, им увеличат вознаграждение.

Александр Николаевич передал нам указания Виктора Васильевича: извлечь саркофаг, не вскрывать его и собираться к отъезду. Наша работа подходит к концу.

***

Напрасно я думал, что потрясения на этот день закончены…

Мы извлекли нашу находку. Я должен сделать последние записи о том, что испытал, когда прикоснулся к ней. Не думаю, что когда-либо забуду это. Но мне просто необходимо поделиться с кем-то сейчас этим, пусть хоть с бумагой: очистить голову.

С самого начала, как мы начали поднимать саркофаг, я заметил волнение на лицах рабочих, но не придал этому большого значения, полагая, что для них это не менее торжественный момент, чем для меня. Я руководил их движениями, когда у одного из рабочих случился эпилептический припадок. Я успел схватить вырвавшийся трос из его рук и сразу же почувствовал это…

Мне стало и жарко, и холодно одновременно. Ноша моя казалась мне настолько тяжёлой, словно я ощущал вес целого мира в своих руках. Но в то же время мышцы мои наполнились таким, распирающим изнутри, чувством силы, что казалось, ладони мои кожей слились с тросом. Я знал, что ни за что не отпущу его. Всё моё естество подчинялось мерным движениям рук: левой, правой, левой, правой… Ничто больше вокруг не интересовало меня. Отдалённо помню лишь, что беднягу, у которого случился припадок, куда-то унесли.

В какой-то момент зрение моё помутилось, но только до тех пор, пока я не заметил, что поверх очков вижу куда чётче, чем сквозь них. Тут же я понял, что и головная боль моя прошла, а слух так напрягся, словно уши мои были до этого забиты серой. Казалось, я слышал, как дышит Кайлас где-то надо мной, и трещит огонь костра в лагере, ожидая, когда я приду к нему погреться. Я вспомнил себя молодым и беззаботным студентом. И в тот момент я ощущал себя таковым. Держать трос было неимоверно трудно, однако тяжесть эта была только в радость.

Мы работали в полной тишине, очевидно, каждый погруженный в свои ощущения.

Когда мы извлекли саркофаг, все рабочие, включая меня, не задумываясь и не сообщаясь друг с другом, на руках понесли его к выходу. Я хотел коснуться его. Я чувствовал, как кровь приливает к моим разбухшим пальцам, стремясь дотронуться до него. Поверхность его, такая обжигающе ледяная, вызвала столько наслаждения в моей распалённой работой коже. Я до сих пор удивляюсь, как я, старик, нёс такой вес наравне с остальными рабочими. Но это чувство магнетического притяжения, словно наэлектризованной поверхности к моим рукам… Мне трудно описать это словами.

28 марта.

Я спал как младенец. Ночью рабочие погрузили саркофаг для отправки.

Мы собираем лагерь.

Утром приходили местные монахи, увидев, что здесь происходит, потребовали прекратить это немедленно и ушли, пригрозив вызвать правоохранительные органы. Слишком поздно.

Я пуст. Снова пуст. Я должен был сопровождать его в пути!

У меня раскалывается голова. Мне нужно прийти в себя и постараться распорядиться, чтобы все находки погрузили в микроавтобусы.

Скорее бы покинуть это место.