Вера. Книга 2

Осознание того, что все закончилось приходит постепенно. Обволакивает безысходностью, абсолютной пустотой там, где до этого бурлила жизнь. Напоминает о себе в мелочах, пустяках, которые ты не замечал раньше. И это будет тяготить тебя, пока ты не усвоишь урок. Или не вычеркнешь все из своей памяти…

Моя смерть стала началом чего-то нового. Но мне еще предстояло это понять. Сейчас же опустошенно я слушала как безмятежно тараторит эта маленькая пухленькая девушка. Вытянув нос, она облокотилась о кафедру и с любопытством разглядывала меня. Ее полные губы вздрагивали и вытягивались в приветливую улыбку. А я ничего не могла разобрать из ее слов. Она показалась мне простой и доброй. С живым лицом, усеянном веснушками, и по-детски большими зелеными глазами. На ней была легкая серебряная тупика, застегнутая на все пуговицы и перевязанная тонким пояском. На погонах блестели броши в форме цветка: «семени жизни». Сакральный символ, который я встречала еще при жизни… «При жизни?» — поймала я себя на мысли. Как же, черт возьми, это странно звучало. Девушка запнулась, заметив как я разглядываю ее в ответ:

— Так, что-то я не по плану опять… — спохватилась она и закатив глаза, вспомнила заученный текст: — Вы находитесь в Преддверии. И только что прошли по Аллее жизни среди людей… — девушка снова запнулась, заметив статую моего Кабачка, видневшуюся неподалеку, — которые повлияли на вас в течение жизни. Это история формирования вашей личности. Обычно здесь видят своих родных, друзей, начальников, домашних животных, бывает, известных личностей или вымышленных персонажей, вроде книжных…

— Значит это правда? — прервала ее я. — Есть жизнь после смерти?

— Конечно! Смертная жизнь — лишь часть пути, что проходят наши души за время, что нам отведено. Более того мы с вами скорее всего уже встречались раньше. Я уже очень давно работаю секретарем, — на мгновение она опустила глаза и смущенно залилась краской, но тут же собралась и, сияя улыбкой, продолжила: — Вы все вспомните, если захотите. Все ваши перерождения, весь ваш путь. Сейчас возможно это звучит непонятно, но вы все скоро поймете…

— Вы сказали я в Преддверии...в рай?

— Еще нет. Это отдел Канцелярии. Я фиксирую ваше возвращение и немного ориентирую. Отсюда вы отправитесь на Суд, где и решится, куда вы попадете: в рай или в ад. Это классический вариант загробной жизни, известный большинству смертных. Мы особо не вдаемся пока в подробности. Это все, что вам нужно знать на этом этапе. Так проще пережить этот и без того нелегкий период вновь прибывшим, — сочувственно вздохнув, она опустила взгляд к шахматной раскладке на полу и внезапно звонко провозгласила: — Вы стоите на светлой плитке! У нас есть маленькая традиция: по каким плитам человек ступает, указывает на то, где ему место, в раю или в аду. Как если бы цвет мог передать, несет ли человек в себе вину или нет. Говорят размер плит здесь таков, что ступать можно только по однотонным. На удивление всегда сбывается! Меня, кстати, Филиппа зовут, — приветливо улыбнулась она и сморщила маленький нос картошкой.

— Филиппа… Красивое имя. Не русское, кажется.

— Да, я англичанка. А вы из… секунду… Екатеринбурга? — Филиппа опустила глаза в книгу, читая имеющуюся у нее информацию. Казалось, она делает усилие, чтобы прочитать название города, но выговорила она его так четко, словно это не составило для нее труда.

— У вас отличный русский. Даже акцента нет.

— О, нет. Я не говорю по-русски. Вы понимаете меня и слышите мои ответы на родном языке. Это возможно в раю и во всех административных единицах чистилища. Говорят это остатки древней магии, которой раньше был наделен наш мир. На всякий случай… — заговорщицки понизила она голос и снова оперлась на кафедру, чтобы быть ближе ко мне. — Если хотите что-то изменить во внешности, сделайте это прямо сейчас, потом такой возможности может не быть, — Филиппа выпрямилась и звонко продолжила: — Так ваши документы все у меня. Сейчас вас проводят в зал Суда.

Чувствуя, как наш разговор подходит к концу, я разволновалась. Эта девушка удивительным образом умела создавать чувство безопасности вокруг себя. А это было именно тем, в чем я сейчас отчаянно нуждалась. Я не хотела уходить.

— Можем ли мы еще немного поговорить? — с надеждой спросила я.

Она все поняла и сочувственно поджала губы.

— Конечно, — тихо ответила девушка, и я заметила, как она едва повернула голову в сторону, словно пытаясь взглянуть на что-то позади себя.

Я замялась:

— Мне неудобно. Наше время должно быть ограничено, и у вас, вероятно, есть определенный регламент общения с такими, как я…

— Не переживайте, — мягко остановила меня Филиппа. — Я здесь, чтобы вы не чувствовали себя потерянной. Хотя соглашусь, у меня есть определенный регламент. Однако время теперь для вас будет течь иначе. Мы им не ограничены. Только моим терпением, — хихикнула девушка. — Не все так вежливы со мной, как вы. Мы можем немного поговорить, если вы хотите.

— Спасибо, — выдохнула я. — Но я даже не знаю, о чем говорить…

— Давайте я расскажу вам еще немного о предстоящем заседании. Честно скажу вам, там бывает нелегко. Обвинение промывает все косточки. Это никому не нравится. Но такая уж у них работа. Не обращайте внимание — мой вам совет. Тем более вы на белой стоите: переживать вам не о чем, — подбодрила меня девушка, снова бросив взгляд мне под ноги.

— Это ведь единая процедура для всех? — растерянно задала я вопрос, пытаясь продлить беседу.

— Конечно. Защита и обвинение обсуждают основные события жизни вновь прибывших. И в конце прений, судья принимает решение: в рай или в ад вы попадете.

— При жизни мы всё так себе и представляем. Но позвольте вопрос, как же тогда судят маленьких детей, которые еще не успели совершить никаких поступков?

— Для детей существует особый порядок, — быстро закивала головой Филиппа. — Большинство и вовсе избегают суда и сразу попадают в рай. Невинным душам не место в аду.

— И влияет ли на эту процедуру или на что-то в принципе вероисповедание, например куда попадают некрещеные? Есть ли отдельный рай для буддистов, мусульман и христиан?

Филиппа приглушенно рассмеялась.

— Понимаю. Это привычные вам доктрины церкви. Здесь нет никому дела до этого. Процедура Суда едина для всех. Рай и ад неделимы. Вероисповедание потеряет свое значение как только вы окажетесь по ту сторону врат и вспомните все свои предыдущие жизни, где вы были христианкой, атеисткой, вудуисткой и прочее-прочее.

— И позвольте еще вопрос… — продолжила я, чувствуя как вхожу во вкус.

— Сколько угодно, — обезоруживающе улыбнулась она.

Я осеклась и смущенно опустила глаза.

— Нет, пожалуй. Я итак отняла у вас много времени…

Брови Филиппы сочувственно взмыли.

— Не переживайте! Я верю, мы с вами еще увидимся, Вера. И поболтаем. Вы готовы? Ничего не хотите во внешности поменять? — тихонько добавила она.

Я пожала плечами.

— Может быть, грудь побольше.

Филиппа прыснула.

— Легко! Просто подумайте о том, что хотите изменить. Как бы представьте себе это, — объяснила девушка.

— Пожалуй, я пас, — тут же смутившись, отмахнулась я.

— Сейчас вас проводят.

Филиппа указала рукой куда-то позади себя, и только сейчас я заметила в тени статуй стражников в строгих атласных серебряных мундирах и еще одного служащего Канцелярии в форменной тунике. На фуражке, погонах, бляшке и пуговицах их одежды сверкали цветки «семени жизни». На месте обшлага запястья перехватывали широкие браслеты, переливающиеся перламутровым светом.

С приближением стражников меня окутало странное чувство покоя и доверия. Колени мои внезапно подкосились, и я повисла меж двух мужчин. Служащий Канцелярии взял у Филиппы мои бумаги. И, когда тот отошел, девушка подняв руки над кафедрой, прошептала мне вслед:

— Держу за вас кулачки, Вера!

Служащий Канцелярии распахнул высокие двери меж статуй племянника моей Лейлы, мальчика-цыганенка, в которого я была влюблена в детстве, и мрачной статуи Александра Николаевича, за которыми высился узкий длинный мост. Стражники шли рядом, придерживая меня за локти.

Стоило нам ступить на мост, как со всех сторон до меня стал доноситься раскатистый звук воды. Словно шторм бушевал где-то под нами. Чем выше мы поднимались, тем сильнее рассеивался плотный водяной пар, пока по левую руку от меня не открылся потрясающий вид на некий город вдали. Здания его, возвышаясь пирамидой к небу, сверкали в лучах солнца. Невесомые хрустальные башни пронзали облака. Зеленые сады яркими пятнами выглядывали из водной дымки. «Должно быть это и есть рай» — подумала я и взглянула вниз: под узким мостом, на котором едва могли поместиться трое в один ряд, бушевал неспокойный поток. Серые воды его раскатами взрывались о тонкие столпы, и гудение крупной дрожью разливалось по моим ногам. Свирепство реки под таким хрупким на первый взгляд мостом должно было бы вселять ужас, однако отчего-то мне было по-прежнему спокойно.

Наш путь пролегал к высокой полукруглой стене, частично утопавшей в дымке бушующего потока. По мере приближения, я стала различать редкие силуэты людей, мелькавшие в маленьких окнах-бойницах на самом верху стены. Мы приближались к зданию Суда.

Стража провела меня по мрачному коридору между ступенеобразными рядами, возвышавшимися подобно трибунам римского амфитеатра, к высоким стенам, окружавшим зал Суда. Меня подтолкнули к ярко освещенному постаменту в центре круглой арены, после чего конвоиры растворились в тени прохода. Чтобы взобраться на возвышение, я с трудом задрала ногу, пришлось даже подпрыгнуть. Мое появление в круге света не осталось незамеченным. Теперь все взгляды были устремлены на меня. Я стала подсудимой.

Зал был едва заполнен. Очевидно, подобные заседания не привлекали большую аудиторию. Неловко скрестив руки на груди, я осмотрелась. Позади и сбоку, на трибунах, расположенных под углом к арене, шепотом переговаривались люди. На фоне высоких белых ступеней вся эта разношерстная публика выглядела, как вспышки света. Мелькали лица всех национальностей в одеждах традиционных, повседневных и парадных, на вид современных или затерянных в веках.

Мой взгляд переместился к изогнутой полукругом широкой кафедре. За ней уже восседали трое: скучающий судья, нервозный защитник и надменный обвинитель. Позади судьи сверкали высокие роскошные кованые ворота, сейчас закрытые; по бокам от них замерли стражники. Вся стража держалась в тени массивных колонн, между которыми был натянут большой белый парус, защищавший служащих и зрителей от прямых лучей вездесущего солнца. Зал был погружен в рассеянный свет, и лишь над моим постаментом в полотне зияло круглое отверстие, откуда столбом бил свет, выхватывая меня из полумрака. Я была как на ладони.

За кафедрой на стенах висели гобелены и картины, изображавшие сцены из разных эпох, а также своды правил на русском языке (впрочем, что-то подсказывало мне, что я вижу их на родном языке из-за особенностей этого места: все, как говорила мне Филиппа). Слева и справа от центральных ворот, скрытые от глаз колоннами, были две дополнительные входные группы. Они угадывались по стражам в уже знакомых серебряных мундирах.

Судья в серой длинной мантии принял от служащего Канцелярии мои документы и бросил на меня беглый взгляд.

— Благодарю, — тихо проговорил он, пробежавшись глазами по бумагам.

Стук молоточка по подставке призвал зал к вниманию. Воцарилась тишина.

— Судебное заседание по делу Васильевой Веры Викторовны объявляется открытым, — начал судья, заглядывая в бумаги. — Слушается дело об определении тяжести вины Васильевой Веры Викторовны, далее — ответчик, и выдаче разрешения на пребывание в раю. Вера Викторовна, — он опустил на меня глаза, — в ходе заседания мы заслушаем доклады вашего обвинителя и защитника. Слушание ведется стоя. Воздержитесь от любых объяснений и вопросов до объявления соответствующего этапа. Вам дадут слово. После рассмотрения спора по существу суд вынесет решение. Понятен ли вам ход процесса?

— Да, — я в замешательстве пожала плечами.

Это так сильно напоминало типичное судебное заседание, в котором мне довелось участвовать еще при жизни. Правда, в екатеринбургском суде не было римских амфитеатров. И в то же время все походило на тот архетипичный суд, что рисуют христиане в массовой культуре. Откуда они знают об этом? Или же местный Суд намеренно сделали похожим на что-то знакомое, чтобы умерший испытывал меньше стресса?

— К чтению доклада приглашается Обвинитель, — судья опустил взгляд на бумаги и подпер ладонью щеку.

Справа зашевелился служащий, прочистил горло и заговорил:

— Уважаемый суд, за свою недолгую жизнь ответчица неоднократно демонстрировала невежество, эгоизм, черствость и непомерную гордыню, посему ей должно быть отказано в разрешении на пребывание в раю, и она должна быть отправлена в ад. Васильева Вера неоднократно проявляла бытовой расизм и гомофобию — казалось бы, в форме невинной шутки, без злого умысла. Однако это внесло вклад в поддержание и оправдание расистских и гомофобных настроений среди ее окружения. В том числе это привело к тому, что в январе 2018 года ее знакомый, Бронников Павел Сергеевич, нагрубил уборщице…

— Кто? — не удержалась я. (К сведению читателей: я до сих пор понятия не имею, о ком тогда шла речь.)

— Сейчас говорит ваш обвинитель, Вера Викторовна. Напоминаю: воздержитесь от комментариев, — сверху вниз посмотрел на меня судья и обратился к соседу: — Пожалуйста, продолжайте.

— Бронников Павел Сергеевич нагрубил уборщице на почве расистской ненависти на рабочем месте. Завязался конфликт, начальство встало на сторону Павла Сергеевича, и уборщица потеряла работу. Записи об инциденте есть в материалах дела…

Поначалу я слушала молча. Обвинитель говорил долго, часто упоминал незнакомых мне людей и запутывал цепи событий так, что даже мои самые банальные действия, казалось, приводили к трагичным последствиям.

— У ответчицы богатая история тяжелых взаимоотношений с противоположным полом. Она деспотичная и эгоистичная любовница, страдающая от эмоционального голода и страха потери, — на этих словах я нервно переступила с ноги на ногу, — что почти всегда выливалось в развитие зависимости у партнера и болезненный разрыв. В частности, в 2015-2016 годах у ответчицы был короткий роман с Лихачевым Алексеем Андреевичем, в ходе которого они несколько раз расходились по ее инициативе. Алексей Андреевич тяжело пережил окончательное расставание, что повлияло на его способность доверять женщинам в будущем. В результате в мае 2018 года потерпевший не вступил в отношения с Гороховой Марией Степановной и не зачал ребенка, что, в свою очередь, привело к необходимости реорганизации ряда судеб для выполнения Приказа от 15.08.2018. Прошу учесть, что ответчица влияет на выполнение Приказов не только косвенно. На протяжении 2019 года, состоя в отношениях с Медведевым Владиславом Сергеевичем, она навязала ему свое мнение о необходимости конфликта с единственным другом детства, Олеринским Сергеем Владимировичем. В результате мужчины перестали общаться и по сей день страдают от одиночества. Также отмечу, что ответчица так никогда и не призналась Владиславу Сергеевичу в любви, вела себя отстраненно, что способствовало развитию у него низкой самооценки и затяжной депрессии после разрыва.

— Это было давно! Я… стала другой. И все было не так, вы многого не учитываете! — не выдержала я.

— Вера Викторовна, о чем мы договаривались? Еще один комментарий — и вы будете удалены из зала без права участия в прениях, — судья выпрямился и сурово посмотрел на меня. — Вам понятно?

— Да, — я опустила взгляд, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

— Прошу продолжать, — махнул рукой обвинителю судья и снова обмяк, положив локти на кафедру.

— Вот вам и наглядный пример неуживчивого характера! Вера Викторовна не только разрушает чужие отношения, но и сама легко и без сожаления рвет многолетние связи. Из-за своей гордыни она скорее прекратит общение, чем попросит прощения, что и произошло с ее подругой, Ермиловой Татьяной Егоровной. После ссоры с ответчицей той пришлось в одиночку пережить преждевременную смерть любимой матери в октябре 2015 года.

— Я не знала… — вырвалось у меня, сердце болезненно сжалось.

— Сколько раз мы видели здесь слезы раскаяния! Слишком поздно, — холодно продолжал обвинитель. — В этих стенах судят по содеянному, и факты говорят сами за себя. Васильевой Вере чуждо милосердие. Она осмелилась обвинить в обмане единственного человека, который любил и заботился о ней в детстве, чем ранила ее доброе сердце. Я говорю, конечно, о Патрушевой-Бойко Лейле Леонтьевне, известной как Лала, женщине, взявшей ответчицу под свое крыло, когда та сбежала из дома. Вера Викторовна обвинила Лейлу Леонтьевну в краже писем, которые та скрупулезно отправляла семье ответчицы…

— Не смей говорить о ней! — зарычала я, сверля взглядом обвинителя.

Тот развел руками, ища защиты у судьи. В зале поднялся ропот.

— Зачем здесь столько людей? — сквозь зубы процедила я. — Вы могли обсудить это со мной наедине!

— Тишина! — призвал к порядку молоточком судья. Его взгляд остановился на мне, он сощурился, помолчал и наконец снова заговорил: — Вера Викторовна, зачем вы меня вынуждаете?.. Это необходимая процедура. Мы скоро закончим, вы не так много пожили. Держите себя в руках. Закругляйтесь, уважаемый, — кивнул он обвинителю.

— Благодарю. Добавлю, что после всего, что Лейла Леонтьевна для нее сделала, ответчица вскоре после расставания перестала отвечать на ее звонки и письма, оставив доживать дни в глубоком одиночестве, что подорвало здоровье потерпевшей и сократило ее жизнь на восемь лет, что, в свою очередь, вновь привело к необходимости реорганизации ряда судеб.

— У меня был тяжелый период, что я могла ей написать?! — снова сорвалась я.

— К чему все эти доказательства, — перекричал меня обвинитель, вставая, — если вы, уважаемый суд, по поведению ответчицы можете сами убедиться в ее неуживчивости, озлобленности и несдержанности! Чего еще ждать от дочери отступника! — он сверкнул глазами. — Прошу суд учесть, что Васильева Вера Викторовна является родной дочерью Васильева Виктора Викторовича, пятьдесят первого…

На последних словах обвинителя зал взорвался криками.

— …бывшего слуги рая…скрывающегося среди смертных отступника…

Я ловила обрывки фраз сквозь оглушительный гул. Слова обвинителя произвели самый странный эффект на зрителей. На их лицах читался шок, испуг или возмущение. Некоторые вскочили со своих мест, пытаясь получше разглядеть меня. Казалось, я одна не понимала смысла сказанного. Я повернулась к кафедре и поймала на себе изучающий взгляд судьи.

— Феноменальное сходство! — Я вновь выцепила в гомоне голос обвинителя. — На этом все, ваша честь.

Зрители уже не слышали и не видели ничего, что происходило перед ними. Никто и не заметил, как встал со своего места взволнованный защитник. Тем временем судья бросил взгляд на стражу позади меня. И я почувствовала, как они приблизились, — меня снова обдало волной внезапного спокойствия и безволия. Страшно захотелось сесть, будто я стояла на свинцовых ногах уже целую вечность.

— Тишина! К чтению доклада приглашается защитник, — громко постучал молоточком судья.

— Эм… Уважаемый суд, — начал он неуверенно, — выслушав обвинение, я решил перестроить речь и сконцентрироваться лишь на достоинствах ответчицы, опровергающих мнение о ее гордыне и неуживчивости, ввиду малозначительности ее проступков… Нет нужды упоминать, что она трудолюбивый и ответственный работник. Она долготерпит и стойко переносит любые невзгоды, ибо жизнь Веры Викторовны была отнюдь не легкой. Однако она смогла сохранить любовь к жизни, воспитать в себе чувство прекрасного и вдохновлять на это окружающих…

Защитник не договорил, запнувшись. К кафедре через раскрывшиеся за судьей ворота стремительно вышли двое: некто важный в сопровождении служащего Канцелярии. Появившийся держался статно и грозно. Его роскошная темно-синяя мантия была оторочена красными и желтыми лентами по рукавам; такой же шарф спускался на грудь. «Судья выше рангом или председатель?» — догадалась я. Он склонился к судье и что-то быстро прошептал. Судья приподнял бровь, сложил мои документы стопкой и без слов передал служащему Канцелярии.

— Заседание объявляется закрытым.

Удар молоточка завершил слова судьи. Зрители зашумели. Обвинитель раздосадованно щелкнул пальцами. Судья, сложив руки домиком, вперился в меня взглядом, пока стража выводила меня из зала.

У левых ворот меня уже ждал таинственный «председатель». Он статно возвышался, ожидая, пока меня подведут.

— Погодите! — раздался голос сзади.

За нами бежал секретарь Суда, а за ним вольготной походкой — один из стражников.

— Метка! — обратился служащий к «председателю».

— Да, конечно, — тот повелительно взмахнул рукой, сверкнув золотыми перстнями. Наша процессия замерла.

Ко мне подошел стражник, следовавший за секретарем, с полуовальной широкой колодкой в руках.

— Вытяните руку.

— Что? — не поняла я.

Один из конвоиров с силой вытянул мою руку и перевернул ладонью вверх. Я зло зашипела. К ладони прикоснулась колодка, и я вновь зашипела, но уже от боли, но вырваться не смогла. Когда хватка ослабла, я одернула руку. На ладони сверкал желтый символ «семени жизни». Меня бесцеремонно толкнули вперед.

Пройдя ворота, я оказалась в просторном помещении. Шум амфитеатра остался в зале Суда, заглушаемый теперь бурлящим потоком впереди. Помещение напоминало крытый балкон с выходом на очередной мост, терявшийся в непроглядной водяной дымке. Закругленные стены, без шва переходящие в потолок, были расписаны изображениями дивных садов с витиеватой зеленью и диковинными животными. На резных скамьях вдоль стен сидели пары — люди и служащие Канцелярии в окружении стражи. Я машинально оглядела присутствующих в поисках знакомых лиц.

— По распоряжению магистра Октавиана Третьего, — прогремел рядом низкий голос «председателя», — вы получили разрешение на пребывание в раю. Прошу, — он указал на мост.

— И это все?.. — вырвалось у меня.

Мысли и чувства боролись внутри. Я запуталась, жаждала объяснений, но какой-то эмоциональный ступор, природы которого я до сих пор не понимала, все же сковывал меня.

— Все верно.

— Суд окончен?.. — переспросила я. — Мне показалось, защитник не договорил, приговор не прозвучал…

— Неужели вы недовольны решением? — «председатель» презрительно улыбнулся уголком губ.

— Думаю, довольна… — я пожала плечами. — Но зачем тогда нужно было разбирательство, если все решил какой-то магистр?

На моих последних словах мужчина чуть выпучил глаза, дернул ртом, но сдержался.

— Вы сомневаетесь в способности магистра вынести верное решение?

— Не знаю… Я просто ничего не понимаю… У меня такое странное чувство… И не сон, и не болезнь… Так и должно быть?

— Вас проводят до Дворца Порядка. Магистр ожидает вас, — не удостоив меня ответом, «председатель» резко развернулся и удалился обратно в зал Суда.

Стража, легко подхватив меня под руки, молча зашагала к мосту. Голова бессильно качнулась на шее. Я обернулась, наблюдая, как с любопытством смотрят на меня другие люди на балконе. В этот момент я просто смирилась и покорно делала то, что мне говорили. Бессилие разливалось по венам.

Мы шли по мосту и от картины, что постепенно открывалась моему взору за клубами водяного пара от бушующего потока, я должна была бы прийти в восторг, однако осознавая всю эту красоту, я не могла ее прочувствовать. Поэтому просто опишу увиденное по памяти.

Мост оказался шире предыдущего, мощенным крупным белым камнем; в парапетах угадывались кованые львы, короны и прочая королевская атрибутика. Он выглядел величественно.

По мере движения из дымки показался город. Рай оказался очень зеленым. Он построен слоями: Верхний город — с каменными, но удивительно красивыми зданиями; Нижний — менее торжественный, тенистее и шумнее. Чистилище со своими административными постройками кольцом опоясывает рай. Всего мостов двенадцать, у каждого — свое имя и дизайн. У самого рая начинается Барьер — крепкий навес из стеклянной мозаики и кованых элементов, призванный защищать от приливов бурной реки Совести. Впрочем, все предпочитают умалчивать, что Барьер заодно выгодно прячет от глаз Клоаку, самый неблагополучный район рая, для которого Барьер словно крыша закрывает небо.

В Верхнем городе, куда попадают вновь прибывшие, располагаются в основном административные здания — помпезные, роскошные, величественные. В Нижнем городе — жилые, торговые и развлекательные кварталы, построенные словно в разные эпохи. Там кипит жизнь: шум, музыка, яркие полотна на балконах, смех, толпы. Внутри зданий действует пятое измерение — узкий снаружи дом может оказаться внутри гигантским особняком.

(Все эти наблюдения я сделала, конечно же, не в первый день моего пребывания тут. Однако я оставлю это описание для вас.)

По мере приближения к раю во мне стали зарождаться новые чувства — надежда и счастье. Я опустила плечи, в груди заныло. Но в целом я чувствовала себя легче.

Когда мы вошли в Верхний город, вокруг прогуливалось множество людей. Многочисленные дорожки вели к разным частям города. Верхний город опоясывает кольцо парков. Здесь много зелени, создающей приятную тень.

Погода была отличной: тепло, дул прохладный чистый ветер. Вдоль аллей стояли лавочки, на которых отдыхали люди. На центральной аллее сверкали фонтаны и витые беседки из белого дерева. Вдалеке, в лучах солнца, сиял стеклянный купол грандиозного дворца из белого камня, с чьих фасадов взирали статуи людей и чудесных животных — Дворец Порядка.

Он оказался высоким и широким, в несколько этажей с множеством пристроек, по своей сути небольшим городом, с главной площадью перед входом. Здесь было полно народу: одни сидели у фонтана, другие играли в воде, третьи стояли группами или прогуливались, улыбаясь и смеясь.

Любуясь окружением, я не заметила, как стража отпустила мои руки. Ноги сами несли меня вперед. Очевидно, поглощенная созерцанием красоты, я больше не представляла угрозы.

На главной площади я остановилась, завороженная картиной: обычный беспородный пес играл в фонтане с маленькими детьми. Я подозвала его. Пес выпрыгнул и, отряхиваясь, обрызгал меня с головы до ног. Я не смогла сдержать смех — настолько честный и открытый, что вскоре он перешел в слезы. Я вспомнила моего Кабачка…

Стража вновь подхватила меня под локти. Слезы остановились, пришло умиротворение, оставив лишь светлую грусть. Я глубоко вздохнула, выдыхая напряжение.

— Мне так хорошо… — вырвалось у меня.

— Скоро пройдет, — подтолкнул меня стражник к ступеням Дворца.

Снова какое-то бессилие и безразличие поглотили меня. Теперь я была уверена: в этом странном чувстве виноваты были стражники.

Когда мы поднялись по первой лестнице, моим глазам предстала уже иная картина...

Стражники, расталкивая толпу, вели меня вперед. Люди были чем-то возмущены. Это так контрастировало с моими первыми впечатлениями от рая.

— Справедливого суда! — раздавались возгласы. — В раю не место коррупции!

Протестующих агрессивно разгоняла стража Дворца Порядка. Повсюду валялись агитационные плакаты.

Мои провожатые быстро протолкнули меня в распахнутые центральные ворота высотой в пару этажей. Мы оказались в светлом высоком зале. На стенах висели красные гобелены с гербами, которые я уже видела в зале Суда. Неподалеку у кафедры толпились люди; служащий за ней отвечал на вопросы, размашисто указывая направления.

Пока меня вели, я разглядывала росписи на потолке и стенах — картины с подвигами людей во все времена. Мы поднялись по величественной лестнице на этаж, застеленный красной дорожкой, ведущей к высоким резным дверям. Повсюду возникали стражники в роскошных серебряных доспехах. Пройдя по балкону мимо лавочек с посетителями, мы снова поднялись по лестнице, свернули влево и оказались в узком, неприметном проходе, длинном коридоре с множеством дверей. Декор здесь был скромнее. В одну из дверей с золотым гербом в виде львиной головы и табличкой с римской цифрой XII стражники постучали. Нам открыл служащий в форменном серебряном мундире и пропустил меня в кабинет.

Меня уже ждали. Служащий вернулся за стол. Перед окном, выходящим в холл Дворца Порядка, стоял, скрестив руки за спиной, высокий светловолосый магистр Октавиан Третий.

Прошло несколько мгновений, прежде чем Магистр неспешно повернулся. Его взгляд, тяжелый и изучающий, медленно скользнул по мне с головы до ног. Я в ответ так же внимательно разглядывала его. Короткие темные кудри обрамляли лицо с прямым орлиным носом и проницательными, будто искрящимися изнутри глазами. Резким движением руки он указал на свободное кресло перед столом, за которым его служащий беззвучно заполнял бумаги. Я повиновалась, но развернула кресло, чтобы оба мужчины оказались в поле моего зрения.

— Алессандра, проверьте ее, — бросил Октавиан через плечо и, не отрывая от меня глаз, протянул руку. Кто-то невидимый тут же вложил ему в ладонь стопку документов.

Магистр погрузился в чтение. Оставшись без внимания, я осмотрелась. Кабинет был выдержан в строгой гамме: светлое дерево панелей, книжных шкафов, картотек и изящных карнизов. В промежутках между ними стены были обиты дымчато-серым шерстяным сукном, приглушавшим звуки. Взгляд скользнул по заваленному бумагами столу служащего. Один из листков лежал так близко, что я могла разобрать текст — перечень правил, испещренных красными правками. «…3.1.3. Никогда не забывайте возвращать все предметы смертных на их места. 3.1.4. Возвращайте самих смертных в те же положения, в которых они были до инцидента. 3.1.5. Если с момента инцидента прошло более пяти часов, не забудьте подселить смертным подходящие воспоминания после стирания памяти…» — успела я выхватить фрагмент, прежде чем магистр привлек мое внимание.

Он поднял глаза, устремив взгляд куда-то позади меня, легонько покачал головой, и на его лице отразилось удивление.

— Так рано? — тихо пробормотал он себе под нос.

Я обернулась и краем глаза заметила в углу молодую женщину. Она сидела в кресле так тихо и неподвижно, с тонкими руками, лежащими на подлокотниках, что почти сливалась с интерьером. Увидеть ее можно было только с того ракурса, где находились магистр и мое кресло.

Внезапный хлопок двери заставил меня вздрогнуть. В проеме показалось знакомое лицо — мой проводник, тот самый, что нашел меня после ритуала. Он почтительно, но сдержанно кивнул Октавиану.

— Я не отвлеку тебя надолго, — начал магистр, по привычке указывая на свободное кресло.

Проводник тихо поблагодарил, но остался стоять.

— Проясни обстоятельства смерти Васильевой Веры Викторовны. Россия, Екатеринбург, улица Чапаева, 14/10. Три часа ночи по местному времени.

— На месте произошло три смерти с интервалом в несколько минут, — начал проводник, и у меня защемило сердце. Его взгляд на миг скользнул по мне. — Все три — насильственные, в ходе оккультного ритуала. Я видел Виктора. Он был там, пока не заметил меня. Также на месте был утерянный саркофаг…

— Саркофаг?! — пораженно перебил Октавиан.

— Я сопроводил две души. Третью не обнаружил.

— Что значит «не обнаружил»? — нахмурился магистр.

— Проводив первую, я вернулся и почувствовал присутствие лишь одной оставшейся души.

— И что случилось с третьей? — Октавиан развел руками.

— У меня нет ответа.

— Такое раньше случалось? Чтобы у тебя души пропадали? — в голосе магистра прозвучало возмущение.

Вместо ответа проводник испепеляюще посмотрел на него.

— Никто не должен знать о случившемся, — прошипел Октавиан. — Можешь идти, если больше нечего добавить. — Он устало провел рукой по лицу.

Проводник, не дожидаясь окончания фразы, молча поклонился и вышел.

— Итак, — Октавиан снова обратился ко мне, его глаза расширились. — Говорите, что вам известно об этом ритуале.

Я заерзала на месте. От одной мысли о случившемся стало не по себе.

— Ничего, — процедила я, опустив голову.

— Интересное совпадение… Ваш отец, беглый отступник, скрывающийся от правосудия, проводит запретный ритуал, используя укрываемый от нас артефакт. Вы, его дочь, участвуете в этом. И теперь именно вы становитесь новым… — последнее слово магистра потонуло в грохоте стопки бумаг, которую он швырнул на стол перед служащим. Тот вздрогнул, а я нахмурилась.

— Простите? — переспросила я.

— Вы расскажете мне всё, что знаете, — взгляд Октавиан потух. Он бросил взгляд за мою спину и приказал: — Алессандра.

Женщина неслышно возникла в поле моего зрения, подойдя к магистру. Откинув волну длинных волос, она наклонилась ко мне и заглянула в глаза. Воспоминания нахлынули кадрами-вспышками, унося в день моей смерти. Мне стало страшно. Ее губы шевелились, но я слышала лишь собственный голос в голове:

«Музыка? Как странно… Я не чувствую ног… Не чувствую пола». Алессандра прикрыла веки.

— Она была сообщницей Виктора? — голос магистра донесся будто издалека.

«Папа? — звучал мой голос устами Алессандры. — Он совсем не изменился… Что этим людям нужно от тебя? Ты их заложник? Как же кружится голова… Не могу пошевелиться…» Ее глаза внезапно вспыхнули: «Останови его! Сережа! Нет! Кровь… О боже, сколько крови! Господи, зачем?! Егор! Остановитесь! Папа… Нет! Ты не мой отец! Кто ты?! Что тебе нужно от нас?!»

— Она впервые видела его… — прозвучал где-то голос магистра. — Что ей известно о ритуале?

«Блеск его доспехов… Не могу оторваться… Хочу прикоснуться…» Алессандра испуганно вздохнула: «Горит горло. Какая теплая кровь… Этот запах… Всё кружится… Не чувствую ног. Трудно дышать. Мне кажется, оно дышит. Оно живое… Папа, я ничего не вижу…»

— Этого я не ожидал… — снова донесся голос Октавиана. — Он принес ее в жертву.

Лицо Алессандры расплылось, как в мареве. Я опустила раскалывающуюся голову, смахнула слезы и только тогда заметила, что вцеплась в подлокотники так, что костяшки пальцев побелели.

— Что вы со мной сделали?.. — медленно спросила я, ища глазами фантастическую женщину. — Мой отец… Это было похоже на то, что он делал со мной тогда! — Ко мне возвращались силы. Силы и ярость.

— Успокойтесь, — строго потребовал магистр, нервно зашагав по кабинету. — У вас есть догадки, зачем Виктору был нужен этот ритуал?

— Нет, — выпалила я, следя за его перемещениями, как зверь.

— Кто был заточен в саркофаге? — продолжал допрос Октавиан.

— Не знаю!

Я потерла виски и, подняв глаза, встретилась с его взглядом.

— Откуда я знаю?! Вы мне скажите! Об этом саркофаге все знают больше меня…

В дверь постучали.

— Магистр, Шэн Лей Тао, — доложил стражник, приоткрыв дверь.

— Благодарю, — кивнул Октавиан и, когда дверь закрылась, снова обратился ко мне. Он наклонился ближе и понизил голос: — Вы подготовите для меня подробный отчет. Я хочу увидеть в нем всё: события, предшествовавшие ритуалу, людей, сны, ощущения, подозрения, случайные совпадения. Всё, даже самые незначительные, на ваш взгляд, детали. — Он протянул мне чистый лист плотной бархатной бумаги с эмблемой «семени жизни» в шапке. — И еще: никто не должен знать о случившемся. Запомните, никто. — Магистр отстранился и сказал громче: — Я обязан приставить к вам наставника. Попросите Лей зайти.

Служащий расторопно вскочил, открыл дверь и жестом подозвал кого-то. В кабинет вошла невысокая молодая женщина-азиатка с блестящими черными волосами. Ее свободная белая рубашка была перетянута в талии широким кожаным ремнем, к которому крепились разнообразные кисти, небольшие ножи причудливой формы, валики и палочки.

— Магистр, — девушка слегка склонила голову, быстро бросив на меня оценивающий взгляд.

— Лей, — кивнул Октавиан и, указывая на меня раскрытой ладонью, представил: — Твоя подопечная. Васильева Вера Викторовна, — и, поймав ее вопросительный взгляд, уточнил: — пятьдесят второй… — Его слова вновь потонули в грохоте — тяжелая печать выскользнула из рук взволнованного служащего и упала на пол. Но азиатка, кажется, всё поняла. На ее лице отразилось удивление, и она пристально посмотрела на меня. — Задержитесь. Ожидайте свою наставницу в коридоре, — обратился уже ко мне магистр.

Я нерешительно поднялась, ощущая на себе тяжесть их молчания. В последний раз взглянула на таинственную женщину в углу. Та не смотрела на меня, листая книгу, взятую с полки магистра. Свернув в трубочку листок для отчета, я вышла из кабинета.

Когда дверь закрылась, я смогла вздохнуть свободнее. Возможно, снова давало о себе знать присутствие стражи поблизости.

В узком, почти пустом коридоре сновали служащие в серебряных туниках. Из главного холла доносился отдаленный гул толпы. Стража у двери больше не обращала на меня внимания. В замешательстве я замерла неподалеку.

Лей вышла не спеша. Нахмурившись, она взглянула на меня и двинулась в сторону.

— Ну, пойдем… — нервно выдохнула она и быстрым шагом направилась по коридору.

Я едва поспевала за ее семенящей походкой. Мы пронеслись через балкон, не спускаясь, свернули в узкий коридор, скрытый за массивными колоннами, и вышли на остекленный мост, соединявший здания. Внизу раскинулся сверкающий город, а у подножия Дворца Порядка кипела жизнь — площади и улицы были заполнены людьми.

— За мной. Быстрее, — бросила она, заметив, как я замешкалась, разглядывая пейзаж. — У меня нет времени возиться с тобой.

— Так, может, скажешь, что вам от меня нужно? — съязвила я, нагоняя ее. — Я большая девочка, сама справлюсь.

— Просто не задерживай меня! — отмахнулась она.

Мы миновали еще один холл, меньше размером, но в том же стиле, углубились в очередной коридор и оказались в светлой пристройке Дворца. У подножия широкой лестницы, перед высокими дверями, толпилась очередь.

— Для начала вернем тебе память. Это избавит меня от объяснения основ, — проговорила Лей, не глядя на меня.

— Я вроде всё помню. Подробности не нужны…

— Я не об этом, — она повернулась и закатила глаза. — Все помнят свою последнюю смертную жизнь, когда прибывают сюда. Я говорю о всех твоих прошлых пришествиях. О пути души. — Она махнула рукой. — Не буду объяснять. Сама всё вспомнишь после процедуры.

Пока ждали, мы молчали. Наставница внимательно следила за тем, как продвигается очередь. Вскоре ее окликнул служащий.

— Мисс Шэн? — в его голосе слышалось удивление. Он подошел ближе, сверкая своей серебрянной туникой, и заметил меня.

— Новый… — девушка невнятно пробормотала последнее слово, слегка мотнув головой в мою сторону, и взметнула руку. На ее ладони сверкнул зеленый символ «семени жизни». Служащий с любопытством посмотрел на меня. — Нужно вернуть ей память. Покажи метку, — приказала она мне.

Я в замешательстве смотрела на нее. Наставница схватила меня за правую руку и подняла ее к глазам служащего.

— Ага, — кивнул тот. Я смущенно опустила руку. — Проходите. Нам уже доложили о вас.

Мы последовали за служащим, и я заметила, как моя наставница, проходя мимо длинной очереди, виновато и неслышно извиняется. Мы вошли в просторный зал, вдоль стен которого стояли одинаковые закрытые кабинки. Из одной из них вышел мужчина с потухшим взглядом. То, в каком удручающем состоянии он был, сильно контрастировало с атмосферой счастья и беззаботности снаружи.

Пока того мужчину провожали к выходу, мы подошли к освободившейся кабинки. Служащий открыл светлую дверь. Внутри было глубокое, слегка продавленное кресло, обивка на нем потерлась от времени. Меня усадили, наставница закрыла дверь, и мы остались втроем в тесном пространстве.

— Процедура может занять время. Не желаете подождать снаружи? — спросил служащий, доставая из-за спинки кресла сферический объект. Он был полым, слегка вытянутым, напоминал шлем. Полупрозрачная поверхность переливалась перламутром и серебром, а внутри, будто жидкая энергия, волновались и вихрились светящиеся потоки, отбрасывая блики на стены. Я настороженно отклонилась. — Не бойтесь, — успокоил он, поймав мой взгляд.

— Пожалуй, останусь, — сказала наставница, скрестив руки на груди и прислонившись к стене так, чтобы я была в поле ее зрения.

Служащий затянул ремнями мои руки на подлокотниках и осторожно надел на голову шлем, закрыв глаза и уши. Перед глазами поплыли перламутровые волны.

— Руки зафиксированы для вашей же безопасности, чтобы случайно не смахнуть сферу, — его голос звучал приглушенно. — Все реагируют по-разному. Многие поначалу пугаются. Опыт необычный. Перед вами будут возникать образы, вы ощутите разные события. Не пугайтесь. Это воспоминания из прошлых жизней. Всё это уже в прошлом. Думайте об этом как о кино. Я буду заглядывать. Если что-то понадобится, я за дверью.

Я сидела в тишине, ожидая. Скоро по телу разлилось тепло, от макушки вдоль позвоночника к ногам. Внутри возникло тянущее, тяжелое чувство. Белый свет ослепил меня. Я задрожала, но никаких образов не было — только нарастающее беспокойство.

Прошло, как казалось, много времени, прежде чем появились новые ощущения. Они накатывали волнами, быстро сменяя друг друга. Я заново переживала свою жизнь — ту самую, единственную. Ничего нового, но боль была столь же острой, как и в первый раз. Еще раз пережив смерть Сережи и Егора, я онемела. Картинки исчезли. Сквозь рябь я снова увидела кабинку и наставницу у стены. По лицу текли слезы. Я шмыгнула носом и попыталась пошевелить руками.

— Как я пойму, что всё закончилось? — спросила я, повернув голову в ее сторону.

— Уже? — удивилась та. — Ты слышишь меня?

— Да.

Она недоверчиво хмыкнула, вышла и вскоре вернулась со служащим.

— Как часто такое происходит? — услышала я ее вопрос, когда дверь открылась.

— Сейчас проверим на другой сфере… — задумчиво протянул служащий. Он снял с меня артефакт, положил его обратно на полку и надел другой, принесенный с собой. — Приношу извинения за неудобства. Придется повторить процедуру.

— Не самая приятная процедура, замечу, — пробормотала я сквозь зубы.

— Прошу прощения. Придется повторить.

Я напряженно вздохнула.

— Вы готовы? — На этот раз служащий остался в кабинке.

Можно ли быть готовой вновь испытывать боль раз за разом? Мое пребывание в раю всё больше напоминало пытку. Всё повторилось: свет, томительное ожидание и жизнь, промелькнувшая перед глазами. Возможно, из-за повторения восприятие стало более отстраненным, механическим, и на мгновение мне стало стыдно от этого осознания. Когда всё закончилось моей смертью, я еще какое-то время сидела, погруженная в мысли. Если смерти нет, я выжила — в какой-то форме — значит, где-то были Сережа и Егор. Я должна была найти их.

— Я готова.

— Она в сознании? — уточнила наставница.

— Я вас слышу.

— Что это значит? — в ее голосе вновь прозвучало удивление.

— Не уверен, — служащий озадаченно снял сферу и осмотрел ее. — Не могли бы вы описать ощущения в первый и второй раз?

— Всё то же самое: сначала яркий свет и странное тянущее чувство, минут пятнадцать, может больше. Потом моя жизнь, от рождения до смерти.

— Только одна? — переспросил служащий.

— Одна. Та, которую я знаю.

— И во второй раз всё повторилось?

Я кивнула. Они переглянулись.

— У меня только одно объяснение, — начал служащий. — Новая душа, пережившая лишь одно пришествие. — Он развел руками.

— Новые души не перерождаются в… — возразила наставница, снова произнеся некий несвязный набор звуков вместо последнего слова.

— В кого? — переспросила я, начиная раздражаться.

— Нам надо идти, — кивнула служащему девушка, проигнорировав мой вопрос.

Когда мы вышли на улицу, светило солнце.

— Сколько мы пробыли там? — спросила я, разглядывая ярко освещенную площадь. Время здесь, казалось, подчинялось иным законам.

— Недолго, — ответила девушка. — Время внутри сферы воспоминаний обманчиво. Тебе может казаться, что ты пережила десятки жизней, а прошло всего несколько минут. В твоем случае — меньше минуты. Не успел служащий выйти, как ты пришла в себя. Это можно было бы объяснить молодостью твоей души, но как… — она замолчала, погрузившись в раздумья. «Наконец-то она заговорила», — промелькнуло в голове у меня.

— Зайдем в Канцелярию, — растерянно выдохнула наставница. — Придется действительно всему тебя учить. — Мы пересекли шумную площадь и свернули на тенистую аллею. — Слушайся меня и не отставай. Мне некогда нянчиться с тобой. Итак, мой юный… — начала девушка, но я вновь не смогла разобрать, что она сказала.

— Что, прости?

— Забудь, я пыталась пошутить…

— Нет, погоди, — перебила я. — Это уже не в первый раз. Сначала я думала, что дело в шуме. Но даже в тишине я не могу разобрать некоторые слова. Вместо них — какая-то абракадабра. Но все остальные вроде понимают.

— А, понимаю. Слово… ты не слышишь? — и снова из ее речи выпало некое слово.

— Да! Вот опять!

— Такое бывает, когда какое-то понятие не укладывается в твоем сознании. Ты ведь знаешь, что я сейчас не говорю на твоем языке? — она повернулась ко мне на ходу. Мы шли окруженные щедетом птиц.

— Древняя магия… Мне рассказывали в Преддверии.

— Верно. Все понятия, которые ты слышишь как бы переводятся твоим сознанием на понятный только тебе лексикон. Например, это место — Преддверие — которое ты только что назвала, наверняка для меня звучит как-то иначе. То, что ты слышишь в местных названиях и понятиях, формируется на основе твоих знаний, религии и культуры. Так звучит перевод, понятный именно твоему разуму. Чем больше пришествий ты пережила, тем больше твоя душа знает. К сожалению, сейчас мы можем опираться только на знакомые тебе понятия из единственной прожитой тобой смертной жизни. Осложняет все и то, что твоя душа впервые оказалась в посмертии. Поэтому я считаю, что здесь произошла какая-то ошибка. Новые души не перерождаются в… — она снова произнесла загадочное слово и, видя мое недоумение, продолжила: — В разных религиях этих существ называют по-разному… — она перечислила несколько слов, но каждое из них было для меня пустым звуком. — Услышишь, когда поймешь, о чем речь. А являемся мы в образе наставников, советников смертных или, иногда, вредителей. Вот тебе распространенный образ: у каждого смертного в одно ухо шепчет ангел, в другое — демон.

— А! Ангелы и демоны! — как мне показалось, услышала я, наконец, заветное понятие.

— Почти, — она улыбнулась. — Ангелы — очень древние души, наделенные магией. Магия пробуждается в каком-то значимом пришествии. Она дает нам способности, которых нет у других душ. Хотя, говорят, что когда-то все души обладали магией. Но наши способности выдающиеся, осязаемые. Поэтому нас называют высшими душами, Архангелами или Архидемонами, или проще — супримами.

— Кажется, я поняла. Высшие души. Супримы.

— Услышала, наконец? Мы с тобой — супримы. Таких, как нас, немного, всего 51. То есть, с тобой — 52. И в основном в речи используют конкретные имена, и так как всех супримов знают поименно, то догадаться, о ком речь не составляет труда. Появляемся мы редко, последний — двадцать лет назад. Поэтому все так удивлены. — Она перестала улыбаться и, слегка нахмурившись, спросила: — Так ты не знала, что твой отец был супримом?

— Нет, — резко ответила я, уловив изменение в ее тоне.

— И он не пытался связаться, зная, какой тяжелой была твоя жизнь? — скептически прищурилась она.

Я отвела взгляд. Она копнула слишком глубоко.

Внезапно наставница остановилась, недовольно цокнула языком, прервав неловкую паузу.

— Мне надо идти. Не сворачивай с дорожки — она выведет к Канцелярии. Забери набор для вновь прибывших и сообщи, как освободишься. — Она резко развернулась и, не дожидаясь ответа, зашагала обратно к Дворцу Порядка, оставив меня одну посреди аллеи.