Вергард. Там где виден свет

Сквозь разрывы пронзительных криков старик торопил детей, словно загнанных птенцов, укрыться в стенах дома.
—Скорее! Они уже здесь! - его хриплый голос, пропитанный страхом, разносился над двором, в котором ещё недавно царили смех и беззаботность. Оглянувшись, дети увидели, как сгущается мрак, как к ним приближается рокочущее эхо тьмы. Неизвестное зло, жаждущее поглотить свет, мчалось вперед, словно хищная стая, готовая разорвать на части любую душу.

Их цель была ясна: вырвать из сердец жителей последние искры надежды, погрузив их в бездну отчаяния, где даже солнечный луч казался чужеродным гостем. Зловещий хохот, словно шепот безумия, предвещал беду. На некогда сияющих небесах разверзлась бездна, извергающая полчища тёмных тварей - словно рой разъярённых ос, готовых ужалить мир. Когда-то эти земли дышали покоем, но небеса, закрыв врата для молитв, отвернулись от своего народа, и мрак, набравший силу, обрушился на них, не зная пощады.

— Дедушка! Скорее! - кричал мальчик, застыв у крыльца. Его сестра, не в силах оторвать взгляд от ужаса, творящегося за окном, вторила ему: — Дедушка, скорее! Они уже здесь!

Старик, чьи шаги с каждым годом становились всё медленнее, но чья воля оставалась стальной, с трудом преодолевал расстояние. Почти добравшись до спасительного порога, за которым его ждал внук, он почувствовал, как сгущается воздух вокруг, предвещая смертельную опасность. Сделав последний шаг, старик собирался укрыть мальчика, но в этот миг воздух разорвался диким визгом, словно несмазанная дверная петля, открывающая врата ада.

В следующее мгновение, подхваченный невидимой силой, старик взмыл ввысь. Его тело, словно подхваченное ураганом, устремилось в сторону владений тьмы, в сторону неизведанного кошмара. Один из слуг тьмы поймал его. 

Что ждало тех, кто попадал в его лапы, оставалось загадкой, но никто ещё не возвращался из этого мрачного плена.

— Нет! Дедушка! - крик мальчика, полный ужаса, эхом разнёсся по двору. Слёзы, словно жемчужины, скатывались по его щекам. Девочка, задыхаясь от горя, закрыла лицо ладонями. — Я боюсь... Я хочу к дедушке...

Очередной набег тьмы унёс с собой не только жизнь, но и надежду. Каждый дом, каждая семья были разорваны на части горем и страхом. Все тосковали по прошлому, когда мир был ясен и светел, когда существовала надежда. Но что, если этот кошмар никогда не закончится? Вернётся ли когда-нибудь былое? С каждым новым рассветом надежда угасала, словно догорающая свеча в бушующей тьме.

Стены однокомнатной квартиры тонули в глубоком, почти осязаемом полумраке. Бледные, больные пятна уличного света, пробиваясь сквозь щели в шторах, ложились на потрескавшийся паркет и пыльные поверхности, не в силах рассечь тьму, а лишь подчёркивая её густоту. Дешёвые шторы, купленные на распродаже в отчаянной попытке сэкономить, были бессильны против настойчивого утра; их тонкая синтетическая ткань, когда-то бывшая кремового оттенка, теперь пожелтела и провисла, пропуская внутрь безрадостный рассвет. С его приходом запущенный вид жилища, терпимый в сумерках, представал во всей своей неприглядной наготе.

Крошечная зона, гордо именуемая кухней, была покрыта липкой, въевшейся пылью и жирными разводами, от которых давно отказалось мыло. В раковине, похожей на печальный монумент бытовому поражению, высилась гора немытой посуды — тарелки, склеенные остатками еды, чашки с тёмным налётом на дне, столовые приборы, беспорядочно торчащие в разные стороны. На полу, словно следы невидимого урагана, валялись носки, свёрнутые в катышки, телесные капроновые колготки, напоминавшие сброшенную змеиную кожу, и тёмное нижнее бельё, перепутанное с парой потёртых туфель на невысоком каблуке.

На небольшом рабочем столе, придвинутом вплотную к кровати, стояла единственная свидетельница вчерашних бессильных порывов — грязная кружка с застывшими на дне остатками кофе, поверхность которого покрылась морщинистой плёнкой. Рядом лежала аккуратная, много раз перечитанная стопка заявлений об увольнении. Листы были испещрены ровным, решительным почерком, который с каждым новым вариантом становился всё более неровным и неуверенным. Они были написаны в моменты острого отчаяния, но так и остались здесь, немые укоры собственной нерешительности.

Резкая, вибрирующая трель будильника на телефоне, похожая на звук треснувшего нерва, разорвала липкую паутину сна. Дориана открыла глаза, и прежде чем сознание успело собраться воедино, её взгляд, затуманенный сном, наткнулся на неё. На трещину. Ту самую, извилистую, причудливо ветвящуюся, точно русло высохшей, отчаявшейся реки на потолке. Она встречала Дориану каждое утро вот уже три года, становясь немым, но самым красноречивым символом её существования. Она знала каждый её изгиб, каждый крошечный отросток, каждую шероховатость — эта трещина стала картой её гордого, но такого одинокого странствия, итогом её выбора, который всё больше походил на ошибку.

Её рука, тяжёлая, налитая свинцом недосыпа, шлёпнулась по экрану телефона, глуша назойливый звон. В квартире царил серый, пыльный полумрак. Вставать не хотелось. Совсем. Каждая клеточка тела протестовала, умоляя о ещё пяти минутах забвения. Но тело, годами заточенное под жёсткую дисциплину графика, уже жило своей собственной механической жизнью. Оно подчинилось само, против воли затуманенного сознания.

Одна лямка её поношенного, почти выцветшего ночного платья цвета блёклой лазури соскользнула с гладкого плеча, когда Дориана, как сомнамбула, сползла с разбитой кровати и, шаркая босыми ногами по холодному полу, побрела к двери ванной комнаты.

Громкий, почти оглушительный щелчок выключателя — и яркий, безжалостный свет люминесцентной лампы озарил маленькое пространство. В зеркале, покрытом мелкими брызгами и разводами, её встретило отражение: бледное, почти прозрачное лицо, на котором глубокие, фиолетовые тени под глазами лежали, как синяки, безжалостно прибавляя ей лишние три года. Волосы, некогда сиявшие здоровым, светлым блеском и шелковистостью, теперь были тусклыми, безжизненными прядями, спадающими на плечи. Тёмные, натуральные корни отросли уже давно, образовав у корней неприглядную тёмную полосу, кричащую о бедности и небрежении. Она впервые перекрасилась в блонд в девятнадцать, сбежав из родительского дома, чтобы начать жизнь без их вечных наставлений, без их прогнозируемого будущего. Она хотела доказать, что может сама, без их связей и денег, выстроить свою, настоящую, хорошую жизнь. Но с того момента прошло пять лет. И кем она стала теперь?

– "Мама назвала бы это видом окончательно опустившейся женщины", — молнией пронеслось в голове, пока она всматривалась в своё отражение, в эти глаза, потухшие от постоянной усталости. Отвратительное, неприемлемое лицо постороннего человека, которое, однако, принадлежало ей — закономерный итог долгого пребывания в стрессе, в изнурительной борьбе. Борьбе за свою правоту. Ведь если родители окажутся правы насчёт неё, то это будет означать полное, сокрушительное поражение, крах всей её самостоятельности, не оставляющий шансов даже попытаться начать этот уровень заново.

Ледяная, почти обжигающая вода из-под крана на мгновение окатила её холодным шоком, заставив вздрогнуть и перехватить дыхание. Но она не смогла смыть липкую, накопившуюся за ночь и за все эти годы усталость, что въелась глубоко в кости. Дориана, даже не потрудившись вытереть лицо и заледеневшие руки грубым полотенцем, медленно, как раненая птица, побрела на кухню, механически поставила чайник и отправилась на поиски одежды, чтобы переодеться. Если раньше, в другой жизни, она могла часами подбирать наряды, тщательно продумывая образ до мелочей, то теперь её гардероб сократился до скучной, унифицированной униформы: чёрная юбка-карандаш, безразмерная, простая блузка нейтрального цвета, очки с квадратной оправой, которые она теперь носила постоянно, пряча за ними усталость. Даже причёска стала проще — высокий, тугой хвост, собранный за две минуты, без намёка на изысканность.

– Если бы папа увидел меня сейчас такой… — тихо, почти беззвучно прошептала она, и в памяти чётко и ясно возникла его властная, подтянутая фигура, его пронзительный, оценивающий взгляд. И ответ пришёл сам собой, горький и неумолимый. Он бы разочаровался. Глубоко и бесповоротно. В очередной раз, с холодным презрением в голосе, сказал бы, что без него, без его руководства и денег, она — ничто, не способная даже на то, чтобы нормально выглядеть. А мать… а что мать? Она всегда оставалась в его тени, никогда не шла против его слова, не вступалась за дочь, лишь изредка поглядывая на неё с тихим, беспомощным сожалением, которое было почти хуже прямого осуждения.

Резкий, пронзительный свист выключившегося чайника вернул Дориану в серую реальность настоящего. Собравшись с мыслями, она поправила на себе смирительную рубашку из блузки и юбки, нащупала в кармане телефон и проверила время на потускневшем экране.

Убедившись с облегчением, что она никуда не опаздывает, она взяла вчерашнюю кружку со стола, с отвращением скривившись при виде нового слоя хаоса в раковине. – Потом вымою. Обязательно потом, — в который раз повторила себе Дориана пустую, ничего не значащую мантру, зная, что дело всё равно не сдвинется с мёртвой точки. Сполоснув кружку под слабой струйкой прохладной воды, она быстрыми, резкими движениями насыпала на дно пару ложек дешёвого растворимого кофе, крупинки которого разлетелись по столу, а после залила всё крутым кипятком, с облегчением опершись о столешницу, будто это простое действие отняло у неё последние силы. Она не любила этот горький, обжигающий вкус крепкого кофе, но продолжала пить его через силу, потому что пачка заканчивалась, а до зарплаты, до возможности купить что-то получше, оставалась ещё целая вечность — неделя.

Короткий, вибрирующий звук прошедшего уведомления разрезал тишину. Девушка откопала свой телефон в недрах скомканного одеяла, взяла его в холодную, почти онемевшую руку и уставилась на яркий экран. Сообщение было от матери. Всего одна строчка, но от неё перехватило дыхание:

«25 числа будет совет директоров. Ты всё ещё можешь прийти. Подумай об этом, Дориана». 

– Ну уж нет… — фыркнула она с внезапной яростью, с такой силой швырнув телефон на стол, что он подпрыгнул и чуть не упал. — Вернуться? Туда, где меня видели не меня, живого человека, а лишь мои достижения, мои оценки, мои успехи? Она действительно думает, что после всего, что он наговорил мне, после всех этих унижений, я просто вернусь, опущу голову и буду сидеть за тем же столом, как ни в чём не бывало? Нет, ни за что. Он настолько ослеплён своей гордыней, что даже ни разу не позвонил, чтобы просто поговорить… или хотя бы извиниться.

Она глубоко, с надрывом вздохнула, залпом допила свой отвратительный, уже остывший напиток, встала из-за стола с таким скрипом стула, что он эхом отозвался в тишине, и с громким, злым брякающим звуком швырнула кружку в переполненную раковину, где та с тонущим стуком присоединилась к груде немытой посуды.

–Не вернусь я туда. Никогда, — прошептала она себе под нос, словно давая клятву. С этим твёрдым, но таким хрупким внутри заявлением, Дориана направилась к входной двери, на ходу захватывая свои единственные презентабельные чёрные туфли и потрёпанную кожаную сумку. Надев туфли, до боли впивающиеся в натёртые за ночь мозоли, и поправив на себе одежду во второй раз, она на ощупь достала из сумки холодную связку ключей от квартиры и накинула на плечи своё верное, поношенное кремовое пальто, вскоре выйдя в тёмный, пахнущий сыростью и старым деревом подъезд и с силой захлопнув дверь на два полных оборота ключа, словно запирая за собой все свои слабости.

Когда Дориана спускалась по каменной исписанной граффити лестнице с четвёртого этажа, единственное, что нарушало гнетущую тишину, — это чёткий, отрывистый стук её каблуков, эхом разносившийся по всему подъезду, будно отсчитывая секунды до начала очередного одинакового дня. Где-то на третьем этаже послышалось жалобное, протяжное мяуканье голодного кота. Снизу, сквозь закрытые двери, доносились приглушённые крики играющих детей и ссора — громкая, полная взаимных упрёков — между некогда влюблённой парой. Но громче всех этих звуков были голоса в её собственной голове. Вокруг, казалось, абсолютно ничего не менялось. Совсем. Настолько, что Дориана уже привыкла к этому застывшему миру, но всё равно продолжала с маниакальным упорством убеждать себя, что это всё — лишь временные трудности. Временные неудобства, которые нужно просто пережить, пройти, чтобы в конце концов достичь своей заветной, хоть и размытой, цели. Так она думала когда-то. Но потом оказалось, что она и сама не знает, чего именно хочет добиться, и эти «временные» трудности плавно перетекли в перманентное состояние, длящееся вот уже три года. Всё повторялось. Изо дня в день. Всё шло по одному и тому же замкнутому кругу, словно в дне сурка, из которого не было видно выхода.

На улице осень встретила её резким, холодным дыханием прямо в лицо, заставив ёкнуть сердце и втянуть голову в плечи. Жёлто-красные листья, похожие на небрежные детские акварели, весело и печально шуршали под ногами, образуя яркий, но быстро гаснущий ковёр. Она шла давно выученным, привычным маршрутом, не поднимая глаз от асфальта: мимо уютного, пахнущего корицей и свежей сдобой кафе с запотевшими стёклами. Она никогда не была внутри из-за неприлично высоких цен, но каждый раз мысленно отмечала, какой там милый, домашний декор. Мимо шумного парка, где молодые, уставшие, но счастливые мамы неспешно гуляли с колясками. Каждый раз при виде них на Дориану накатывала тяжёлая, тёмная волна дискомфорта и тревоги. Она твёрдо знала, что стала бы ужасным родителем — её характер, её вечная раздражительность и усталость не оставляли шанса на материнское тепло. Мимо остановки общественного транспорта, где кучка старшеклассников, задорно смеясь, делилась сигаретой, живя легко и беспечно, будто завтрашнего дня действительно могло и не быть. Девушка с горькой ностальгией завидовала им, вспоминая свои собственные студенческие годы. Они были не идеальными, но такими живыми. Тогда она впервые по-настоящему ощутила вкус свободы. Пошла не на престижный факультет философии, куда её с детства готовили родители, а туда, куда хотела сама — на педагогический. Тогда она из идеальной, послушной дочки превратилась в настоящую бунтарку. Начала выпивать, курить, прогуливать с новыми друзьями скучные пары и жить на полную катушку, ловя каждый миг. «Связалась с плохой компанией» — именно так это назвали бы со стороны. Но именно в тот короткий период, среди этого хаоса, она была по-настоящему, без оглядки счастлива. Хотя это счастье, как и всё хорошее в её жизни, длилось недолго. Она всё же закончила университет, получив диплом школьного учителя начальных классов. Ей тогда казалось, что эта работа будет ей по силам, даже по душе. Но жизнь, как злая насмешница, решила преподать ей суровый урок за её же наивную глупость и непомерную самоуверенность. Со временем старые, казавшиеся нерушимыми связи с друзьями ослабевали, общение сходило на нет, а потом и вовсе пропали все контакты.

И Дориана из юной, пылкой бунтарки постепенно, неумолимо превратилась в скучную, серую, никому не интересную женщину, у которой не осталось ничего, кроме ненавистной работы, переставшей приносить хоть какое-то удовлетворение, и сомнительного достижения в виде всегда оплаченных вовремя коммунальных счетов.

Как бы Дориана ни пыталась замедлить шаг, растянуть эти последние минуты относительной свободы, жёлтое, облупившееся, трёхэтажное здание школы всё же неумолимо возникло перед ней, встретив чёрной, скрипучей калиткой и унылой асфальтовой дорожкой, ведущей к массивным белым входным дверям.

Переступив порог, учебное здание обрушило на неё оглушительную волну звуков — гвалт сотен детских голосов, топот бегущих ног, визги, смех и знакомый, въевшийся в стены запах школьной столовой — дешёвые котлеты, сладкий компот и что-то безвозвратно пригоревшее. Всё было как всегда. Ничто не менялось в этом месте годами. Получив ключи у вечно хмурой и недовольной вахтёрши, Дориана молча прошла по длинному коридору к двери с аккуратной табличкой: «Кабинет №11». Первые ученики, яркие и шумные, уже ждали у порога и тут же ворвались в класс бурлящим потоком, едва учительница повернула ключ в замке.

Класс пах уютно и знакомо: мелом, старым деревом парт, бумагой и слегка затхлым воздухом. На учительском столе ровной стопкой лежали проверенные тетради с домашним заданием. Результаты, как всегда, удручали: половина — с глупыми ошибками, треть не сделана вообще. А один из мальчиков, Серёжа Кривцов, на полях вечно выводил загадочные каракули и странных существ.

Даже когда ровно в восемь утра прозвенел резкий, звенящий звонок, возвещающий начало урока, дети всё ещё продолжали прибывать, с шумом рассаживаясь по местам. И вот, наконец, двадцать пар любопытных, оценивающих детских глаз уставились на неё. Двадцать маленьких, абсолютно разных личностей, которые, казалось, вложили все свои силы в то, чтобы ежедневно испытывать её и без того истощённое терпение.

— Садитесь, — сказала она глухо, когда класс наконец заполнился.

Урок русского языка тянулся медленно и монотонно. Она объясняла правила написания автоматически, без искры, без интереса, её голос звучал ровно и бесцветно. Взгляд её время от времени уплывал в большое окно, где за стеклом замерло неизменное, низкое серое небо.

— Дориана Романовна, а почему мы пишем «жи-ши», а не «жы-шы»? — снова, уже просто ради забавы, потянул руку рыжий, кудрявый Саша, хитрo ухмыляясь.

– "Ну началось… Потому что русский язык, в отличие от тебя, не обязан подчиняться твоей логике", — ядовито подумала про себя Дориана, но вслух, с усилием сдерживая раздражение, ровным голосом ответила: — Так исторически сложилось в русском языке. Просто запомните это правило.

Оставшееся время урока прошло более-менее спокойно, если не считать постоянный, фонящий гул от шепотков за спиной и отдельные, глупые детские выкрутасы, на которые она предпочла закрыть глаза. Спасительный, долгожданный звонок на перемену прозвенел, как гимн освобождения, и дети, с криками сорвавшись с мест, побежали в коридор. Все, кроме нескольких тихонь: Вовы на последней парте, который всегда сидел один, ни с кем не играл и был не по годам спокойным и замкнутым ребёнком; Светы на первой парте, которая училась с таким усердием, что иногда даже радовала Дориану; и Кати, что что-то усиленно искала в своём ярком рюкзаке, прежде чем тоже выскочить в коридор к подружкам.

Учительница мельком, с лёгкой усталой нежностью глянула на них и опустилась за свой учительский стол. Это был уже её второй набор. Первый класс она выпустила несколько лет назад. Те ребята, наверное, уже учились в старших классах. Иногда, совсем редко, кто-то из них забегал проведать её, робко стучась в дверь, и она расспрашивала об их успехах, с удивлением узнавая, что многие стали хорошими, интересными молодыми людьми с большими планами на будущее. Дориана даже удивлялась в такие моменты, что с её скверным, нетерпеливым характером ей удалось хоть что-то — знания, дисциплину, даже просто человеческое отношение — вложить в этих детей.

Вспомнив своих самых первых, самых трогательных и неопытных учеников, Дориана невольно позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку. Но новый, требовательный звонок прозвенел, заставляя улыбку мгновенно исчезнуть. Очередной урок, который предстояло просто пережить. Математика.

Молодая учительница тяжело поднялась, вышла в шумный коридор и стала зазывать разыгравшихся, раскрасневшихся детей обратно в класс. Пара минут уговоров — и класс был вновь собран и, более-менее утихомирен, сидел на своих местах, уставившись на Дориану. Сбоку от неё стоял сломанный стул, исполнявший роль импровизированного столика для ведра с мутной водой и старой, потертой тряпки. Когда учительница взяла эту тряпку, чтобы стереть с доски всё, что писала на прошлом уроке, дети зашевелились, начали готовиться к занятию: доставать тетради в клетку, деревянные линейки, разноцветные учебники с весёлыми, нарисованными человечками на обложках.

— Так, дети, давайте начнём наш урок с парочки небольших задачек, — монотонно начала Дориана, повернувшись к классу и отложив в сторону мокрую, тяжелую тряпку, которая с громким шлепком плюхнулась на деревянное сиденье стула, расплывшись безобразной влажной кляксой. — У нас есть двое ребят, Петя и Маша. Если у Маши два яблока, а у Пети три…

— А если Маша уже съела одно яблоко? — тут же подняла руку и перебила её Лиза, девочка с двумя идеально заплетёнными тёмными косичками и очень живыми, умными глазами. Дориана тихо, почти неслышно вздохнула, чувствуя, как нарастает раздражение.

— Мы решаем задачу строго по данному условию, — сухо ответила она, стараясь сохранить спокойствие. — Иначе она теряет всякий смысл, Лиза.

Взяв в руки мел, она начала рисовать на доске незамысловатые схемы, попутно объясняя ход решения. Постепенно, сквозь мелкие неповиновения, дурачества и, на первый взгляд, глупые вопросы, правильный ответ был всё же найден.

— Отлично, — без особой радости в голосе констатировала она. — А теперь открываем учебники на десятой странице и самостоятельно решаем первый номер. В конце урока сдаём тетради на проверку.

И в который раз Дориана с болезненной остротой поняла для себя, что её работа — это вовсе не лёгкое и весёлое занятие, как ей рисовалось в её глупых студенческих мечтах, а тяжёлый, изматывающий, ежедневный труд. Когда ты отвечаешь не только за себя, но и за два десятка других, чужих, но таких беззащитных жизней. За их безопасность в этих стенах, за их успеваемость, за их поведение. И с каждым годом, по мере их взросления, справляться становится всё труднее. И каждый звонок, раздающийся с конца урока, становится настоящим, маленьким спасением.

Конец урока математики в этот раз наступил быстрее, чем обычно, и дети, шумно вскакивая с мест, тут же толпой окружили учительский стол, стараясь первыми сдать тетради и образовав на столе неровную, покатую стопку, прежде чем высыпать обратно в коридор.

— Дети, строимся по парам перед походом в столовую и ждём меня! — голос Дорианы прозвучал уже твёрже, приобретая привычные командирские нотки.

Она поправила стопку тетрадей и вышла в коридор. Дети, хоть и с неохотой, но уже выстроились в примерные пары и вовсю обсуждали что-то своё, пока учительница пересчитывала их по головам. — Девятнадцать… двадцать. Всё, идём!

Дориана шла впереди этого живого, шуршащего куртками и портфелями ручейка, и вереница детей послушно следовала за ней. До столовой идти было недолго. Пять минут по длинным, разрисованным коридорам. Как только на горизонте показались распашные двери в буфет, в воздухе повис знакомый, густой запах: дрожжевой выпечки, мясной подливы и сладкого компота. Дети, наскоро вымыв руки в низких раковинах, тут же ринулись к столу, отведённому для их класса, где уже были расставлены тарелки с воздушным картофельным пюре и румяной рыбной котлетой, столовые приборы, мисочки с нарезанным хлебом, кружки с чаем и яркие, наливные яблоки.

Дориана тоже взяла свою порцию и уселась неподалёку от них за отдельный столик, меланхолично следя за их поведением за столом, за тем, чтобы никто не баловался и ел аккуратно. Сама она съела немного — всего пару ложек пюре, а к котлете не притронулась вовсе. Еда, пахнущая столовской маслом, просто не лезла в горло, вызывая лёгкую тошноту. Вскоре она поднялась и отнесла почти полную тарелку к небольшому окошку для грязной посуды, где пожилая, уставшая женщина молча, автоматическим движением соскабливала остатки еды в ведро, прежде чем отправить тарелки в мойку.

— Спасибо, — тихо, почти шёпотом поблагодарила за обед Дориана. Женщина в ответ лишь молча, не поднимая глаз, кивнула, не прерывая своего монотонного труда. Работа её была грязной, но, видимо, её это уже давно не заботило.

Некоторые дети тоже уже начали заканчивать и выходить из-за стола. Кто-то съел всё, кто-то оставил недоеденное пюре или нетронутую котлету. Сложив тарелки в общую стопку у окошка, второклассники, оживлённо болтая, с яблоками в руках снова начали строиться в пары.

Дориана всегда строго требовала от детей, чтобы они ждали её и до, и после похода в столовую и строились строго по парам. Ей было необходимо знать, что все в сборе, что во время их шалостей и беготни, когда её нет рядом, никто не пострадал. Ведь родители этих детей были для неё отдельной, постоянной головной болью. Скандалов, претензий и бесконечных споров Дориана хотела бы избежать любой ценой.

Дорога обратно до родного кабинета прошла, к счастью, так же быстро и относительно спокойно — дети были заняты поеданием хрустящих яблок. Едва последний ученик переступил порог класса, прозвенел звонок, возвещающий начало третьего и последнего урока за сегодня — изобразительного искусства, или же просто рисования.

Вернувшись на свои места, ребята с шумом начали доставать из рюкзаков альбомные листы, пластмассовые коробочки с акварельными красками, пластмассовые баночки-непроливайки для воды и кисточки разной толщины. Затем каждый по очереди выходил в коридор, к раковинам, чтобы набрать чистой воды. И как только все вернулись на места и были готовы, учительница объявила тему урока:

— Так, давайте сегодня сделаем приятный подарок для ваших родителей. Можете нарисовать маму и папу рядом с вами. Что вы любите делать вместе.

Дети дружно, с энтузиазмом закивали и тут же принялись за дело, с серьёзным видом орудуя кисточками. Но через несколько минут в тишине поднялась одна робкая рука. Это был тихий Вова.

— Дориана Романовна, а если… если нет мамы? — тихо спросил он, не поднимая глаз. — Можно нарисовать папу и бабушку?

Дориана на миг замерла, почувствовав, как что-то холодное и тяжёлое сжимается у неё в груди. Нет мамы.В какой-то степени она и сама, вот уже несколько лет, чувствовала себя так, словно у неё нет родителей. Несмотря на их формальное, официальное наличие всего в нескольких километрах отсюда.

— Да, Вова, конечно, можно, — тихо, но чётко ответила она, почувствовав, как её голос на мгновение предательски дрогнул.

Вова опустил голову и тоже принялся за работу, старательно макая кисточку в воду, затем в краску и выводя на бумаге контуры дорогих ему людей. Дориана же медленно проходила между рядами, наблюдая за творческим процессом, иногда останавливаясь, чтобы помочь кому-то из ребят, у кого возникали трудности с пропорциями или смешиванием цветов. Этот урок ей в какой-то степени даже нравился — именно в такие моменты дети затихали, полностью погружаясь в свой собственный, красочный мир, используя безграничную фантазию и создавая свои маленькие, искренние шедевры. Время текло незаметно, и звонок с конца урока прозвенел как-то совсем неожиданно. Некоторые ребята разочарованно вздохнули, не успев закончить свои рисунки.

— Всё в порядке, дети, — успокоила их Дориана. — Оставляем рисунки на подоконниках, чтобы они хорошенько просохли. Кто не успел, на следующем уроке изо обязательно доделает то, что не успел.

Первоклассники группами поднялись с мест и толпой повалили к окнам, аккуратно раскладывая свои работы и с интересом разглядывая рисунки друг друга, наперебой хвалясь и показывая свои. После этого они пошли выливать мутную, разноцветную воду из своих баночек и аккуратно складывать принадлежности обратно в рюкзаки.

В школьных коридорах уже начиналось привычное оживление — стояли родители, пришедшие забирать детей домой.

— До свидания, Дориана Романовна! Спасибо за урок! — загалдели ребята, выскакивая из кабинета и на ходу маша ей рукой, бежали в раздевалку за куртками и шапками. Кто-то из девочек, застенчиво улыбнувшись, обнял её за талию перед уходом. И всего на одну короткую секунду Дориана почувствовала прилив тепла и даже полюбила свою работу за эти маленькие, искренние, ничего не значащие и всё значащие мелочи.

Убедившись, что последнего ребёнка забрали, девушка наконец смогла начать собираться домой. Сложив тетради для проверки дома в большой пакет из-под продуктов, накинув на себя своё старое, верное пальто, она взяла ключ от кабинета и в последний раз огляделась, задержав взгляд на ярких, наивных детских рисунках, сохнущих на подоконниках, на забытых на партах ластиках и карандашах. На её лице на миг появилась лёгкая, чуть заметная, но настоящая улыбка. Затем она вышла, погасила свет и плотно закрыла дверь.

Но едва она собралась направиться к вахте, чтобы вернуть ключ, её остановил знакомый, слишком бойкий и звонкий женский голос.

— О, Дорианка! Уже уходишь? — это была её коллега, Юля, а точнее Юлия Сергеевна, учительница иностранных языков. Кудрявая шатенка лет двадцати восьми, в идеально сидящей облегающей юбке-карандаш и нежно-розовой шёлковой блузке, которая выгодно подчёркивала все её достоинства. Такие, как она, всегда были душой компании, с ними легко было вести лёгкие, ни к чему не обязывающие беседы. Но для Дорианы она всегда была слишком яркой, слишком навязчивой, слишком чуждой.

— Да, ухожу, — коротко бросила Дориана, стараясь не смотреть на её слишком безупречный макияж.

— Ох, ну задержись на минутку, а? — взволнованно начала Юлия, но тут же чуть нахмурила свои идеально выщипанные брови, внимательно разглядывая Дориану. — Хм… Ты какая-то… бледная сегодня. Не ешь что ли? Совсем замучила себя?

— Со мной всё в порядке, Юлия Сергеевна, — холодно парировала Дориана. — И ем я прекрасно. Спасибо за заботу.

— Не за что, милая! Просто надо тогда обязательно попить витаминчиков, ну и может… — она кокетливо подмигнула, понизив голос, — мужчиной наконец обзавестись, а? Глазеть-то не на кого. Тем более, наш директор, я слышала, так давно на тебя поглядывает… — она многозначительно подняла бровь.

И после этих слов Дориана с болезненной ясностью вспомнила, с чего именно началось её полное разочарование в этой работе.

— Юлия, я думаю, мы с тобой взрослые, разумные люди, — её голос прозвучал тихо, но с стальной, ледяной интонацией, от которой улыбка на лице коллеги тут же померкла. — Поэтому я повторю в который, надеюсь, последний раз: мне не нужен никакой мужчина для галочки или для «разнообразия» в личной жизни. И уж тем более я абсолютно не заинтересована в внимании сорокалетнего, женатого мужчины с пивным животом, у которого, к тому же, есть ребёнок. Надеюсь, на этот раз ты меня услышала и поняла окончательно. А теперь извини, но я действительно спешу.

Резко закончив разговор, она прошла мимо остолбеневшей коллеги, оставив её одну в пустом коридоре. Та же лишь фыркнула вслед, пробормотав что-то вроде: "Ну и пожалуйста, сиди со своей важностью в одиночестве", — и, встряхнув кудрями, ушла по своим делам в противоположном направлении.

Сдав ключ молчаливой и недовольной вахтёрше, Дориана наконец-то вырвалась на улицу. Осенний воздух первым делом ударил в лицо сильным, пронизывающим порывом ветра, который заставил её вздрогнуть и едва не сорвал с головы капюшон. Это было болезненно, но в то же время и освежающе после спёртой, насыщенной запахом еды и пота школьной атмосферы. Она прекрасно знала, что вся эта история с директором — более чем веский повод написать ещё одно заявление об уволинении и навсегда уйти из этой школы. Но почему-то глубоко внутри у девушки всё ещё теплилась какая-то наивная, глупая надежда на то, что если она просто переждёт эту бурю, будет стараться избегать его, не подавать виду, то всё как-нибудь само собой утрясётся и наладится. Хотя с каждым новым днём верить в это становилось всё труднее и абсурднее.

Но прямо сейчас, в этот миг, ей не хотелось думать ни о чём — ни о директоре, ни о школе, ни о родителях. Единственное, чего она хотела всем своим существом, — это добраться до дома, дойти до своей мягкой, пусть и старой кровати и рухнуть на неё, чтобы хоть ненадолго, но полностью забыться, выпасть из reality, отдохнуть от всех забот, проблем и тревог, что преследовали её по сей день.

Не торопясь, почти автоматически, Дориана шла привычной, выученной до мелочей дорогой домой, проходя по знакомым, исхоженным тысячу раз местам. Но даже так, в полуавтоматическом состоянии, она машинально, почти подсознательно оглядывалась по сторонам, впитывая детали, словно впервые увидела свой невзрачный, спальный район — облупившуюся краску на скамейках, новый граффити на заборе, изменившуюся вывеску на магазине.

Сам момент, когда она наконец добралась до своего дома, прошёл как в густом тумане или дымке. Из её памяти полностью выпало, как она вошла в подъезд, как поднялась по скрипучей лестнице, как вставила ключ в замочную скважину и повернула его. Но это уже не имело никакого значения. Важно было лишь то, что она наконец оказалась в желанной тишине и одиночестве. Она больше не слышала оглушительных детских криков, доносящихся из коридора, не видела перед собой слишком яркую, ветреную Юлю, которой для полного счастья, казалось, было нужно так мало — всего лишь хороший мужчина да возможность жить на полную катушку, не задумываясь о завтрашнем дне. Разумеется, нельзя было сказать, что это плохо или неправильно. Но Дориана на собственном опыте знала, что вечно жить так, легко и беспечно, не получается ни у кого. Рано или поздно реальность настигает.

Сбросив с ног туфли, до боли впивающиеся в натёртые за день мозоли, она отшвырнула их в тёмный угол прихожей. Ноги ныли и горели от усталости; на бледной коже отчётливо виднелись красные, воспалённые следы от ремешков, а на пятке зрела новая, водянистая мозоль. Она уже в который раз мысленно пообещала себе купить когда-нибудь наконец нормальные, удобные туфли, но либо не доходили руки, либо вечно не хватало денег, которые уходили на что-то более важное.

Снимая с себя одежду на ходу, она бросила сумку и тяжёлый пакет с тетрадями прямо на пол, в общую кучу к одежде, и, издав тихий, почти животный стон усталости, плюхнулась лицом в подушку, не найдя в себе сил даже переодеться во что-то домашнее. Часы текли медленно, за окном день постепенно сменялся ранним осенним вечером. Снаружи, сквозь закрытое окно, доносились обрывки чьей-то жизни — ругань, счастливый детский смех, отдалённые звуки машин, общая людская суматоха большого города. Весь этот огромный мир крутился и кипел, словно гигантское колесо в клетке, где каждый был занят своей беготнёй. Но Дориана чувствовала себя так, словно её выбросило из этого колеса, словно она наблюдает за ним со стороны, через толстое стекло, не в силах и не желая влиться обратно.

Мысль опустить руки, сдаться окончательно и бесповоротно, казалась такой соблазнительной, такой манящей, что в некоторые моменты ей казалось — ещё чуть-чуть, ещё один неудачный день, и она сломается. Но даже так, на самом дне, она каждый раз находила в себе какие-то, казалось бы, уже иссякшие силы, чтобы заставить себя подняться с кровати и прожить ещё один, точь-в-точь такой же день сурка, который неизбежно закончится так же — этой же усталостью, этим же чувством пустоты. Ведь даже полное, отчаянное знание о том, что ничего не изменится, что завтра будет таким же, как и вчера, никак не отменяет твоих обязанностей, тех обязательств, которые ты когда-то сам на себя взвалил или которые кто-то возложил на тебя. И только в этом плане Дориана была абсолютно уверена: сбежать у неё не получится. Не было никакого шанса. Даже при всём её страстном, отчаянном желании.

Время. Ещё немного. Ещё немного и вот очередная вибрация будильника на телефоне. Рука Дорианы после пробуждения всё так же слепо искала телефон, чтобы отключить надоедливый гаджет. 

День начинался так же. Да что там день? Недели проходили так же однотипно, словно она героиня чёрно-белых фильмов, которые показывали ещё до её рождения. И то их сюжет был явно интереснее, чем её жизнь. 

Встав с кровати, Дориана подняла с пола одежду, что скинула с себя вчера. Ткань помялась и от неё исходил запах пота. Сегодня её уже не надеть. Тяжело вздохнув, она взяла из шкафа свежее бельë, скомкала одежду в небольшую кучу и направилась прямиком в ванную. Вновь раздался знакомый щелчок выключателя и небольшое пространство всё так же встретило её. Только в этот раз Дориана игнорировала своё отражение в зеркале. Не хотелось снова видеть этот ужас. 

Закинув грязную одежду в недра стиральной машинки, она закрыла дверцу. Она обязательно постирает её, но не сейчас. Чистую сменную одежду, Дориана оставила на корзине для белья. С тихим вздохом она сняла с себя ненужную ткань нижнего белья, зайдя в душевую кабину. 

Дориана заперла защелку, и этот тихий щелчок прозвучал как падение последнего затвора, отделившего ее от всего мира. Она прислонилась лбом к прохладной кафельной плитке, ощущая ее шероховатую, безразличную твердость. Душное напряжение уже звенело в ушах хотя день только начался. Оно сжимало виски тугой повязкой. Она чувствовала себя тряпичной куклой, набитой усталостью, — той, из которой сыплется опилки при каждом резком движении.

Её рука потянулась и повернула кран. Сначала из лейки посыпались ледяные иглы, заставившие вздрогнуть и перехватить дыхание, потом горячие струи, почти обжигающие. Она стояла неподвижно, подставив лицо потоку воды, словно надеясь, что он смоет не только пот и городскую пыль, но и все остальное. Липкую паутину чужих ожиданий, что до сих пор опутывала сознание. Кислый привкус страха перед предстоящим, перед счетами, перед наполовину пустым холодильником.

Вода текла по ее телу, а по лицу — тихие, беззвучные слезы, смешиваясь со струями и уходя в слив. Она не рыдала, не всхлипывала — просто плакала, почти не замечая этого, как из переполненного сосуда постепенно вытекает вода. Это была не истерика, а тихое, глухое отчаяние, истощение до самого дна.

Мыслей не было. Вернее, они были, но не складывались в связные цепочки, а просто вихрились тяжелым, темным облаком:

– "не могу... не хочу... как идти дальше... хватит уже...". 

Руки сами по себе текли движениями — намылили мочалку, поднялись, чтобы смыть пену. Но это были автоматические движения, заученный ритуал очищения, который никогда не достигал цели. Сквозь запах геля для душа с безликим ароматом «алоэ» ей чудились призрачные запахи прошедшего дня — спертый воздух учебных кабинетов, сладковатый чай из учительской.

Она снова повернула кран, сделав воду почти обжигающей. Кожа покраснела, заныла, но внутренний холод, ледяное озеро где-то в глубине груди, не отступал. Она мылась, как пытаясь стереть с себя самый верхний, самый грязный слой жизни, зная, что под ним — такой же, и так до бесконечности.

Когда вода наконец закончилась, она еще долго стояла в плотном, влажном парке, опершись о стену, не в силах сделать движение, чтобы выйти и вытереться. 

Выйти — значит снова встретиться с трещиной на потолке, с немой укоризной разбросанных вещей. С безразличным миром, который продолжал крутиться за стенами этой душевой кабины, не замечая, что внутри нее что-то окончательно сломалось. Но вскоре ей пришлось вновь переступить через своё нежелание. Сейчас неважно чего хочет она. Важно то, что ей надо. Иного не дано. 

С щелчком, Дориана вышла и прохладный воздух ванной комнаты окутал её кожу из-за чего она покрылась мурашками. Она взяла и вытерлась грубым, не мягким полотенцем, ощущая его ткань как последнюю, незначительную неприятность в длинной череде больших. И вышла. Не чище. Не легче. Просто стала более уставшей и мокрой. И готовой к тому, что все начнется сначала. 

Дориана накинула старый халат и потянулась за феном. Включив его, она уставилась в стену, пока горячий воздух вздымал мокрые осветленные пряди. Монотонный гул сливался с гулом в голове, создавая подобие белого шума, заглушающего мысли. Пальцы механически взбивали волосы, но взгляд оставался пустым — она видела не свое отражение в запотевшем зеркале, а бесконечную вереницу грядущих уроков. Когда пряди наконец высохли, она провела рукой по волосам — достаточно ровно, чтобы не привлекать внимания, и не более того. А вскоре завязала их в привычный хвост. 

Халат с шелковым шелестом упал на пол. Дориана потянулась к корзине с бельём, где лежала её одежда — серая водолазка и темно-синяя юбка,что была чуть ниже колена. Ткань была прохладной и немного чужой на ощупь, будто эти вещи принадлежали не ей, а безликому манекену, чью роль ей приходилось играть. Одеваясь, она поймала себя на мысли, что не помнит, как выбирала этот набор — руки действовали сами, пока сознание витало где-то далеко. 

Переодевшись, она поправила одежду и вышла из ванной. Внезапно ее взгляд упал на раковину — там не стояла грязная кружка с остатками вчерашнего кофе. И тут же в сознании неожиданно всплыло ослепительно ясное воспоминание. 

–Вот чёрт..! - запаниковала Дориана. Материалы для сегодняшних уроков, которые она обещала себе подготовить вечером, так и остались нераспечатанными на рабочем столе. Сердце на мгновение ушло в пятки, но почти сразу же нахлынула знакомая апатия. 

– "Ничего, — промелькнула мысль, — как-нибудь выкручусь. На флешке должны быть старые презентации". Эта мысль не принесла облегчения, лишь добавила горьковатый привкус к общему фону безнадежности.

Она торопливо, почти судорожно вновь поправила мятую одежду, сгребла в сумку тетради и бумаги, на ходу пытаясь придумать, чем занять детей на первом уроке. Второпях накинув на себя пальто и потрепанные кожаные сапоги, дверь квартиры захлопнулась за ее спиной с громким хлопком. 

В подъезде стоял едкий химический запах свежей краски, смешанный с пылью. Где-то на верхних этажах гремели ведрами, но Дориана почти не замечала этого, спускаясь по лестнице. 

Ее шаги отдавались эхом в пустой бетонной шахте.

На улице ее встретил колючий ветер и мелкий, назойливый дождь, больше похожий на туман. Она даже пожалела, что не надела шарф. 

Парк по дороге встретил ее оголенными, почерневшими от влаги ветками и пустынными дорожками. Даже птицы попрятались. Из ближайшей пекарни доносился теплый запах свежего хлеба, но сегодня он не вызывал ничего, кроме тяжести в желудке — осознания, что она снова не позавтракала.

У автобусной остановки толпились люди — кто-то смеялся, кто-то сердито смотрел в телефон, кто-то делился зонтом. Дориана прошла мимо, чувствуя себя невидимкой.

Улицы медленно проплывали мимо неё, смазанные дождем. Вот магазин, где она когда-то покупала платья, которые теперь пылились в шкафу. Вот сквер, где она гуляла с друзьями из университета, которых давно не видела. Вот перекресток, где она когда-то решила, что станет учителем. Каждый поворот напоминал о выборе, который привел ее сюда. В школу.  Высокие железные ворота, мокрые от дождя, казались входом в крепость, из которой не было выхода. Дориана замедлила шаг, глядя на освещенные окна классов, за которыми уже кипела жизнь. Где-то там ее ждали двадцать пар глаз, двадцать ожидающих умов. А у нее в сумке лежала флешка со старыми презентациями, которые она сама уже ненавидела.

Она сделала глубокий вдох, вбирая в себя влажный холодный воздух, и потянула тяжелую железную ручку. Ворота со скрипом поддались, впуская ее внутрь. 

Ноги Дорианы нехотя волочились по асфальтовой дорожке, будто наливаясь свинцом с каждым шагом. Тяжелая дверь поддалась с глухим стоном, впуская ее в знакомый мир запахов мела, дезинфектора и чего-то вечно пригорающего из столовой. В холле, у расписания, стояли две ее коллеги — учительница младших классов Маргарита Петровна и историк Анна Викторовна. Они о чем-то оживленно болтали, посмеиваясь, но, заметив Дориану, мгновенно смолкли.

— Доброе утро, Дориана Романовна, — почти синхронно произнесли они, вежливо улыбаясь. Но их взгляды — быстрые, оценивающие — скользнули по ее мятой водолазке, чуть влажным от дождя волосам, отсутствующему выражению лица. Дориана почувствовала себя экземпляром в витрине.

— Доброе, — коротко бросила она в ответ, не замедляя шаг, и направилась к вахте.

Пожилая вахтерша, Мария Ивановна, молча, с каменным лицом протянула ей заветную связку ключей. Их пальцы на мгновение встретились — холод металла и холод прикосновения. Дориана поспешно отвернулась и пошла по длинному, пустынному коридору к своему кабинету.

Дверь с табличкой «№11» открылась с привычным скрипом. Возле класса её уже ждали первые ученики — пяток ребят, сгрудившихся у окна в коридоре. Увидев ее, они оживились.

— Дориана Романовна, доброе утро!

— А мы Вас ждем!

— Смотрите, какой я кораблик из листочка сделал!

Она кивнула, пытаясь выдавить из себя что-то похожее на улыбку, и прошла к своему столу. Пока дети рассаживались, она судорожно пыталась вспомнить план урока. В голове — пустота. Спасение было только в старой, проверенной рутине. Сняв своё пальто, она ушла в другой конец класса. Там,в углу стоял небольшой шкаф со скрипучей дверцей. Оставив пальто висеть на вешалке, Дориана вернулась к своему учительскому столу, окинув взглядом прибывших второклассников. 

Время шло, дети всё приходили и приходили. И вскоре прозвенел звонок на урок. Отметив их в своей небольшой тетрадке, Дориана отметила тех, кто сегодня отстутствовал. Их было немного. Но сейчас это было не так важно. 

— Так, дети, — ее голос прозвучал чуть хрипло, и она прочистила горло. — Прежде чем начнем, давайте немного разомнемся. Все встали, пожалуйста. 

Она провела короткую, привычную зарядку. «Рисуем» глазами круги и восьмерки в воздухе, чтобы «разбудить» зрение. Затем — гимнастика для пальцев: «собираем ягодки», «играем на пианино». Дети послушно, с некоторой долей веселья, повторяли движения. На несколько минут в классе воцарилась оживленная суета, позволившая Дориане перевести дух и хоть немного прийти в себя.

— Молодцы, садитесь, — сказала она, когда разминка закончилась. — А теперь давайте вспомним, что мы проходили на прошлом уроке. Кто мне назовет числа, которые мы учили?

Робко потянулись несколько рук. Она вызвала девочку с первой парты.

— Двадцать, тридцать, сорок... — начала та.

— Правильно, Анечка. А кто дополнит?

Постепенно, с ее помощью, класс вспомнил десятки. Дориана писала числа и примеры на доске. Ëе почерк был неровным, мел то и дело ломался. Она чувствовала, как от нее пахнет сыростью и усталостью, и старалась стоять к классу немного боком.

— А теперь, — объявила она, — кто хочет решить примеры? Петя, Варя, идите к доске.

Двое детей вышли, сжимая в руках мелки, что они взяли из небольшой коробочки на учительском столе. Простые примеры на сложение и вычитание в пределах тридцати. Пока они выводили цифры, Дориана обошла класс, заглядывая в тетради остальных. Ее мысли витали где-то далеко. Она слышала собственный голос, объясняющий, подбадривающий, но сама будто наблюдала за всем со стороны — за женщиной у доски, которая делает вид, что она — учитель, у которого все под контролем. А в это время за окном моросил тот же бесконечный дождь, и где-то в глубине души зрело тихое, но неумолимое отчаяние. 

Сорок пять минут пролетели незаметно, как один миг, наполненный шуршанием страниц, скрипом мела и сосредоточенным молчанием, прерываемым робкими ответами. Дориане удалось найти ритм, увлечь детей — пусть и ненадолго, пусть и ценой невероятных внутренних усилий. Они по очереди выходили к доске, решали примеры, а те, кто оставался на местах, старательно выводили цифры в тетрадях. Потом были текстовые задачи из учебника — про яблоки, про конфеты, про шаги. Она разбирала их вместе с классом, задавая наводящие вопросы, и в какой-то момент поймала себя на том, что на несколько минут забыла о давящей тяжести за окном и внутри себя. Забыла о гнетущем ощущении безысходности, о запахе краски в подъезде, о колких взглядах коллег. Здесь, в этом классе, среди стольких пар доверчивых глаз, существовал иной, простой и понятный мир, где всё решалось по правилам, и у каждой задачи был ответ.

И вот он, спасительный звонок. Пронзительный и звенящий. Дети, как стайка воробьев, сорвались с мест прямиком в коридор. 

Дориана тяжело опустилась на стул за учительским столом, чувствуя, как напряжение медленно отливает от висков, сменяясь пустой, гудящей усталостью. Она закрыла глаза, вдыхая внезапно наступившую тишину. И тут услышала тихие, неуверенные шаги.

Открыв глаза, она увидела Вову — тихого, замкнутого мальчика, который всегда сидел на последней парте и на переменах предпочитал одиночество. Он стоял перед ее столом, сжимая что-то в кулачке, и смотрел на нее своим серьезным, не по-детскому взрослым взглядом.

— Дориана Романовна, — произнес он почти шепотом.

— Да, Вова? Что-то случилось? — она попыталась смягчить голос, выдавив из себя подобие улыбки.

Мальчик молча разжал ладонь. На ней лежала небольшая, темная от времени монета. Она была непохожа на обычные деньги — старинная, с неровными краями, и на ней был вычеканен странный, витиеватый орнамент, напоминавший то ли переплетенные ветви, то ли неведомые письмена.

— Это вам, — тихо сказал он, протягивая монету. — Вам... чтобы было легче. Она старая. Бабушка говорила, такие приносят удачу.

Он положил монету на край стола перед ней, не дожидаясь ответа, развернулся и быстро вышел из класса, оставив Дориану в полном недоумении.

Она взяла в руки неожиданный подарок. Металл был холодным и гладким на ощупь. Она провела пальцем по загадочному узору. В классе было тихо, слышался лишь доносящийся из коридора отдаленный гул детских голосов. А в руке у нее лежала эта маленькая, странная вещица — молчаливый знак участия от самого неожиданного человека. И на мгновение, совсем короткое, ледяная пустота внутри отступила, уступив место чему-то теплому и непонятному. 

Дориана ещё долгое время сидела, переворачивая в пальцах странную монету. Тёплое ощущение от подарка Вовы медленно растворялось, уступая место привычной настороженности. В тишине пустого кабинета её мысли снова начали кружиться вокруг безысходности, как мотыльки вокруг тусклого света.

Внезапно дверь кабинета скрипнула. Дориана вздрогнула и инстинктивно сжала монету в кулаке, словно пойманная на чём-то запретном.

На пороге стоял директор, Антон Григорьевич Репчиков, что-то держа в руке. Его улыбка была широкой и масленой, но до глаз не доходила. Лицо было круглым и на первый взгляд довольно добрым. Он был в своём фирменном сером костюме, что хоть и помогал выглядеть ему статно, но никак не мог скрыть его пивной живот. 

— Дориана Романовна, — его голос прозвучал сладко и в то же время властно, нарушая тишину. — Засиделась? Работаешь без минуты на отдых? 

Он неторопливо приблизился к её столу, положив на его поверхность небольшую коробочку, обвазанной золотистой лентой. Дориана невольно выпрямилась, отодвигая стул. Он прошёл чуть ближе, чем того требовало приличное расстояние между коллегами, и его рука, тяжёлая и влажная, «случайно» легла на её плечо, коснувшись большим пальцем ключицы через ткань. Она застыла, чувствуя, как по спине пробежали мурашки, а в груди что-то сжалось в тугой, холодный комок.

— Всё в порядке, Антон Григорьевич, — её собственный голос показался ей неестественно высоким. — Просто проверяла тетради.

— Знаю, знаю  — он не убирал руку, а его пальцы слегка сжали её плечо в подобии дружеского, но властного жеста. — Как успехи у нашего 2 «Б»? Не слишком ли они шумят? Может, нужна помощь? — Его взгляд скользнул по её лицу, затем по столу, будто ища что-то.

— Всё в пределах нормы, — постаралась ответить ровно Дориана, глядя куда-то в пространство за его спиной. — Справляемся. И очень даже неплохо. 

— Ну, я так и думал, с вашим-то подходом, — он наконец убрал руку, но не отошёл, а облокотился о её стол, снова сократив дистанцию. От него пахло кофе и терпким одеколоном. — Но вы не стесняйтесь, обращайтесь. Я вижу, вы перенапрягаетесь. Могу помочь с методичками, с планами... Составлю вам конспекты для уроков, чтобы вам было... проще. — Он сделал паузу, и в его голосе прозвучала не забота, а намёк. На то, что она не справляется, что ей нужна его рука, его руководство, его «опека».

Дориана молчала, сжимая монету так, что её края впились в ладонь. Внутри всё кричало от протеста и унижения. Ей не нужна была его помощь. Ей нужно было, чтобы он просто ушёл. 

— Подумайте, Дориана Романовна, — он выпрямился, и его улыбка стала ещё шире, ещё фальшивее. — Моя дверь всегда для вас открыта. Не пропадайте.

С этими словами он, наконец, развернулся и вышел, оставив после себя тяжёлый шлейф парфюма и ощущение липкой, неприятной угрозы в воздухе. Дориана медленно разжала онемевшие пальцы. На её ладони отпечатался узор с монеты — маленький, загадочный символ в мире, который снова сомкнулся вокруг неё тесными, безрадостными стенами. Окинув взглядом коробку, она раздражённо убрала её в сторону. 

Едва дверь закрылась за директором, оглушительно прозвенел звонок на перемену. Дориана вздрогнула, словно её выдернули из ледяной воды. Она сделала глубокий вдох, пытаясь стряхнуть с себя оставшееся после визита Репчикова ощущение липкой грязи. В кабинет влетела первая партия детей — шумная, раскрасневшаяся. Кто-то что-то обсуждал, а кто-то уже прибежал жаловаться ей. 

— Дориана Романовна, а Рома меня толкнул! 

Она слушала, ругала кого-то и кивала, стараясь вернуть на лицо привычное, сдержанное выражение. Осмотрев класс, она поняла, что большая часть детей задержалась в коридоре. Собрав волю в кулак, Дориана вышла из кабинета.

— Ребята из 2 "Б", быстро в класс! — её голос прозвучал громче, чем она хотела, отдаваясь металлическим эхом в коридоре.

Дети, нехотя отрываясь от игр, потянулись обратно. Последней зашла маленькая девочка с двумя хвостиками прежде чем Дориана прикрыла дверь. 

Когда, наконец, все уселись и прозвенел звонок на урок, в классе воцарилась относительно рабочая тишина. Дориана подошла к доске.

— Достаём, дети, учебники по чтению, — сказала она, открывая свой экземпляр на знакомой странице. — Продолжим наше знакомство с Незнайкой. Кто готов первым начать читать?

Несколько рук робко потянулось вверх. Урок чтения потек своим чередом — размеренным, почти медитативным ритмом. Дети читали по цепочке, сбиваясь на длинных словах, старательно выводя каждую фразу. Дориана слушала, стоя у окна и глядя на мокрые от дождя крыши. Монотонный, чуть дребезжащий голосок одной из девочек, читавшей про проделки Незнайки, был удивительно успокаивающим.

Когда рассказ был дочитан до конца, Дориана закрыла учебник.

— А теперь, — она обвела взглядом класс, — давайте проверим, кто был самым внимательным. Ира, как ты думаешь, почему Незнайка решил стать музыкантом?

Девочка с первой парты задумалась, нахмурив лоб.

— Он... он хотел, чтобы его все заметили?

— Хорошая мысль, — кивнула Дориана. — А ты, Витя, как считаешь, правильно ли он поступил, взявшись за дело, в котором ничего не понимал?

Мальчик с рыжими вихрами оживился.

— Нет! Он же все испортил! Надо учиться сначала!

Уголки губ Дорианы дрогнули в слабой, едва заметной улыбке. Пусть это были простые вопросы по простому тексту, но в них была ясность и логика, которых так не хватало в её собственной жизни. Здесь, в этих детских ответах, всё было честно: ошибся — признай, не знаешь — научись. За эти сорок пять минут она могла забыть о скользких улыбках директора, о тяжёлых взглядах коллег и о давящей грусти за окном. Здесь был только текст, дети и тихий, ровный свет, падающий из окон на парты. И на миг Дориане показалось, что здесь ей ничего не угрожает. 

Оставшийся день тек медленно и относительно спокойно, словно мутная река после бури. Чистописание — сорок пять минут тишины, нарушаемой лишь скрипом перьев и вздохами детей, старательно выводящих крючки и палочки в прописях. Потом — построение в пары и неспешный поход в столовую. Дориана шла впереди вереницы ребят, слыша за спиной их перешептывания и смешки. В столовой она сидела недалеко от стола её класса и снова отодвинула тарелку с гречневой кашей и сочной котлетой — еда казалась безвкусной, словно вата, и подступающий ком к горлу мешал сделать даже пару глотков чая. 

Ещё один урок, и вскоре прозвенел последний звонок, возвещая конец учебного дня. Дети, выходя их кабинета с громоздкими рюкзаками, и весело попрощавшись, разошлись, и вскоре в классе остались лишь несколько учеников, которые всегда ждали родителей дольше всех. Дориана сидела с ними, пока те тихо рисовали или играли, изредка бросая на неё вопросительные взгляды. Она чувствовала их незащищенность и в тишине пустеющей школы это молчаливое ожидание казалось особенно томительным.

Когда, наконец, за последними учениками захлопнулась дверь, в классе воцарилась гробовая тишина. Дориана тяжело опустилась за учительский стол, вытянув ноги. Она просто убивала время, оттягивая момент, когда придется идти домой — в свою пустую, безрадостную квартиру.

Внезапно дверь снова открылась — без стука.

— А вот и наша труженица! — в проёме стоял Репчиков с расстёгнутым пиджаком и галстуком, что болтался на его шее. — Работает, пока все отдыхают. Молодец.

Он вошёл, закрыл дверь и повернул ключ. Щелчок прозвучал, как выстрел.

— Антон Григорьевич, я уже ухожу, — голос Дорианы предательски задрожал.

— Успеется, — он подошёл к её столу и сел на край, загораживая собой выход. Его глаза блестели мутным блеском. — Мы с тобой так мало общаемся, Дориана. А надо бы. Я заметил, что ты часто ходишь одна, без поддержки… Я могу быть твоим другом. Очень хорошим другом.

Он наклонился вперёд. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её. Дыхание пахло коньяком. Неужели он пил во время работы? 

— Ты такая… напряжённая. Это неправильно. Дай мне помочь тебе расслабиться. Кстати..как тебе подарок? 

Его рука потянулась к её волосам. В этот момент что-то в Дориане щёлкнуло. Она резко вскочила, опрокинув стул.

— Антон Григорьевич, я ценю вашу заботу, но я не могу принять ваш подарок, — её голос вновь дрогнул, но она заставила себя говорить твердо. — Вы же женаты. У вас ребёнок. Это... неправильно. 

— Неправильно? — тихо, почти шипяще, повторил он. — Милая моя, в этой школе именно я решаю, что правильно, а что нет. — Его глаза сузились. — Я могу сделать так, что твоя работа здесь будет лёгкой и приятной... Или же ты будешь вспоминать каждый проведённый здесь день как самый ужасный кошмар в своей жизни. От меня зависит, какие классы тебе достанутся, какая нагрузка, какие... перспективы. Подумай хорошенько. Не торопись с ответом.

Он поднялся, медленно, демонстративно поправил пиджак.

— Уборщик ушёл. Дверь я закрою. Не задерживайся допоздна, одной тут… небезопасно.

Он вышел, оставив дверь открытой.  Дориана стояла неподвижно, не в силах пошевелиться. В ушах звенело, а в груди колотилось сердце, выстукивая один-единственный вопрос: «Что же теперь делать?» Холодный ужас, похолоднее утреннего душа, медленно поднимался по спине, сковывая каждую мышцу.

Она знала, что этот мужчина не даст ей спокойно жить. Она ненавидела его, но не могла сказать и слова против. Всё потому что он действительно сможет сделать так, что эта работа станет для неё ещё большим адом, чем раньше. 

Дориана вскочила со стула, словно получив электрический разряд. Её движения стали резкими, порывистыми. Она почти вырвала своё пальто из шкафа, накинула его на плечи, не застегивая, схватила сумку и выбежала из кабинета, громко хлопнув дверью. Она прошла по коридору быстрым шагом, не глядя по сторонам, не замечая удивлённого взгляда вахтёрши и перешёптываний коллег, столпившихся у окна. Её единственной мыслью было — прочь отсюда. Прочь от этих стен, пропитанных ложью и лицемерием, прочь от этого кабинета, где только что витала откровенная угроза.

Выскочив на улицу, она чуть не споткнулась о мокрый асфальт. Порывистый ветер ударил ей в лицо, но она почти не чувствовала холода. Внутри всё горело от ярости и унижения. Пока её ноги автоматически несли её по привычному маршруту, ум лихорадочно работал.

– "Мерзавец! Гнилой, продажный тип! Как такой вообще может работать с детьми? Как он стал директором? Деньги? Связи?" — эти вопросы яростно крутились в голове, не находя ответа. Но ещё сильнее, чем гнев, её сковывал леденящий душу страх. Угроза Репчикова висела в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. – "Он может сделать мою жизнь невыносимой... А куда я потом денусь? Другой работы нет... К родителям? Да ни за что!" Она чувствовала себя загнанной в угол, и от этого становилось нечем дышать.

Погружённая в этот водоворот отчаяния и ярости, она не смотрела по сторонам. На повороте, у автобусной остановки, она с размаху врезалась в кого-то.

— Ай!

Это был молодой человек в длинном чёрном плаще. От неожиданности он едва не выронил из рук тёмный кожаный чемодан. Его лицо было скрыто под большими полями шляпы, но Дориана мельком успела разглядеть светлые, почти серебристые волосы, ниспадавшие на плечи, и острый, чёткий подбородок.

— Простите! Я... я не заметила, — пробормотала она, смущённо поправив сумку и даже не поднимая глаз. Ей было не до вежливостей, не до незнакомцев. Единственное, чего она хотела, — это оказаться дома, в четырёх стенах, где можно спрятаться от всего мира.

— Ничего страшного, — прозвучал спокойный, бархатный голос.

Не прибавляя шага, почти бегом, Дориана заспешила дальше, к своему дому, к своей клетке.

Молодой человек неподвижно простоял на том же месте ещё с полминуты, повернув голову в сторону, где скрылась её фигура. Затем он тихо усмехнулся, и в этом звуке было что-то знающее и заинтригованное.

— Интересно..кажется я нашёл то, что искал — тихо прошептал он, поправил шляпу и растворился в сгущающихся сумерках, словно его и не было. 

Дориана почти бежала по улицам, не чувствуя под ногами земли. Каждый шаг отдавался в висках навязчивой мыслью: «Домой, скорее домой». Подъезд встретил её всё тем же едким запахом краски, но теперь она его не замечала. Детский плач за одной из дверей, приглушённые голоса — всё это пролетало мимо, как в тумане. Она взбежала по лестнице, сердце колотилось где-то в горле.

Дрожащей рукой она вставила ключ в замок, с силой повернула его и ворвалась в квартиру, тут же захлопнув дверь за спиной. Громкий щелчок замка прозвучал как выстрел, возвещая конец погони. Спина тяжело ударилась о дверь, и Дориана медленно сползла на пол в прихожей, беззвучно рыдая, её плечи судорожно вздрагивали. Она сидела так несколько минут, пытаясь перевести дух и загнать обратно подступающие слёзы.

Наконец, с трудом поднявшись, она сбросила с себя пальто и бросила его на ближайший стул. Взгляд упал на пакет с тетрадями, валявшийся на полу с прошлого вечера. С глухим раздражением она подняла его и отнесла на кухонный стол, швырнув с таким видом, будто это была не стопка детских работ, а мешок с камнями.

Затем она открыла свою сумку, чтобы достать кошелёк, и её взгляд упал на то, чего там быть не должно было — на изящную золотую подарочную ленту. Дориана нахмурилась. Она не помнила, чтобы клала этот подарок к себе в сумку. Вероятно, сделала это на автомате в кабинете, в состоянии стресса. Чувство легкой тошноты подкатило к горлу.

Она медленно, почти с отвращением, достала из сумки аккуратную коробку. Упаковка была безупречной — дорогой картон, шелковистая лента. Внутри, на чёрном бархате, лежал флакон духов. Он был красив — прозрачное стекло, сквозь которое играла золотистая жидкость, массивная блестящая крышка. Дорогая, безвкусная безделушка, купленная для того, чтобы купить её.

Сжав зубы, Дориана сняла крышку и резко поднесла флакон к носу. И тут же поморщилась, отдернув руку. Запах был омерзительным — тяжёлым, удушающе-сладким, с нотками дешёвого мускуса и чего-то ещё, что резало обоняние. Он был резким и невкусным. Прямо как и она сама в последнее время, возможно. И от этой мысли её будто ошпарило кипятком.

Внезапная, слепая ярость, копившаяся весь день, вырвалась наружу. Это была ярость на Репчикова с его масленой улыбкой, на коллег-сплетниц, на родителей, на всю эту несправедливую жизнь, и больше всего — на саму себя, за свою слабость, за свой страх, за эту безысходность.

Со сдавленным криком, вырвавшимся из самой глубины души, она с силой швырнула флакон на пол.

Хрустальный звон, оглушительный в тишине квартиры. Флакон разлетелся на сотни острых осколков. Золотистая жидкость брызнула во все стороны, растекаясь по полу липкой, душистой лужей.

И запах... Запах стал в сто раз сильнее, удушающий, всепроникающий, заполняющий собой всё пространство. Он висел в воздухе, как ядовитое облако, как материальное воплощение всего того гадкого, от чего она пыталась сбежать. Дориана стояла среди этого хаоса, тяжело дыша, смотря на осколки и лужу, и понимала, что сломала ещё одну вещь в своей жизни. И починить её было уже  невозможно.

–Ненавижу это..

В логове царил полумрак, нарушаемый лишь мерным перезвоном капель, падающих с каменного свода где-то в вышине. Воздух был густым и прохладным, пахнущим влажным камнем, пылью и легкой озоновой свежестью только что отгремевшей грозы. На огромном дубовом столе, испещренном царапинами и пятнами от воска, были разбросаны карты. Одни — пергаментные и потрескавшиеся, другие — свежие, с четкими линиями границ, но все они были испещрены алыми метками, похожими на незаживающие раны.

Над этим хаосом склонилась женщина. Её плащ, цвета самых глухих и тёмных болот, тяжелым пятном лежал на её мощных плечах. Пальцы в тонких кожаных перчатках медленно водили по одному из маршрутов, будто она могла ощутить сквозь бумагу то, что ускользало от взгляда. Эти места были прочесаны вдоль и поперек, но назойливое чувство, будто она что-то упускает, не давало ей покоя.

Внезапно воздух позади неё сгустился, завихрился и, с тихим шелестом разорвавшись, образовал портал, отливающий перламутром. Из него бесшумной поступью вышел высокий мужчина. Длинные, серебристо-белые волосы, казалось, светились в полумраке, а заостренные кончики его ушей выдавали иную природу. Его лицо скрывала широкая тёмная шляпа, а длинный чёрный плащ, словно сотканный из самой ночи, шелестел при каждом движении. 

— А, Феликс. Это ты, — выдохнула она, даже не оборачиваясь, и снова углубилась в изучение карты. Её голос был низким и слегка хриплым.

— И тебе доброго вечера, дорогая Веспи, — его бархатный голос был полон лёгкой насмешки. Он плавно обошёл стол, и его пронзительный взгляд, цвета ледниковой воды, скользнул по алым отметинам. — Знал, что ты бываешь нелюдимой, но чтобы до такой степени... Неужели кусок старого пергамента – собеседник приятнее, чем кто-нибудь... более одушевлённый? 

Женщина наконец оторвалась от карт, и её губы тронула едва заметная усмешка. Ярко-зелёные глаза, словно два отполированных малахита, сверкнули в темноте.

— Ты сегодня необычайно игрив, — заметила она, откинув голову. — Неужели твои скитания в Средоточье принесли наконец какие-то плоды?

— Полагаю, что скоро мне удастся заполучить один весьма... интересный артефакт. Пропитанный скверной до самого сердца.

— Скверна? — её брови поползли вверх. — В Средоточье? Но это...

— Невозможно? Ещё как возможно, — парировал Феликс, снимая шляпу и отбрасывая прядь волос с лица. — Каким бы мирным и серым тот мир ни казался, он тоже дышит. А где дыхание, там и эмоции. Страх, отчаяние, злоба... Лакомый пир для низших тварей.

— Ты прав, — Веспер смахнула со лба непослушную прядь тёмных волос. — В последнее время их влияние значительно усилилось даже здесь, в пограничных мирах. Кажется, они учатся просачиваться в любую щель.

— Они всегда умели влиять на иномирцев. Но ты права — их власть возросла. Особенно после того, как небожители решили удалиться от дел.

Веспер закрыла глаза, и её пальцы невольно потянулись к шее, к старому, грубому шраму, белеющему на тёмной коже. Ещё одна отметина. Ещё одно напоминание. Иногда ей казалось, что её тело — это просто ещё одна карта, испещрённая шрамами-улицами, по которым она бредёт всю жизнь.

— Боги... — она с горькой усмешкой качнула головой в сторону старого комода, заваленного фолиантами и загадочными артефактами. Рядом, покрытый слоем пыли, стоял хрустальный шар, в котором застыли мутные вихри. — Прошло столько времени с тех пор, как они...

— Я знаю, — мягко прервал её Феликс. Он положил шляпу на карту, намеренно скрыв одну из кровавых меток. — Но тебе не кажется странным подобный уход? Их сила всегда была связана с верой. Отвернуться от паствы — всё равно что перерезать себе горло. Не слишком ли... самоубийственно для бессмертных?

Он щёлкнул пальцами, и между ними вспыхнул сгусток сияющей магической энергии. Он клубился, принимая форму. И вот перед ними светловолосная девушка, сидящая за столом, с любопытством разглядывает странную монету.

— Это и есть артефакт? — Веспер сбросила капюшон, и её густые, вьющиеся волосы тёмного шоколада рассыпались по плечам.

— Без сомнений. И, представь, он наш, родной, из утраченных миров. Я был поражён, обнаружив такую реликвию в том сером мирке.

— Из наших миров? Но как? Неужели она...?

— Нет, — Феликс пристально вглядывался в мираж, и его ледяные глаза сузились. — В ней нет ни искры нашей крови. Она — дитя Средоточья, чистая, как лист бумаги. И именно это делает ситуацию столь... хрупкой.

— Что ты собираешься делать, Ликс? Она может не выдержать, — в голосе Веспер прозвучала тревога.

— Ты о монете? Или о девушке? — он усмехнулся, но, встретив её непоколебимый взгляд, вздохнул. — Моя дорогая... Мы все в той или иной мере сломаны, если копнуть поглубже. Разница лишь в том, что одни трескаются, как пережжённый фарфор. А другие... раскалываются, как алмазы, открывая новые грани и ничуть не теряя своей ценности.

— Началось, — она закатила глаза с таким видом, словно слышала это тысячу раз. — Твои философские экзерсисы ей не помогут. Если артефакт с ней уже давно, его изъятие может убить её. Или сделать её добычей для тех, кто охотится за такой силой.

— Я осознаю риски. Этот артефакт — губка, впитывающая боль и отчаяние. Если её чаша переполнится... да, конец будет незавидным. Но у меня есть план.

— И каков же он?

— А это, моя дорогая, сюрприз, — его губы растянулись в заговорщицкой улыбке. Он дунул на иллюзию, и образ девушки рассыпался на тысячи сверкающих частиц, словно догоревшая искра. — Кстати, есть вести о Фарсе? Старикашка что, совсем забыл старых друзей?

— Он проверяет места недавних нападений, — кивнула она в сторону карты. — На южных рубежах.

— Снова? Веспер, твоя вечная подозрительность загребет его в могилу раньше времени. Мы же дважды проверили те аномалии — ничего.

— Знаю. Но... у меня предчувствие. Мы упускаем что-то важное. Что-то прямо перед носом. И от этого чувства не избавиться, — она с силой скрестила руки на груди, и плащ глухо шуршал.

Феликс мягко положил руки на её напряжённые плечи и начал разминать застывшие мышцы. Его прикосновения были удивительно нежными для такого холодного человека.

— Ну-ну, хватит на сегодня. Дай себе передышку. А я, по нашей старой дружбе, заварю тебе той лесной настойки, от которой ты таешь, как весенний снег. У тебя же закончилась, я угадал?

Веспер не смогла сдержать короткого смешка. Этот всезнайка всегда умел найти к ней подход.

— Ты, как всегда, прав. Чтоб тебя, — пробормотала она, но в её ворчании не было и капли злобы. Лишь смиренная усталость и та странная смесь заботы и подчинения, что рождается лишь между теми, кто прошёл плечом к плечу через огонь и тьму.