ВЕСТАЛКА. История запретной страсти

Я признаюсь, я новой твоей оказался добычей,

                                                       Я побеждён, я к тебе руки простёр, Купидон.

                                                                             Овидий. Любовные элегии

1

То утро апрельских ид* во второе консульство Тиберия, пасынка императора* Октавиана Августа, выдалось удивительно тёплым, лучезарно-тихим.

Народ, прибывавший из всех кварталов Вечного города, ещё до рассвета начал собираться на огибавшей Капитолий Яремной улице, чтобы затем оттуда двинуться в сторону Мамертинской тюрьмы.

Эта тюрьма, построенная четвёртым из царей Анком Марцием в устрашение дерзости преступников, находилась у подножия Капитолийского холма, между Курией и храмом Согласия. Тюремное заключение как мера наказания в Риме ещё не применялось, и в Carcer Mamertinus преступников либо пытали, либо приводили в исполнение вынесенный им смертный приговор. Приговорённых к смерти спускали в подземное отделение тюрьмы – Туллиан, из которого был только один выход – на ужасную Тарпейскую скалу. Если приговор был приведён в исполнение в помещении тюрьмы, то тела казнённых стаскивали крючьями к Тибру по спуску, получившему в народе название «Лестница рыданий».

Ремесленники, торговцы, менялы, отпущенники и прочие представители городского плебса продолжали двигаться по улицам нескончаемой чередой. Время от времени толпа расступалась, давая дорогу богато убранным носилкам, в которых по городу обыкновенно перемещались знатные женщины, сенаторы и всадники*.

Когда солнце залило своим ярким светом улицы и площади Рима, над толпою пронёсся гул: «Идут! Идут!». Вскоре и вправду показался отряд легионеров, во главе которого шёл офицер из окружения городского префекта*. Оттесняя толпу, солдаты сопровождали осуждённого. Люди вытянулись по обеим сторонам дороги, и каждый старался устроиться так, чтобы видеть того, кому в этот день, на закате, предстояло умереть.

Глядя на осуждённого, многие мужчины сжимали кулаки и посылали ему проклятия; женщины же вели себя иначе. Одни из них горестно вздыхали или тайком вытирали слёзы; другие сокрушались о том, что природа несправедливо наделила такую редкую божественную красоту низкими и пагубными пороками.

В оправдание всеобщего любопытства следует упомянуть, что о человеке, чей короткий, но бурный жизненный путь должен был закончиться в подземелье Мамертинской тюрьмы, рассказывали необыкновенные вещи. Говорили, что несмотря на свой юный возраст он достиг совершенства в искусстве любви, что из-за него жёны забывали своих мужей и девицы на выданье – своих женихов, что его любовницы, которых он потом бросал, проводили остаток своих дней в унынии и одиночестве или же предавались безоглядному распутству.

Когда слухи об этом человеке достигли императорского дворца, Август был вне себя от гнева: никто до этих пор не пренебрегал его законами о прелюбодеянии столь открыто и дерзко. Последней каплей, переполнившей чашу терпения императора, была потрясшая горожан история дочери ремесленника. Знаменитый обольститель, которому не могли противиться самые гордые женщины, был уверен, что девушка, привлёкшая его внимание своей красотой, не устоит перед его обаянием. Но он ошибся. Воля его встретила в сердце этого юного создания, почти ребёнка, непобедимое сопротивление. Однако молодой красавец не терял надежд, и его домогательства становились с каждым разом упорней. Помимо своей воли он довёл девушку до отчаянного положения и подтолкнул её к гибели – она наложила на себя руки. Императорские судьи постарались сделать так, чтобы это дело стало громким и возмутило не только горожан, но и жителей окрестных селений. И уже ни денежные откупы, ни заступничество богатых родственников не помогли покорителю женских сердец избежать справедливого наказания. Когда двенадцать назначенных по жребию горожан в один голос вынесли вердикт: «Виновен», он понял, что сама Немесида занесла над ним свой карающий меч.

Сделав несколько шагов, Деций Блоссий (так звали осуждённого), вдруг остановился. Вскинув голову, он пристально всмотрелся в толпу, будто хотел кого-то в ней отыскать.

Женщины, наслышанные о славе искусителя, но никогда не видевшие его самого, не сводили с него восхищённых глаз, любуясь его исключительной красотой.

У Деция Блоссия были гармоничные точёные черты лица, которые встречались разве что в мраморных ликах богов; цвет кожи нежный и свежий, как у младенца; золотистые вьющиеся волосы, мягкие, как шёлк; глаза, хоть и небольшие, но в них можно было утонуть как в море – такой бездонной казалась их синева. Все эти внешние достоинства дополняли высокий рост, фигура атлета, благородная осанка и лёгкая пружинистая походка.

Не обращая внимания на тысячи устремлённых на него взглядов, Деций Блоссий продолжал всматриваться в толпу. Но вот лицо его просветлело, глаза озарились радостью – он увидел того, кого искал.

Расталкивая любопытных, к осуждённому пробирался какой-то мужчина в белой тунике, поверх которой был накинут тёмный паллий*. Складки одежды не скрывали, но подчёркивали линии его сильного тренированного тела, точно отлитого из бронзы, ибо таким был цвет его кожи. Строго говоря, мужчину вряд ли можно было назвать красивым: у него были грубоватые черты лица и крутой волевой подбородок. Однако лицо это было открытое, мужественное и дышало здоровьем и страстью; смелым и дерзким был взгляд его чёрных глубоких, как бездна Тартара*, глаз; тёмно-каштановые волосы, волной поднимавшиеся над высоким загорелым лбом, украшали гордую крепко посаженную голову. Ничто в облике этого человека не выдавало его родства с осуждённым, и всё же они были родными братьями. Разительное отличие в их внешности объяснялось тем, что старший из братьев Блоссиев, Марк, унаследовал черты отца, в младшем же, Деции, природа с точностью копии повторила черты их матери.

Сказав что-то старшему офицеру стражи, Марк Блоссий приблизился к осуждённому и заключил его в свои крепкие объятия. Затем, продолжая держать брата за плечи, он отстранил его от себя и посмотрел в его прекрасные синие глаза долгим ласковым взглядом.

Наступила тишина.

И только когда на бледном лице Деция Блоссия появилась слабая улыбка, кто-то крикнул в толпе:

- Смерть Блоссию!

Кое-где в толпе подхватили этот крик, и голоса, сливаясь, превратились в рёв.

Марк взял брата за руку, будто собирался увести его с собой, но тут же разжал пальцы. Офицер конвоя встал между братьями, и один из них замер на месте, а другой продолжил свой печальный путь.

Вдруг все умолкли. Ярость толпы перешла в настороженность. Со стороны Форума двигалась какая-то процессия, которую возглавлял ликтор* со всеми знаками отличия. Люди расступились, почтительно склонив головы и потупив взоры. За ликтором следовали молодые женщины в одинаковых белых туниках, с повязками на головах. То были жрицы Весты - римской богини священного домашнего и общегражданского очага.

По преданию, царь Нума Помпилий посвятил в весталки четырёх дев, впоследствии Сервий прибавил к ним ещё двух – так это число и осталось без изменений. Жрицами Весты становились девочки в возрасте от шести до десяти лет, без физических недостатков, принадлежавшие к аристократическим родам. Весталки давали обет целомудрия, которого должны были придерживаться в течение тридцати лет – таким был срок их пребывания на службе богине. В первые десять лет их учили тому, что они должны были делать; в другие десять лет они применяли к делу свои познания; в последние десять лет – сами учили других. После этого они могли избирать себе новый образ жизни, не имевший ничего общего с жизнью жрицы, и даже выходить замуж. Но если во время службы в храме жрица нарушала обет целомудрия, её живьём зарывали в землю. Чтобы весталки ведали храмовыми делами безотлучно, Нума назначил им жалование от казны и дал им общее уважение и неприкосновенность. А также наделил их большими преимуществами – они могли располагать своей собственностью, не прибегая к помощи попечителей, на суде могли давать показания без присяги, могли спасти осуждённых на казнь.

Когда обе процессии, двигавшиеся навстречу друг другу между рядами горожан, поравнялись, по толпе пробежал трепет. Все поняли, что сейчас должно произойти нечто важное.

Марк Блоссий устремил на весталок полный мольбы и надежды взгляд – настолько выразительный, что не нужны были ни слова, ни жесты. В глазах одной из них, хрупкой и такой светлой, словно она светилась изнутри, к великой радости Марка, читалось сострадание.

- Покайся, несчастный, и возрадуйся, ибо ты – прощён, - молвила жрица и ласково, почти по-матерински улыбнулась осуждённому.

- Богам угодно сохранить тебе жизнь, - тихим голосом прибавила её подруга и также подняла на Деция глаза, красота которых не могла не восхитить его.

А Марк Блоссий уже был очарован юной девой. Мгновения хватило на то, чтобы он увидел и оценил её: и божественную линию плеч, и изящные очертания рук, и нежную, отливающую перламутром кожу, и полную очарования фигуру. У жрицы были серо-голубые глаза чудесного выражения, чёрные как смоль брови и ресницы, мягко очерченный подбородок и розовые, точно цвет шиповника, пухлые губы. Иссиня-чёрные волнистые волосы были высоко зачёсаны и перехвачены белой повязкой, только выбившаяся из причёски прядь лежала на точёной шее лёгким облачком. Длинная туника обрисовывала гибкий стан и округлость груди. На вид ей было не более двадцати лет.

- Воля богов здесь ни причём, - вместо брата ответил Марк, глядя на темноволосую весталку прямым и дерзким взглядом. – Лишь благодаря вашему, о светлые девы, вмешательству, мой брат смог избежать уготованной ему скорбной участи.

С этими словами он отступил в сторону, пропуская жреческую процессию, и в глубоком почтении склонил голову. Едва весталки прошествовали мимо него, как тишину нарушил радостный возглас: «Свободен!» - и в тот же миг братья Блоссии бросились в объятия друг к другу.

Толпа издала протяжный вздох. Отчасти это означало, что напряжение ослабло, отчасти – что люди были разочарованы, не получив обещанного зрелища. Постепенно народ, заполнявший Яремную улицу, стал медленно расходиться.

Жизнь в Риме пошла своим привычным чередом. Словно в тот день ничего не произошло...

И всё же, тот день изменил судьбы многих людей, а для некоторых из них стал поистине роковым...

Иды – середина месяца.

Император – во времена Республики почётное звание, которое давалось военачальнику, одержавшему серьёзную победу над врагом. Будучи фактически единоличным правителем государства, Октавиан довольствовался положением принцепса, т.е. «первого среди граждан», а также ежегодным избранием его консулом. После 23 г. до н.э. он предпочёл сменить консульство на «империум майюс проконсуларе» - высшую проконсульскую власть, связанную с верховным командованием над всеми войсками страны. Здесь и далее в романе по отношению к Августу как единовластному правителю государства будет употреблятся титул императора.

Всадники – второе после сенаторов цензовое сословие, развившееся позднее в рим.денежную аристократию. Его название связано с тем, что длительное время из этого сословия рекрутировалась конница, служба в которой требовала высокого имущественного положения.

Префект – титул высших должностных лиц в армии и на гражданской службе.

Тартар – мрачная бездна в глубине земли; считается нижней частью преисподней.

Ликторы – должностные лица при высших магистратах и некоторых жрецах.

Комната, где сейчас находились две женщины, была расположена рядом с перистилем – внутренним двориком с мраморным бассейном, обсаженным лилиями и анемонами, и увитыми плющом колоннами. Перистиль и смежную с ним комнату разделяла плотная занавесь, украшенная пёстрой тесьмой. Эта комната называлась конклавом; в нём хозяйка дома обычно либо уединялась для чтения, либо принимала близких друзей. Стены конклава были задрапированы сарранским багрянцем, красивыми фалдами спускавшимся с потолка до самого пола. Здесь не было другой мебели, кроме ложа с одной спинкой, на котором лежали пуховые подушки в чехлах из белого с пурпурной каймой шёлка, скамьи, покрытой таким же шёлком, и бронзовой лари, на крышке которой был выгравирован эпизод похищения сабинянок (1). Убранство комнаты дополнял великолепный золотой светильник в виде роскошной розы среди листьев. Пропитанный благовонными маслами фитиль разливал в воздухе сладкий восточный аромат.

На ложе полулежала женщина в светлом пеплуме (2) из косской ткани, очень изящная, с тонкими чертами лица, с большими чёрными глазами и тёмно-русыми тщательно причёсанными волосами. Это была вдова Гнея Альбия, погибшего в войне, которую Август вёл с альпийскими племенами винделиков и салассов.

Напротив хозяйки дома сидела привлекательная блондинка, богатое одеяние которой дополняли драгоценные украшения; жестикулируя белыми, как паросский мрамор, руками, она оживлённо рассказывала подруге о том, что ей довелось увидеть на Яремной улице два дня назад.

- Знаешь, Кальпурния, твоя родственница держалась с таким достоинством, как если бы она была сама Virgo magna (3), - с улыбкой заметила белокурая рассказчица, подытожив свои наблюдения.

- Ты напрасно насмехаешься над ней, дорогая Цезония, - с задумчивым видом отозвалась хозяйка конклава. – Вот увидишь, Альбия непременно получит этот титул: ведь в храме Весты нет жрицы, которая была бы в учении усердней и прилежней её. К тому же, насколько мне известно, именно ей благоволит Великая дева.

- Возможно, твоему, милая Кальпурния, пророчеству суждено сбыться. Альбия и вправду всей душой предана тому делу, которому посвятила лучшие годы своей жизни. Но я бы точно не хотела оказаться на её месте. Как, должно быть, мучительно хранить верность Весте, следуя обету девства, когда взгляды встречных мужчин так волнуют, обещая страстные ласки и жаркие ночи любви!

- Порою я тоже жалею об участи Альбии, - со вздохом вставила Кальпурния. - Она так юна и прелестна, в ней чувствуется нечто такое, чего недостаёт даже некоторым искусницам из стана Амура. Не каждой гетере удаётся овладеть тем, чем Альбию одарила сама природа...

На миг обе женщины умолкли.

- А знаешь, о чём я подумала? – снова заговорила Кальпурния, устремив на гостью свои огненно-чёрные глаза. – Если бы Альбия не избрала жребий весталки, она была бы для нас опасной соперницей. Ей, с её яркой внешностью и несомненной чувственностью, ничего бы не стоило склонять мужчин к своим ногам. Перед ней не устояли бы даже самые искушённые волокиты.

- Пожалуй, - не раздумывая, кивнула в ответ Цезония. И вдруг оживилась, защебетала увлечённо: - Ах, Кальпурния, я же не сказала тебе о том, что в тот день мне удалось увидеть другого Блоссия!

- Ты видела Марка?! – воскликнула Кальпурния, приподнимаясь.

- О да! И клянусь Венерой, он не произвёл на меня впечатления: его совсем нельзя назвать красавцем. Несомненно, Деций в сравнении с братом вполне заслуженно выигрывает. Ведь он – истинный Аполлон, тогда как Марк...

Хозяйка дома прервала речь Цезонии громким стоном и приложила руку ко лбу, будто у неё внезапно разболелась голова.

- Ах, прости, дорогая! – засмущалась Цезония. – Я совсем забыла, какие мучительные воспоминания вызывает у тебя имя порочного Деция! Обещаю впредь не произносить его в твоём присутствии.

Молодая вдова махнула рукой:

- Не беспокойся: я почти забыла о нём. Хотя, признаюсь, больше всего на свете мне бы хотелось, чтобы его казнили.

- Ещё недавно ты ужаснулась бы только от одной мысли об этом! – откровенно изумилась Цезония.

Кальпурния точно в изнеможении откинулась на подушки и прикрыла глаза.

- Тогда я была ослеплена любовью к Децию, - тихим голосом, в котором звучали боль и страдание, проговорила она, - он безраздельно владел моим сердцем, моими мыслями и моим телом. Но всё переменилось после того, как он унизил меня... оскорбил своей ложью и неверностью. Теперь я ненавижу и презираю его.

- Это от отчаяния, милая Кальпурния, - попыталась утешить подругу Цезония. Но было ясно, что в этот миг её занимали другие мысли. – Хочу всё же поговорить с тобой о Марке Блоссие. Мне кажется странным, что о нём говорят, будто он повелевает женскими сердцами, при этом не гонясь за славой обольстителя.

- Тем не менее эти слухи правдивы, - с серьёзным видом ответила Кальпурния, снова выпрямляясь; глаза у неё заблестели. – Марк не стремится нажить себе славу, подобную той, которая тешит самолюбие его брата, но о нём много говорят его женщины. Стан возлюбленных Марка не так многочислен, зато отборен. Ни одна из них не похожа на предыдущую: в каждой он находит что-то особенное, присущее только ей одной. Чтобы понравиться Марку Блоссию, нужно, помимо замечательной наружности, обладать также другими достоинствами. Деций же неразборчив в выборе любовниц: достаточно обладать привлекательной внешностью, чтобы приглянуться ему. Наверное, каждая третья римлянка из тех, кого называют красавицами, хотя бы раз побывала в постели этого распутника. Как ни прискорбно это признавать, но в их числе оказалась и я...

Вздохнув, Кальпурния умолкла на какое-то время, а потом продолжила, медленно произнося слова:

- Да, Деция называют Аполлоном, сошедшим на римскую землю в образе смертного мужчины; да, он божествен в любви и приятен в беседе... Он увлекает – и любая победа достаётся ему легко и быстро; если же с первого раза не удаётся добиться желаемого, он дерзостью и открытым приступом берёт любую крепость. Он тщеславен и самолюбив – о, мне ли не знать об этом! – слава о его похождениях ласкает ему слух и эта же слава ведёт к его ногам всё новые жертвы. Женщины видят в его красоте воплощение своих грёз - и, ничего не зная о нём самом, покоряются ему. Но Деций жесток в любви, и женщины для него – как сосуд, из которого можно только извлекать наслаждения, ничего не давая взамен. Походя он опустошает этот сосуд и так же походя разбивает его. А Марк...

Кальпурния выдержала паузу и, улыбнувшись чему-то, обратилась к гостье, которая словно застыла, устремив на неё внимательный взгляд.

- Скажи, часто ли приходилось тебе встречать мужчин, внушающих любовь не своей редкой красотой, а исключительно личным обаянием? мужчин, подверженных самым бурным страстям, но при этом умеющих сдерживать их в своей груди? мужчин, которые были бы непроницаемы для любопытных женских глаз и которые сами могли бы без труда читать в сердцах женщин? Знавала ли ты мужчину, один лишь взгляд которого вызывал в тебе желание немедленно отдаться ему? Поистине, только такой мужчина способен разбудить в женщине страсти, о которых она сама прежде не подозревала, только такой мужчина может подарить женщине счастье в любви... Поверь мне, Цезония, восхваляемый тобой Деций не стоит и мизинца своего брата.

- Я начинаю думать, уж не влюбилась ли ты в Марка Блоссия? – Цезония лукаво прищурила глаза.

- Влюбилась? – слегка смутившись переспросила Кальпурния. И с заметной досадой в голосе призналась: - Когда-то я пыталась привлечь к себе внимание Марка, но он, увы, остался равнодушен и к моему кокетству, и к моим, как мне казалось, остроумным беседам с ним.

- Невероятно! – воскликнула Цезония, умело изображая негодование. – Такая женщина, как ты, не может не заинтересовать мужчину, какими бы требовательными ни были его запросы!

Они могли бы ещё долго говорить на эту тему, но тут в конклав вошла та, чьё имя упоминалось в начале беседы.

- Привет тебе, Кальпурния, и тебе, Цезония. Пусть Эскулап дарует вам здоровье, Фортуна – удачу, а Веста – домашний покой, - произнесла девушка нежным мелодичным голосом и, поцеловав хозяйку дома, присела рядом с её белокурой гостьей.

- Рада видеть тебя, милая моя Альбия, - отозвалась Кальпурния с ласковой улыбкой.

- Твой гонец сказал мне, что ты хотела увидеться со мной, как только я вернусь из храма. Что-нибудь случилось? Говори же, я слушаю тебя.

Чудесные глаза Альбии остановились на той, которая не так давно была женой её любимого брата.

- Ты, верно, уже слышала о том, что через десять дней состоится освящение театра Марцелла, - начала отвечать Кальпурния. – Там будет присутствовать сам Август и весь императорский дом. Я уверена, Цезарь устроит грандиозное зрелище, которое не скоро забудется.

- Да, у нас в храме что-то говорили об этом. Но я не понимаю, чем мне это может быть интересно? – удивилась Альбия.

- Я знаю, что ты не любишь бывать в цирке и на ипподроме, знаю, что ты не переносишь вида крови и что тебе нет никакого дела до того, какая партия выиграет в скачках. Я помню также и то, что шумному застолью ты предпочитаешь гордое уединение. И всё же несмотря на это я хочу предложить тебе, пользуясь случаем, появиться наконец в обществе.

- Ты правда очень хочешь, чтобы я непременно присутствовала при освящении театра? – строгим голосом спросила Альбия, сдвинув брови.

- Ах, дитя, я уже читаю отказ в твоих глазах! – расстроилась Кальпурния. – Но ты не торопись с ответом...

- К чему этот разговор? – вмешалась в беседу Цезония. – Ведь Альбия не имеет права пренебречь приказом императора. Насколько мне известно, Август повелел всем жреческим коллегиям своим присутствием отметить это событие.

- Поверь, милая Альбия, пребывание среди людей во время такого великолепного праздника принесёт тебе много радости, - с новым порывом подхватила Кальпурния.

Она приподнялась и, подавшись в сторону весталки, дотронулась до её руки, покоившейся на покрывале, словно лепесток лилии.

- Стены храма твоей богини закрывают от тебя красоту и многоликость мира. Тебе восемнадцать, но скажи, что видела ты в жизни?

Альбия ответила сразу, ни на мгновение не задумываясь, как будто была готова к такому вопросу:

- Девять лет назад жребий определил мою судьбу, и, скажу откровенно, меня устраивает тот образ жизни, который я веду. Я счастлива тем, что служу древнему культу Весты и что служением своим приношу пользу отечеству и согражданам. Я счастлива тем, что, оберегаемая надёжными стенами земной обители богини, могу сохранять свои мысли чистыми и оставаться свободной от тех желаний, что ведут человека к порокам и саморазрушению. Меня вовсе не прельщает тот мир, в котором живёшь ты, Кальпурния.

- Но жить без чувств, без страстей? – ахнув, удивилась Цезония.

- С высшими помыслами и чистой душой, - твёрдо ответила ей Альбия.

- Я предпочла бы умереть молодой от порочной любви, нежели прожить долгую жизнь, сохраняя душу чистой, но никому не нужной! – вскричала Цезония, театрально взмахнув руками.

- У каждого свой жребий, - рассудительно заметила весталка.

- Да! И я счастлива своим, зная, что в нашей короткой жизни только любовь к мужчине даёт женщине истинное счастье, - не унималась Цезония.

- Только любовь к бессмертным богам и к своему отечеству делает людей по-настоящему счастливыми, - возразила Альбия и медленно поднялась.

Прекрасная, исполненная гармонии, она напоминала одно из божественных мраморных творений Праксителя (4), и только лицо её, с волнующими чертами и чувственным ртом, дышало какой-то вполне земной, женской страстью.

- Ты говоришь о любви священной, - снова подала голос Кальпурния. – Но ведь в жизни каждого человека должна быть не только она. Неужели любовь к родителям, к близким людям ничего для тебя не значит?

- Мне такая любовь неведома, - с тихой грустью ответила Альбия, опустив ресницы. – Я любила брата, но это чувство ничего не значило в сравнении с тем, что я испытываю к великому учению Весты. Были родители, был брат – но они ушли, ушли навсегда; боги же вечны. В вере в них, в их могуществе и мудрости заключается истинный смысл бытия и счастье человеческой жизни.

- Ты губишь себя, Альбия, - сказала Кальпурния, выслушав весталку; по лицу её пробежала тень досады. – Свою юность, свою красоту ты приносишь в жертву придуманным идеалам.

В этот раз весталка ничего не ответила; выражение её глаз осталось непроницаемым.

- Пусть каждая из нас следует тому пути, какой избрала для себя, - желая покончить с бессмысленным спором, пожелала Цезония, -  и пусть Фортуна сопутствует всем нам. Vale Albia!

- Vale!*

 (1) Похищение сабинянок – согласно легенде, в недавно основанный Рим, где была нехватка женщин, Ромул пригласил на игры соседних сабинян вместе с их семьями. Похищение незамужних сабинянок послужило причиной войны. Позже сабиняне переселились в Рим.

  (2) Пеплум – просторное женское платье из тонкой ткани.

  (3) Virgo magna (лат. «Великая дева») – титул старшей весталки.

  (4) Пракситель (сер. 4 в. до н.э.) – выдающийся греческий скульптор, мастер изображений богов и людей; в образе Афродиты Книдской создал одну из первых скульптур обнажённой богини любви.

  (5) Vale (лат.) – традиционная формула при расставании.

Следуя примеру Юлия Цезаря, император Август стремился превратить Рим в красивый мраморный город, настоящую столицу мира. В подражание построенному предыдущим правителем Форуму появился Форум Августа: вместе с храмом Марса-Мстителя, воздвигнутого в честь победы Октавиана и Антония при Филиппах (1), он образовал новый архитектурный комплекс. Перед храмом поставили статуи древних героев Рима, призванные напоминать гражданам о величии государства. На Палатине, близ дома, где жил сам император, был возведён великолепный храм Аполлона, который, как полагал Август, помог ему в битве при мысе Акций (2). Кроме того, Рим украсило беломраморное святилище божественного Юлия; рядом с общественными банями, построенными под руководством Марка Випсания Агриппы, поднялось грандиозное здание храма Юпитера – Пантеон.

Новый каменный театр, названный в честь Гая Клавдия Марцелла, скончавшегося к тому времени мужа Октавии, сестры Августа, был построен над Тибром на месте разрушенных жилых домов. При его строительстве впервые была применена двухэтажная колоннада; театр вмещал тридцать тысяч зрителей.

Был полдень, когда перед главным входом в театр Марцелла начала собираться толпа. Между колоннами криптопортика (3) прохаживались сенаторы в тогах с широкой пурпурной каймой, всадники в тогах с узкой полосой и в цветных туниках, матроны (4) в пеплумах и столах (5), вольноотпущенники (6), актёры, ремесленники и прочий люд. Под сводами галереи эхом разносились возгласы клиентов, повсюду сопровождавших своих патронов (7). Постепенно нарастал похожий на гул вулкана шум голосов, и вскоре в помещении театра уже не было ни одного свободного места.

Зрители, которые в прежние времена сидели беспорядочно, ныне, при Августе, занимали места в установленном им самим порядке. Послам свободных и союзных народов император запретил садиться в орхестре (8), так как обнаружилось, что среди них были вольноотпущенники. Среди простого народа были отведены особые места для женатых людей, отдельный клин – для несовершеннолетних, соседний с ним – для их наставников. Женщины должны были сидеть на самых верхних рядах, хотя по старому обычаю они садились вместе с мужчинами. Отдельные места напротив преторского кресла были предоставлены девственным весталкам.

Ряд, в котором находились жрицы Весты, напоминал полосу ослепительно-белого снега. Альбия сидела по правую руку от старшей весталки и не сводила восторженных глаз с императорской ложи. Ещё бы! Ведь до этого ей ни разу не приходилось видеть того, кто правит миром, так близко.

Октавиан Август был уже немолод, но сохранял удивительную привлекательность. Возраст лишь слегка посеребрил его рыжеватые, чуть вьющиеся волосы, уложенные и напомаженные искусным цирюльником. Лицо его было спокойным и ясным, глаза – светлые и блестящие. Август любил, чтобы в его глазах чудилась некая божественная сила, и бывал доволен, когда под его пристальным взором собеседник опускал глаза, словно от сияния солнца. «Мы верим: в небе гром посылающий царь богов Юпитер; здесь же причисляется к богам наш Август», - писал поэт Гораций. Император, невозмутимый и величественный в своём пурпурном одеянии, казался богоподобным – таким, как его изображали в скульптурных портретах.

Рядом с ним восседала его жена Ливия, удочерённая семьёй Юлиев и под именем Юлии Августы провозглашённая соправительницей. По обе стороны от царствующих супругов располагались придворные сановники, сенаторы, военачальники – словом, всё, что было в Риме знатного и богатого.

Сидевшие позади весталок зрители громко разговаривали и смеялись, и только когда префект города подал знак для начала представления, наступила долгожданная для Альбии тишина. Теперь все ждали, когда император откроет праздник освящения театра.

Неожиданно случилось страшное: у консульского кресла, в котором сидел Август, разошлись крепления – и «божественный» упал навзничь как простой смертный. Оглушительное «А-а-а!», вырвавшееся из тысячи глоток, потрясло амфитеатр. К императору устремились его рабы и солдаты из его личной охраны. Августу помогли подняться, и народ, видя его живым и невредимым, облегчённо вздохнул. Но едва император подал знак к началу представления, как среди зрителей началось смятение: многим из них показалось, что рушится амфитеатр. Люди вскакивали со своих мест и бежали к лестницам, стремясь поскорее выбраться наружу. Бегущие заполнили проходы; одни теснили других; тех, кто замешкался, сбивали с ног; отовсюду неслись возгласы и ругательства.

Пинария – старшая весталка – схватила Альбию за руку и потащила за собой к проходу. Едва они оказались на ступеньках лестницы, как раздался страшный треск. Оказалось, что в самом верхнем, недостроенном ряду деревянные скамьи, поставленные вместо каменных, были сломаны бегущими людьми. Этот звук нагнал на толпу ещё больше страха – теперь зрители с верхних рядов амфитеатра сбегали по лестнице, подобно стремительно несущимся потокам водопада.

Увлекаемая Пинарией, Альбия бежала к выходу из театра. В глазах у неё рябило от вида испуганных лиц, раскрытых в крике ртов и вытянутых рук. Неожиданно кто-то сильно толкнул её в спину, а в следующее мгновение несущийся поток оттеснил её от Пинарии. У девушки не было сил противиться тому бешеному натиску охваченной паникой толпы, который грозил сбить её с ног, смять и растоптать.

Глаза Альбии наполнились слезами. Впервые в жизни она почувствовала себя настолько слабой и беззащитной, что готова была разрыдаться от отчаяния. Со всех сторон её толкали и притесняли, и она казалась себе соломинкой, попавшей в водоворот. И вдруг словно спасительное течение подхватило её и подняло на гребень волны.

Альбия не сразу поняла, что её держат чьи-то сильные руки. Повернув голову, она обратила к человеку, нёсшему её на руках, своё прекрасное, сразу вспыхнувшее румянцем смущения лицо и проговорила тихим голосом:

- Благодарю тебя, мой спаситель.

Он ничего не ответил и только как-то загадочно улыбнулся ей.

На мгновение их взгляды скрестились, и весталку словно опалило огнём. Странное и непривычное чувство испугало её, заставило её сердце забиться сильнее. Пытаясь избавиться от этих неожиданных ощущений и чувствуя необходимость сказать ещё что-то, Альбия произнесла уже громче:

- Да покровительствуют тебе боги и да пребудет в мире твой дом.

На этот раз благородный незнакомец ответил ей:

- Боги покровительствуют мне больше, чем кому-либо из смертных, раз они дарят мне эту счастливую возможность так близко видеть прекраснейшую из дев.

И снова странный трепет охватил тело Альбии, когда она услышала эти слова, произнесённые немного глуховатым, будто обволакивающим слух голосом. Она никак не могла сообразить, что ей следует делать дальше, что сказать, как себя вести.

Между тем движение в театре постепенно прекратилось. Сам император, поняв, что не сможет унять и образумить охваченных смятением людей, сошёл со своего места и сел в той части амфитеатра, которая казалась особенно опасной. Следуя примеру Августа, зрители стали возвращаться на свои места.

Альбия не успела увидеть, куда скрылся её таинственный спаситель: осторожно поставив её на ноги, он исчез так же неожиданно, как и появился. Как-то незаметно девушка снова оказалась среди своих подруг, которых привела с собой старшая весталка, и все вместе они заняли свои прежние места в амфитеатре.

В тот день в новом театре ставили мимы знаменитого поэта-мимографа Публия Сира. Актёры играли в таких забавных комических масках, что уже один их вид вызывал у зрителей смех. Не смеялась, наверное, только  Альбия. Она не видела того, что происходило на просцении (9) и чем теперь было поглощено внимание публики: перед глазами у неё всё ещё стоял образ загадочного незнакомца.

Представление окончилось на закате дня, когда последние лучи солнца скользили по мрамору колонн, и длинные тени ложились на гладкие каменные плиты.

Альбия попрощалась со своими подругами, с помощью раба села в закрытый паланкин (10) и отправилась к своему дому, который находился на южном склоне Капитолийского холма. С Аполлоновой улицы гиганты-нумидийцы, нёсшие паланкин, повернули на Римский Форум, через который лежал кратчайший путь к дому Альбии.

В погожие дни на Форуме толпился праздный люд. Под портиками и арками многочисленных базилик и храмов горожане собирались в группы, чтобы рассказать и послушать новости или просто поглазеть на прохожих, среди которых попадались известные особы. Как раз закончилась раздача тессеров (11) у театра Марцелла, и людской поток устремился к Форуму.

«До чего же мне противна эта мирская суета, - думала Альбия, глядя на Форум из-за приподнятой занавески паланкина. – Как живут эти люди, о чём думают и что говорят? Пустой суетный мир... Их развлечения, наряды, слова – всё мишура, которой они пытаются прикрыть своё жалкое бесцельное существование...»

Шум толпы постепенно отдалялся – паланкин Альбии миновал Форум и вскоре оказался у её дома.

Сойдя с паланкина, Альбия накинула на голову покрывало из тонкого голубого шёлка, и оно скрыло от любопытных взоров её роскошные волосы того иссиня-чёрного цвета, представление о котором может дать лишь вороново крыло.

Неожиданно у портика своего дома Альбия увидела недавнего загадочного незнакомца – тот словно поджидал её и теперь не сводил с неё пристального взора. Альбию охватило необъяснимое волнение, и она почувствовала резкий толчок в груди.

Возможно, ей всего лишь почудилось, но глаза мужчины будто пытались о чём-то ей рассказать, открыть ей какую-то глубокую, древнюю и вечную, как мир, тайну. Едва Альбия ощутила на себе притягательную властную силу этого взгляда, как его странный обладатель тут же скрылся из виду.

(1)  Победа Октавиана и Антония при Филиппах (42 г. до н.э.) – в ходе этого сражения войска Брута и Кассия, убийц Юлия Цезаря, потерпели сокрушительное поражение.

(2)  Битва при мысе Акций (31 г. до н.э.) – флот Октавиана под командованием Агриппы разбил мор. силы Антония и его союзницы егип. царицы Клеопатры, что решило спор о единовластии в Римской державе в пользу Октавиана.

(3)  Криптопортик – крытая галерея.

(4)  Матрона – так называли замужнюю женщину.

(5)  Стола – длинное просторное платье римской матроны.

(6)  Вольноотпущенники – рабы, отпущенные на волю актом освобождения; во мн. случаях они по-прежнему были обязаны служить своим патронам. Иногда поднимались до высоких постов в государстве (в императорском управлении и придворной службе).

(7)  Патрон (от лат. pater – «отец») – в римском обществе защитник и покровитель, чьи отношения с подзащитными – вольноотпущенниками и клиентами – осмысливались как патриархальные.

(8)  Орхестра – площадка для исполнения хоровых песен, находившаяся в театре между скамьями для зрителей и сценой.

(9)  Просцений – площадка для игры актёров, находившаяся перед сценой.

(10)       Паланкин – носилки в форме кресла или ложа.

(11)       Тессеры – медные жетоны, дающие право на вход в цирк или театр.

«Кампания – область, прекраснейшая не только в Италии, но и во всём мире: нигде нет более мягкого климата; здесь дважды в год расцветают цветы; нигде нет более плодородной земли... нигде нет более гостеприимного моря», - писал римский историк Анний Флор. С ним нельзя было не согласиться, хотя бы однажды побывав в восхваляемом им крае.

История Кампании была богата войнами: щедрые земли и близость моря притягивали к ней взоры разных племён и народов. За два столетия до основания Рима Кампания была колонизована греками, затем её захватили этруски, основавшие город Вольтурн, великолепию которого завидовал даже утопавший в роскоши Карфаген. Со временем под влиянием мягкого климата  этруски утратили былое могущество и не смогли отразить набеги своих воинственных соседей – горцев самнитов. Так Кампания подпала под власть Самния. Напав однажды ночью на жителей Вольтурна, самниты перебили их, а город назвали по имени своего предводителя Капия. Во время Пунических войн Капуя и часть кампанских городов стояли на стороне Ганнибала, однако с его поражением закатилась также звезда Капуи. Город оказался в руках своих бывших союзников в борьбе против самнитов – римлян. Горожан постигла печальная участь: одни из них были убиты, другие – изгнаны. Капую заселили колонистами – верными сторонниками Рима, а капуанские земли были объявлены ager publicus, общественными землями.

Прошли годы. В период диктатуры Суллы Капуя – столица Кампании – вернула своё былое благоденствие и стала центром производства бронзы, серебра, мебели и ароматических масел, которыми снабжала всю Италию. Город опоясывали прочные стены, а своим внешним видом он мог соперничать с гордо возвышавшимся на семи холмах Римом. Грандиозные амфитеатры, храмы, бани, роскошные виллы отличали Капую от других кампанских городов. Возведением новых величественных построек было отмечено и правление Августа, который часто отдыхал в Кампании – на взморье или островах. Во времена Империи за Кампанией прочно укрепился статус модного курорта.

Огромная вилла, расположенная на живописном холме вблизи лагуны, славилась на всю Кампанию своим великолепием. К ней вела аллея из островерхих кипарисов, напоминавшая тенистый коридор. С обеих сторон к аллее террасами спускался зелёный ковёр сада, в котором благоухали розы, глицинии, лилии и нарциссы. В тени миндальных деревьев, магнолий и акаций были расставлены беломраморные скамьи и беседки. С другой стороны сад спускался к самой лагуне, вода в которой была изумительна – ярко-бирюзовая, прозрачная даже на большой глубине. Белоснежные плиты образцово вымощенных дорожек сходились у ступеней широкой мраморной лестницы. Над колоннадой вокруг всего портика шла галерея, откуда открывался панорамный вид на побережье. Были на вилле искусственно возведённые укромные гроты, фонтаны со статуями, был пруд с водяными лилиями и стаей лебедей. Но особого внимания заслуживал роскошный нимфей. Фасад павильона, украшенный порталами, с колоннами, выполненными в дорическом стиле, и со статуями нимф гляделся в зеркальную морскую глазурь, точно влюблённый в собственное отражение Нарцисс (1). Вилла принадлежала человеку, имя которого было известно каждому кампанцу.

Знатная кампанская фамилия Блоссиев с тех пор, как родина их предков попала в римскую зависимость, неизменно держалась в стороне от политической жизни государства. Однако в Кампании многие ещё помнили, что в прежние времена представители этого рода занимали важные магистратуры. В годы Второй Пунической войны Марий Блоссий, тогдашний кампанский претор, не только благоволил к Ганнибалу, но, говорили, был даже дружен с ним. Нынешние же Блоссии не искали расположения ни самого правителя, ни кого бы то ни было из его фаворитов. Только один из них, Марк Блоссий, известный острым умом и тонким вкусом, пользовался покровительством знаменитого поэта Овидия Назона.

В этот предзакатный час на вилле Марка Блоссия царил покой. Давно улеглись хлопоты, вызванные прибытием хозяина имения и встречей гостя: они оба были сейчас заняты оживлённой беседой.

- Надеюсь, отдых на родине заживит в твоей душе те раны, что остались от недавних пережитых волнений, - говорил Марк Блоссий, положив на плечи брата свои загорелые ладони и глядя на него блестящими глазами, в которых читалась радость. – Хочется верить, что Фортуна и впредь будет покровительствовать нам.

- Да, мне чудом удалось выпутаться из той ужасной истории, - с ленивой усмешкой отозвался Деций. – Наверное, Август до сих пор рвёт и мечет от бессильной злости. А, может, составляет новый закон, который ограничивал бы возможности жреческих коллегий влиять на решения суда.

- Знаешь, чтобы помочь тебе избежать суда, я попытался разобраться, что же на самом деле случилось в семье той несчастной девушки, - продолжал Марк. – Один из соседей был убеждён, что она покончила с собой вовсе не из-за тебя. За крупное вознаграждение этот человек был готов дать свидетельские показания публично, мы с ним обо всём договорились, но накануне судебного разбирательства он вдруг исчез. Странная история, не правда ли?

- Согласен. Я разбивал сердца женщин, но ни одну из них не доводил до самоубийства...

После этих слов Деций умолк, нахмурясь; Марк, видя, как изменилось настроение брата, поспешил сменить тему разговора:

- Как бы там ни было, всё самое страшное осталось позади! И я искренне рад видеть тебя как прежде беспечным и уверенным в себе.

- Зато в тебе, мой брат, я заметил перемену. Что-то случилось?

Марк ответил брату загадочной, только ему одному свойственной улыбкой и, устремив взгляд в сторону заходящего солнца, проговорил:

- Ты не захотел прийти на праздник освящения театра Марцелла. И совершенно напрасно. Знаешь, император был бесподобен.

- Я слышал, там произошло какое-то несчастье, при котором пострадали люди.

- Это всё слухи! На самом деле обошлось без жертв, и никто сильно не пострадал. Разве что Цезарь немного ушибся... Что до меня, та суматоха была мне только на руку. - Марк выдержал паузу и прибавил с той же смутной улыбкой на устах: - Я получил возможность выразить благодарность за твоё спасение и в какой-то мере сам сыграл роль спасителя.

- Что ты говоришь?! – воскликнул Деций, сверкая глазами. – Ты видел её?

- Не только видел, но и говорил с нею, держал её в своих объятиях, дышал её дыханием... 

- Клянусь Кипридой, потом ты искал встречи с нею!

- Да, я хотел узнать её имя и увидеть дом, в котором она живёт.

- Говори же поскорее, добился ли ты того, чего желал? – Голос и взгляд Деция выражали одновременно и внимание, и нетерпение.

- Нашу милую девственницу зовут Альбией и живёт она в прелестном светлом доме на южном склоне Капитолия.

- Уж не та ли это Альбия, чей брат погиб в войне с альпийцами? – ещё больше оживился Деций.

- Ты был знаком с её братом?

- Нет. С её братом – нет. Но я очень хорошо знаю его вдову. Впрочем, ты и сам её знаешь. Я говорю о Кальпурнии.

- Вот как! – Марка как будто обрадовало услышанное, а на его лице появилось выражение, которое обычно знаменует рождение новой дерзкой мысли.

- Так что же? – продолжал расспрашивать Деций, сгорая от любопытства. – Она видела тебя?

- Моё появление у её дома вызвало у неё смущение. Румянец, вспыхнувший на её нежных щёчках, и потупленный взор выдали её с головой.

- И это понятно! Наша юная Амата (2) не привыкла к тому, что её преследуют мужчины, - со смехом произнёс Деций, но, вопреки его ожиданию, Марк не разделил с ним этого ироничного мнения.

Он перевёл взгляд на лицо брата, и улыбка на его губах постепенно растаяла.

- Я не желаю знать, что говорят об этой весталке, но знаю, что ей следовало бы посвятить себя служению иной богине. И ещё я знаю, что сама Венера не может быть прекраснее этой девушки.

- Но скажи, мой брат, чем она – на своё или на твоё несчастье – покорила тебя? – изумился Деций. – Она красива, это правда, однако ты на своём веку видал и не таких. Что же ты сумел разглядеть в ней такого, чего недоставало тем женщинам, которые пытались удержать тебя?

- Ты прав, я знавал женщин неизмеримо красивее... но ни к одной из них я не испытывал такого непреодолимого влечения, какое вызывает у меня Альбия. Есть в ней... в её фигуре, движениях, взгляде, голосе нечто такое... нет, не буду продолжать, ты всё равно не поймёшь... Скажу лишь, что это очень сильное чувство, и оно неподвластно каким-либо рассуждениям или сравнениям, - ответил Марк, и его чёрные глаза вдруг погрустнели.

Братья на время умолкли. Тишину над их головами нарушал лишь лёгкий ветерок, пробегавший в листве деревьев, и ещё трепет птичьих крыльев.

- Клянусь лучезарным светом Геспер (3), я тебе не завидую, мой бедный брат! Ибо увлечься жрицей, давшей обет целомудрия, это всё равно что влюбиться в Диану (4), - снова заговорил Деций, в сомнении покачав головой. - Ты должен бы знать, что эта крепость неприступна.

- Разумеется, штурмом её взять нельзя. Добродетель требует дипломатии – это её единственный недостаток и вместе с тем величайший соблазн. Однако любой крепостью, какой бы неприступной она не казалась, рано или поздно можно овладеть – нужно лишь применить верную тактику, - отозвался Марк, и в глазах его снова блеснули весёлые искорки.

- Но как ты намерен действовать? Ведь, согласись, твоё желание нелегко осуществить. Увлечь жрицу Весты и добиться её любви – эта рискованная задача не идёт ни в какое сравнение даже с тем поступком, за который я чуть было не поплатился жизнью. Так неужели ты, кого природа наделила благоразумием, которым ты всегда отличался от меня, неужели ты не понимаешь, что твоё безрассудное желание погубит тебя?

Но Блоссий-старший словно не расслышал последних слов брата.

Небосвод постепенно окрасился в фиолетовые и сиреневые тона. Чёрные силуэты кипарисов вырисовывались отчётливей, чем днём; и заметнее, чем прежде, было выражение решимости на мужественном лице Марка.

- Нет ничего мучительнее безнадёжной любви и нет ничего опаснее той страсти, что соприкасается со смертью, - после недолгой паузы сказал Деций глухим, сильно изменившимся голосом и посмотрел куда-то вдаль своими красивыми и в этот миг более тёмными, чем обычно, глазами.

Он не видел, как в ответ на его слова Марк снисходительно улыбнулся одними лишь уголками губ.

(1)  Нарцисс – в греч. мифологии прекрасный юноша, сын речного бога Кефисса. Отверг любовь нимфы Эхо, за что был наказан: увидев в воде собственное отражение, влюбился в него. Терзаемый неутолимой страстью, умер и был превращён в цветок, названный его именем.

(2)  Амата (в пер. «Возлюбленная») – имя, которое давали весталке после обряда посвящения.

(3)  Геспер – вечерняя звезда.  

(4)  Диана – богиня растительности, покровительница охоты, родов, олицетворение луны; тождественна греч. Артемиде.

Синяя мгла окутала вершины холмов, дремавшие под сенью пиний и платанов; в ночной покой погрузились виллы и храмы, грандиозные постройки из мрамора, возвышавшиеся над Тибром. Гордый и несокрушимый город Ромула пребывал под властью Морфея (1).

Высоко над Капитолийским холмом светила круглая, серебристо-голубая луна. Она озаряла своим призрачным светом стоявший на южном склоне холма красивый белоколонный дом, который принадлежал юной жрице Весты.

Стоя в одиночестве в экседре (2), выходившей в сад, Альбия наслаждалась очарованием летней ночи. Насыщенный сладковато-пряными ароматами цветов воздух, похожие на таинственный шёпот шорохи листвы, звёздные россыпи над головой словно призывали весталку не уходить, разделить с ними это хрупкое торжество, пока оно не покинет землю с первыми лучами солнца. Блики мерцающего пламени светильника падали на девичью фигуру так, что она казалась окружённой таинственным сиянием – нимбом, как сказали бы христиане, время которых ещё не пришло. Сама же Альбия походила на одно из тех дивных творений, что восставали из мрамора, оживлённого искусной рукой ваятеля.

Неожиданно из сада донёсся шум в кроне деревьев – то ли набежал ветерок, то ли всполошилась в гнезде разбуженная птица.

Альбия вздрогнула и настороженно вгляделась в переплетение ветвей акаций - чёрно-зелёная крона, где гулял ветер, ответила ей слабыми шорохами. Однако в следующее мгновение из глубины сада донёсся чей-то приглушённый смех; кусты зашелестели листвой. И вот уже рабы под предводительством привратника бросились на поиски незваных гостей, тайком пробравшихся на виллу.

Альбия замерла в ожидании разгадки. Кто бы это мог быть? Кто был настолько безрассуден, что посмел вторгнуться в имение жрицы Весты? И с каким умыслом?

Внезапно у неё перехватило дыхание. Воображение отказалось подчиняться разуму – им завладели одни лишь чувства, смятенные, неосознанные, порочные. Оно рисовало ей образ того, о ком она всё чаще думала в последнее время, образ, который она пыталась стереть из своей памяти и который неоступно преследовал её.

Глубокий вздох вырвался из груди Альбии.

Как смеет она, жрица Весты, давшая обет целомудрия, уступать столь возмутительным мыслям и столь преступным чувствам! Стоит запомнить раз и навседа: до тех пор, пока её обителью остаётся храм богини, ни один мужчина не завладеет её сердцем. Служение Весте – вот смысл её жизни, всё остальное ей чуждо...

Но отчего же тогда чувство тоски и тревоги рвёт на части её сердце? Отчего со дня той волнующей встречи, когда руки незнакомца коснулись её тела, она испытывает одновременно стыд и странное, прежде незнакомое ей возбуждение? Вот и сейчас она едва сдерживает нетерпение при одном воспоминании о прикосновении тёплых мужских пальцев, о пристальном взгляде блестящих чёрных глаз и о тёрпком запахе молодого мускулистого тела...

Лай собак, пущенных по следу злоумышленников, приблизился к дому. Рабы о чём-то оживлённо переговаривались между собой. Скоро они будут здесь и они приведут того, кто посмел нарушить покой жрицы.

Альбия прижала руку к сердцу как если бы ему стало больно. Ей вдруг представилось, как она увидит истерзанное собаками, окровавленное тело того... О нет, во имя всех богов, пусть это будет не ОН!..

Вспыхнув, Альбия ладонями закрыла глаза. Она долго не отнимала их от лица, даже когда рабы подошли к экседре и несколько раз окликнули её. Она боялась разжать пальцы, боялась увидеть наяву ту страшную картину, которую нарисовало ей воображение.

- Какая-то влюблённая парочка. Они не знали, куда забрались для уединения. Когда мы их застали, они целовались, забыв обо всём на свете. Я велел отпустить их, госпожа, - наконец голос привратника вернул Альбии потерянное было ощущение действительности.

Она медленно опустила руки и тихо, с облегчением вздохнула. Кивнула привратнику, как бы поощряя его решение, и отпустила рабов. Они ушли, оставив её в одиночестве, и в саду снова воцарилась тишина.

Альбия смотрела на ночное небо и рассеянно поглаживала подбородок. Она думала о той парочке и пыталась понять, что должны чувствовать влюблённые, когда их блуждающие руки сплетаются в объятия и уста сливаются в поцелуе. Небывалое по силе волнение охватило её. Теперь её лицо дышало страстью; влажный чувственный рот с по-детски вздёрнутой верхней губой приоткрылся. Случайный наблюдатель, доведись ему в этот миг быть рядом с жрицей, увидел бы, как прерывисто дышала под лёгким одеянием ничем не стеснённая упругая девичья грудь.

Неизвестно сколько времени прошло с тех пор, как ушли рабы, и как долго длилось бы столь непривычное для Альбии состояние. Появление Бассы развеяло дерзкие и такие сладко-томительные грёзы девушки.

- Альбия, берегись ночной прохлады! Ты говорила, что недолго будешь гулять в саду!

Басса считалась самой старой и самой уважаемой служанкой в доме; когда-то она была кормилицей Альбии и по-прежнему опекала девушку, оставшуюся сиротой, с поистине родительской заботой.

- Ещё рано ложиться спать, правда? – робко проговорила Альбия, подняв на кормилицу свои прекрасные глаза.

Басса внимательно смотрела на неё, будто пыталась уловить какую-то перемену в ней.

- Пора, пора! Завтра тебе нужно встать пораньше, - нарочито строго ответила она. – Верно, ты забыла, какой день наступает.

- Ах! – Альбия всплеснула руками. – Ведь завтра – девятое июня! Праздник весталий!

Басса обняла её с ласковой улыбкой, и они вошли в дом.

Старая служанка пришла будить Альбию, когда рассвет едва занимался. В полумраке она разглядела лицо спящей девушки, её разметавшиеся по подушке шелковистые локоны. Глубокая жалость объяла Бассу.

«Милая девочка, какой странный жребий выпал на твою долю! Когда-то я мечтала побывать на твоей свадьбе, понянчить твоих детей... Но твои родители избрали для тебя иной путь, и ты, ещё не осознавая, чего тебя лишают, с радостью ступила на него. Ох, Альбия, Альбия...»

Басса горестно вздохнула и задумалась.

Временами, когда Альбия рассказывала ей о своей всепоглощающей вере и о том, какой свет несёт в её душу служение богине, Бассе казалось, что какая-то правда тут есть, что, возможно, тут сокрыто даже какое-то таинственное счастье, но понять это она не могла. Она принимала жизнь такой, какой видела: со всеми её трудностями и неожиданными поворотами, с обычными заботами и простыми, доступными всем смертным радостями. Любовь к мужчине озаряла её жизнь и эта же любовь внесла смысл в её существование, подарив ей самых дорогих на свете людей – её сыновей. Басса наблюдала за Альбией и гадала, случится ли в её жизни такое событие, которое пошатнёт её убеждения, заставит усомниться в вере и разочароваться в своём жребии.

Пристально глядя сейчас в лицо спящей девушки, Басса вспомнила, каким странным оно показалось ей прошлым вечером. В его выражении было что-то непривычное, новое, какая-то чудная смесь желания и страха. И сама Альбия была похожа на ребёнка, которому не терпится найти спрятанные от него лакомства и который боится, что его желание может быть угадано...

Басса склонилась над весталкой и поцеловала её мягкие кудри.

Альбия раскрыла свои чудесные глаза и, разглядев в предрассветных сумерках лицо кормилицы, тихо спросила:

- Уже утро?

- Да, дитя моё, солнце вот-вот взойдёт. Время приветствовать Аврору (3).

Альбия живо поднялась с ложа и потянулась.

При виде её гибкого мягко округлого стана Басса в который раз с грустью подумала о том, что ни один мужчина не сможет разбудить это прекрасное тело и оно состарится и одряхлеет, принесённое в жертву таинственной и мстительной богине Весте.

(1)  Морфей – бог сновидений, сын бога сна Гипноса.

(2)  Экседра – полукруглая ниша со скамьёй на открытом воздухе.

(3)  (Аврора – римская богиня утренней звезды.

По преданию, Нума Помпилий построил храм Весты для хранения неугасимого огня как символа стойкости римского народа. Круглая форма святилища представляла вселенную, в центре которой, по верованию пифагорейцев (1), горит огонь, называемый Гестией-Монадой. Нума, учредив коллегию весталок, желал поручить служение чистому огню существам незапятнанным или, может, находил близкое сходство девства с бесплодием огня. Случайно потухший огонь нельзя было зажечь от другого огня: его следовало возродить чистым, не осквернённым лучом солнца. Весталку, во время службы которой священный огонь угасал, жестоко наказывали, потому что его угасание предвещело несчастье для Рима. Считалось, что единственная обязанность весталок – блюсти священный огонь, но говорили, что есть, однако, тайна, скрытая от других.

В храме Весты не было изображений богини; только во внутреннем святилище, закрытом для всех, кроме весталок и Великого понтифика (2), стояли Палладий и две фигурки пенатов римского народа. По преданию, знаменитый «палладий» - статуя богини Афины – был спасён Энеем из горящей Трои и перевезён им в Италию. Здесь же, внутри храма, хранилось всё необходимое для священнодействий. Ритуально чистую «солёную муку» и даже соль для неё весталки готовили сами. За водой для священнодействий они ходили к источнику в роще возле храма.

Был у служительниц благочестивой богини и свой праздник – весталии, во время которого жрицы украшали цветами посвящённых Весте осликов. Изображения голов этих животных венчали светильники, расставленные в нишах святилища, и даже фронтон над входной дверью. Такого почёта вислоухое животное удостоилось в память о том, что своим криком разбудило спящую богиню и спасло её от позора, когда ею хотел овладеть Приап, бог плодородия.

Озарённые солнцем, мраморные стены храма Весты сверкнули, ослепительно белые среди лавров и кипарисов; жаркие лучи растопили ночную прохладу и тень, окутавшие священную рощу. Солнечный свет залил ухоженные клумбы, на которых благоухали ирисы, лилии, розы и анемоны. В особом почёте у весталок были лилии, белые и нежные, - они символизировали чистоту и непорочность. Из-за деревьев донеслись звуки торжественного пения: там, на поляне, весталки проводили праздничный ритуал.

Увенчав голову ослика пышным венком из белых лилий и анемонов, Альбия потрепала его по холке и медленно выпрямилась. Облачённая в длинную белоснежную тунику, юная и свежая, девушка и сама напоминала только что распустившуюся лилию. И хотя одеяние её было таким же, как у окружавших её подруг, нельзя было не заметить её несравненную, полную очарования красоту.

Нарядив осликов, весталки поднялись по ступеням и вошли в храм. На дверь тут же опустилась плотная занавесь, закрыв дневной свет и как бы отгородив служительниц Весты от всего мира. Теперь стены храма освещал лишь священный огонь, у которого в ожидании жриц стояла старшая весталка, носившая титул Великой девы.

Гордившаяся своим призванием Пинария вот уже десять лет исполняла обязанности верховной жрицы культа Весты и пользовалась не только безграничным доверием Великого понтифика, но и уважением народа. Юные весталки боялись её и вместе с тем благоговеяли перед нею. Невозможно было скрыть что-либо от её острого, горевшего каким-то внутренним огнём взгляда и совсем немыслимо было бросить даже самый незначительный упрёк в её старое строгое лицо.

Весталки – те, что уже служили, и те, которых только обучали, - стояли вдоль стены святилища и молча смотрели на Великую деву.

Пинария была очень высокого роста и из-за худобы казалась ещё выше. Вместе с тем она была так широка в кости, что её плечи производили впечатление силы. Лицо старшей весталки казалось на первый взгляд некрасивым и даже отталкивающим, но стоило приглядеться к нему, и оно возбуждало любопытство. Это было худощавое лицо с морщинистым лбом, впалыми щеками и острыми скулами, с выражением горечи и злости в линиях тонкого носа, в сжатых губах и горящих глазах.

Какое-то время в храме царил ничем не нарушаемый покой; блики огня у алтаря богини плясали на лицах жриц и отражались в их глазах.

Наконец Пинария вскинула руку и, обращаясь к весталкам, молвила:

- О целомудренные девы, вознёсшие чистые сердца свои к богине! Сегодня у нас большой праздник, хотя для шестерых наших младших сестёр величайшее событие в их жизни ещё не наступило. Всего лишь год отделяет их от того дня, когда они начнут самостоятельно исполнять свою священную обязанность – им будет доверен огонь Весты.

На мгновение Великая дева умолкла, и в наступившей тишине было слышно взволнованное дыхание весталок.

- Вот он – неугасимый священный огонь, - снова заговорила Пинария, переводя взор на яркое пламя, - он – начало всего сущего. Ничто в природе не обладает большей способностью к движению, чем огонь. Частицы материи, если они лишены теплоты, лежат без движения и ждут силы огня, будто своей души. Стоит только огню коснутся их, и они получают возможность жить. Как видите, не напрасно мудрый царь Нума сделал огонь предметом культа богини Весты как символ вечной силы, управляющей вселенной.

Старшая весталка обратила взгляд на замерших в трепетном молчании жриц.

- Я призываю вас, сёстры, вникнуть в смысл моих слов. Только сумев постичь умом и сердцем великую тайну, каждая из вас ощутит истинное, ни с чем другим не сравнимое счастье. Счастье, которое заключено в безмерной преданности богине, вездесущей и всеведущей хранительнице очага Весте!

В словах Великой девы прозвучало такое искреннее убеждение, такое неподдельное ликование, что Альбии показалось, будто непременно должно что-то произойти, что наступает мгновение чуда. Она ждала, что счастье вот-вот придёт к ней и блаженным торжеством наполнит её жаждущее ищущее сердце. Она даже зажмурилась и на мгновение задержала дыхание. Когда же она снова открыла глаза, то увидела те же бледные лица своих подруг и тот же полыхающий огонь. И Альбия поверила, что священный огонь – такое же живое существо, наделённое сердцем и разумом, как она сама, как все те, что стояли сейчас вокруг него. Несомненно, он всё видит и всё понимает! И в этом ярком горении, в этой нескончаемой игре огненных языков и в их безумной пляске чудилась Альбии злая насмешка. Ошеломлённая этим открытием, Альбия сначала испугалась, а потом впала в глубокую задумчивость.

« Зачем я здесь? Для чего мне всё это? Годы служения в храме похожи один на другой, наступивший день в точности напоминает прошедший. Однообразие есть скука, скука есть медленное угасание, угасание есть смерть... Тогда для чего же всё это? В чём смысл? Никакого просвета, никакой цели... только он – этот огонь, несущий свет и вместе с тем пожирающий жизнь. Служительницы Весты десятилетиями бдят у её священного огня и медленно угасают, ничего не получив взамен, ни одной живительной искорки!» - размышляла Альбия, и лицо её становилось мрачнее.

Она взглянула на Пинарию и впервые увидела, как жалко её тело, похожее на высушенное солнцем дерево, какое бедное у неё лицо, помятое безжалостной рукой судьбы, и какой безысходной тоской полны её, кажущиеся на первый взгляд суровыми, глаза. Сорок лет из прожитых сорока шести провела она в стенах этого храма и каждый день подходила к священному огню. Но он не вдохнул в неё жизнь, а незаметно, по капле иссушил её. Она постигла великую тайну древнего учения, но была ли она счастлива?

Альбии приходилось встречать счастливых людей. Их лица словно светились изнутри, а глаза сияли каким-то особенным блеском; они смеялись, и их безмерная радость передавалась другим.

Но непохоже, чтобы Пинария испытывала те же чувства, что оживляли и приводили в восторг тех, других, счастливых. Улыбалась она редко и скупо, и от всего её облика исходила печаль, прикрытая сдержанностью и чрезмерной строгостью.

- Альбия, Летория, Элия, Минуция, Тарпея и Вергиния, вам, как непосвящённым жрицам, я разрешаю уйти. Остальные же весталки останутся для проведения священного обряда, - вежливо проговорила Пинария, но в голосе её звучали властные нотки.

После её слов служительницы Весты разделились на две группы: большая из них отошла в сторону, за колонны, между которыми в чашах курились благовония; другая – из шести самых молоденьких девушек - покинула храм.

В глубоком унынии Альбия блуждала по своему дому, а Басса краем глаза, с тревогой наблюдала за ней, пытаясь понять, что явилось причиной столь необычного поведения девушки.

Наконец, когда Альбия со вздохом опустилась на скамью в перистиле, кормилица, устремив на неё взгляд, в котором читались беспокойство и смущение, робко спросила:

- Что с тобой, милая? Уж не заболела ли ты?

Альбия вздрогнула, будто только сейчас заметила присутствие старой служанки.

- В последнее время ты только грустишь да думаешь о чём-то, и я давно не видела твоей чудесной улыбки, - прибавила Басса, сокрушённо качая седой головой.

Альбия подняла голову. Что-то нежное промелькнуло в её печальных светлых глазах, хотя она и нахмурила брови.

- Ах, Басса, ты всё замечаешь, всё понимаешь! Но вот я... – девушка запнулась, смутившись, и потом продолжила: - с некоторых пор я вовсе не понимаю ни того, что чувствую, ни того, о чём думаю... Что-то случилось со мной, смятение охватило мою душу и возрастает с каждым днём всё больше. И, знаешь, у меня нет желания противиться ему...

Альбия вдруг умолкла и отвернулась. Но Басса успела заметить, что, хотя лицо девушки было серьёзно, глаза её светились тихой радостью.

Неожиданно в перистиль вошла рабыня с папирусным свитком в руках, который тут же с поклоном вручила своей госпоже. Развернув и быстро прочитав его, Альбия оживилась.

- Кальпурния зовёт меня в гости, - сказала она, обращаясь к Бассе весёлым голосом, уже не в силах унять волнение.

- В столь поздний час? – удивилась та.

- Разве ты не знаешь, что сам Август имеет обыкновение пировать со своими приближёнными до утра? – ответила Альбия с улыбкой, придававшей её лицу особенное очарование.

- Но, Альбия, ты же не придворная дама, - справедливо возразила Басса. – У тебя иной статус, и воспитание ты получила такое, согласно которому тебе следует избегать подобных приглашений.

Басса, конечно, лукавила. Сейчас ей больше всего хотелось подбодрить Альбию, высказать наконец то, о чём она постоянно думала, но вместо этого прозвучали другие слова.

От её внимательного взора не укрылось выражение досады, на мгновение отразившейся на лице Альбии. Чтобы как-то смягчить свои слова, она живо поинтересовалась:

- Так значит, Кальпурния устраивает у себя приём?

- Нет, - тихо ответила весталка и в который раз взглянула на зажатый в её руке лист папируса. – Тот, кто пригласил Кальпурнию, также прислал приглашение мне.

- И кто же этот человек? – спросила Басса, теперь уже и сама неотрывно глядя на послание, которое неизвестно по какой причине наводило на неё тревогу.

- Публий Овидий Назон. Знаменитый поэт, - ответила Альбия и, взмахнув свитком, стремительно покинула перистиль.

(1) Пифагорейцы – философское братство, основанное Пифагором. Их учение оказало сильное воздействие на развитие научных дисциплин (математики, астрономии), а также способствовало расцвету мистики.

(2) Великий понтифик – возглавлял коллегию понтификов, ведавшую всеми вопросами культа. В 12 в. до н.э. Август возложил на себя полномочия В. п.; с этого времени государств. религия была прочно связана с императорской властью.

Выйдя из паланкина, Альбия на миг замерла на месте. Она была очарована великолепной виллой, окружённой со всех сторон садом, где в изобилии росли пинии, кипарисы, дубы и мирты, меж которыми было множество статуй, где благоухали кусты роз и нарциссов, лилий и гиацинтов, орошаемых водяной пылью фонтанов. Над цветниками в лучах заходящего солнца вились пчёлы и бабочки.

Под лёгкой тенью портика гостей встречали рабы: одни из них держали в руках зажжённые факелы, другие – охапки цветов, которыми они осыпали входящих в дом. В воздухе витали сладкие ароматы кинамона и нарда.

- Приветствую тебя, Альбия!

Услышав знакомый голос, весталка обернулась: позади неё стояла Кальпурния – красивая, нарядная, с ласковой улыбкой на устах.

Взяв девушку под руку, она повела её в огромный триклиний (1), откуда доносился гомон собравшихся на пир гостей.

Нарядная толпа гудела подобно пчелиному рою. Одежды отличались многоцветностью и безмерною роскошью. В этой пестроте, смешении чужеземных мод виделось неуважение к обычаям суровых предков, знаменовавшее грядущий закат великой Римской державы. Сам Август считал особенно важным, чтобы римский народ оставался верен старинным обычаям: даже одежду он старался возродить древнюю. Однако несмотря на его строгие эдикты, предписывавшие римским гражданам носить тоги, знать предпочитала одеваться ярко и роскошно.  

В глазах рябило от разноцветных стол, пеплумов, туник, хитонов, украшенных золотым шитьём, узорчатой тесьмой или финикийским багрянцем; мелькали обнажённые руки, украшенные усыпанными драгоценными камнями браслетами, запястьями и нитями жемчуга разных оттенков. Поражало разнообразие женских причёсок. У одних – ровный пробор и плотно, волосок к волоску, уложенные пряди; у других – открытые уши и пучок надо лбом или узел на затылке; у иных – высокий пышный начёс или широкий вольный поток. У тех же, чьего облика уже коснулась старость, седину скрывали густые накладные кудри. Мода требовала, чтобы веки были подкрашены, и кокетки красили их либо в нежный пепельный цвет, либо в киднийский шафран. Обходиться без румян и белил считалось непристойностью.

Окружённая блеском и шумом, Альбия казалась чуждой всему, одинокой и печальной, как водяная лилия, которая спит под луной в тихом пруду. Её стройное тело облекал белый пеплум, надетый поверх золотистой туники без рукавов; из украшений было лишь жемчужное ожерелье; длинные ничем не скреплённые волосы волнами струились по плечам и спине. Любопытные взгляды обращались на неё отовсюду, и Альбию всё сильнее охватывали смущение и раскаяние.

Весталка почувствовала себя виновной, недостойной. Для чего она пришла сюда? Ведь она чужая здесь! И все эти люди, беспечные и праздные, чья жизнь проходит среди суеты и беспутства, вызывают у неё лишь непрязнь. Тогда что же она делает в этом доме? Разве своим присутствием среди чуждых ей людей она не предаёт то чистое учение, ту веру, что питает её сердце, да и саму себя?

Не успела Альбия принять решение, как её руки снова коснулись пальцы Кальпурнии, и она услышала её тихий голос:

- Ты ведь не знакома с Овидием? Смотри же, вот он – устроитель этого роскошного пира, владелец этой чудесной виллы, творец сладкозвучных строф и просто красивый мужчина!

Человек, о котором говорила Кальпурния, вошёл в пиршественный зал – и его появление было встречено громкими приветственными возгласами. У него было приятное, с правильными чертами лицо, тёмные умные глаза и короткий гладко выбритый подбородок. Кудрявую голову венчал лавровый венец, а стройное тело облекала белая с пурпурными полосами трабея (2).

Публий Овидий Назон, будучи человеком обеспеченным и свободным от государственной службы, вёл весьма легкомысленный образ жизни. Первый брак его оказался неудачным. Едва разведясь, он снова женился. Но и вторая его супруга, хотя и подарила ему дочку, недолго пребывала с ним в браке. Преданный наслаждениям жизни, Овидий призывал к ним и других. Особенно его почитали в среде «золотой молодёжи», которая часто собиралась в его доме, чтобы послушать своего кумира, поупражняться в искусстве стихосложения или провести время среди забав и развлечений. В кругу поклонников его поэзии ценили остроумие, красноречие, неожиданный ход мыслей и, конечно же, воспевание любви – игривой, немного легкомысленной. Овидий вполне заслуженно носил титул «певца любви».

Заняв за столом почётное место, Овидий поднял руку с чашей египетского стекла и глубоким звучным голосом продекламировал:

- Что же сухо в чаше дно? /Наливай мне, мальчик резвый, /Только пьяное вино /Раствори водою трезвой...

Теперь рабы-виночерпии едва успевали наполнять протянутые к ним со всех сторон чаши и кубки. Неожиданно рядом с ложем, на котором возлежал хозяин дома, разгорелся спор между двумя гостями. Они обсуждали недавнее судебное разбирательство, на котором им довелось присутствовать.

Овидий поморщился, будто вино в его чаше оказалось прокисшим, и затем обратился к спорщикам:

- Послушайте, что говорил пирующим Анакреонт: «Мил мне не тот, кто, пируя, за полною чашею речи /Только о тяжбах ведёт да о прискорбной войне; /Мил мне, кто, Муз и Киприды благие дары сочетая, /Правилом ставит себе быть веселее в пиру».

Тут же послышались возгласы одобрения, но их перекрыл чей-то мощный голос, просивший Овидия украсить пир чтением стихов из его новой поэмы «Наука любви». Его поддержали другие голоса, но поэт указал рукой на пустующее место рядом с собой и с грустной улыбкой произнёс:

- Друзья мои, будет несправедливо, если человек, которого я люблю и чьи советы ценю, лишится возможности вместе с вами послушать моё новое творение. Я жду его с надеждой, что он появится здесь с минуты на минуту.

И вдруг, точно по волшебству, в триклиний вошёл тот, кого все ждали.

Когда Альбия увидела своего спасителя – так она его мысленно называла – её охватило внезапное волнение, а сердце стало биться так сильно, что мешало дышать. Вопреки своим недавним мучительным сомнениям, она вдруг поняла, что не только должна присутствовать на пиру, но и хочет на нём быть.

На Марке Блоссие была светло-голубая туника с вышитыми серебром пальмовыми листьями и короткий паллий (3) цвета индиго, схваченный на правом плече серебряной застёжкой в виде щитка. Загорелые мускулистые руки были украшены на запястьях широкими браслетами; на мизинце левой руки сверкал вправленный в золото крупный алмаз. Его волосы были, как всегда, тщательно зачёсаны назад; чёрные глаза блестели; на губах играла едва уловимая, загадочная улыбка.

Присутствующие приняли появление Блоссия восторженно; многие женщины стыдливо или кокетливо потупили взоры. Марк возлёг на почётном ложе, рядом с хозяином дома, который, шепнув ему что-то на ухо, медленно встал.

С минуту в триклинии стояла тишина. Наконец Овидий задумчиво провёл рукою по волосам, чуть закинул голову и начал читать:

- Кто из моих земляков не учился/любовной науке,/Тот мою книгу прочтя и, научась,/полюби./Знанье ведёт корабли, направляя и/вёсла и парус,/Знанье правит коней, знанью покорен Амур...

Слушая поэта, Альбия чуть склонила голову и исподлобья взглянула на Блоссия. Встретив его пристальный взгляд, девушка смутилась и отвела глаза в сторону. Изо всех сил она старалась скрыть своё смятение и  пыталась вникнуть в смысл тех стихов, которые ласкали её слух.

- Первое дело твоё, новобранец Венериной/рати,/Встретить желанный предмет, выбрать,/кого полюбить./Дело второе – добиться любви у той, кого/выбрал;/Третье – надолго суметь эту любовь уберечь...

Альбия закусила губу. «А вот я никогда не узнаю, что же такое любовь», - с грустью подумала она. И мысль эта показалась ей нестерпимой. Украдкой она оглядела лица возлежащих за столом людей. Женщины склоняли головы на плечи мужчин, томно улыбались, а в глазах у них было нечто такое, что ввергало Альбию в смятение.

- ...меналийские псы зайцев пугаться/начнут,/Нежели женщина станет противиться/ласке мужчины, -/ Как ни твердит «не хочу», скоро захочет, как все. / Тайная радость Венеры мила и юнцу,/и девице, / Только скромнее – она, и откровеннее – он. / Если бы нам сговориться о том, чтобы женщин не трогать, - / Женщины сами, клянусь, трогать бы начали нас...

Вопреки своему решению не смотреть на Марка Блоссия, Альбия как бы невольно вскинула на него глаза. Взгляд его чёрных проницательных глаз подстерегал, не выдаст ли она свою растерянность. Стихи Овидия не могли не возмутить юную деву Весты. Но Альбия более поспешно, чем ей хотелось бы, отвернулась от Блоссия.

- ... Силою женщину взяв, сам увидишь,/что женщина рада. / И что бесчестье она воспринимает /как дар... – продолжал между тем Овидий.

И его глубокий голос, и безукоризненная дикция, и стихи звучали приятно, так что бедную Альбию одолели сомнения: услышанное вызывало у неё негодование, тихий протест, но сама поэма показалась ей великолепной.

- ... Пусть же юношам вслед напишут/нежные жёны / На приношеньях любви... – поэт выдержал паузу и затем торжественно закончил: - Был нам наставник Назон!

Сразу вслед за этим раздался гром рукоплесканий. Отовсюду слышались возгласы: «Восхитительно! Неподражаемо! Какой изящный слог!»

- Имя Овидия Назона останется в истории римской литературы рядом с именем Вергилия Марона! – воскликнула одна из женщин.

- Выше Вергилия! – ответила ей другая. – Разве можно у Вергилия научиться таким любовным тонкостям, как у нашего Овидия?

- Друзья, вы преувеличиваете мои достоинства, - возразил поэт со скромностью. – Хотя должен признаться, что за ваши рукоплескания я отдал бы всю славу Вергилия и Горация вместе взятых.

- Овидий!.. Овидий!.. – вздыхали поклонницы, изнемогая от восторга.

А до конца пира было ещё далеко. Рабы продолжали вносить новые яства, густые сирийские и тонкие италийские вина лились рекой. Звучала нежная мелодия флейт, звенели египетские систры, грохотали тимпаны. Перед глазами гостей появились танцовщицы с кимвалами в руках.

Альбия снова украдкой взглянула на Марка Блоссия.

Увы, он больше не смотрел в её сторону – теперь его вниманием завладела очаровательная блондинка. От Альбии не ускользнуло радостно-взволнованное выражение лица красавицы и кокетливая улыбка на её губах. И весталка вдруг огорчилась. Как бы в поисках поддержки или утешения она обернулась к Кальпурнии – и тут же едва ли не в ужасе отклонилась от неё. Молодая вдова, забыв о её существовании, замерла в объятиях своего соседа, а с её губ срывалось непристойное воркование.

Не думая о том, как она выглядит со стороны, Альбия порывисто поднялась с ложа.

Так больше продолжаться не может! Вот ещё одно доказательство того, что она здесь чужая и никому нет до неё дела!

Сердце девушки вдруг переполнилось жгучим чувством одиночества.

Она мысленно представила свой образ: целомудренная, невозмутимо величественная, полная спокойствия и уверенности в себе. Её идеал – ясная сущность чистоты, которую не может нарушить шум толпы, мирская суета, человеческие страсти. Тогда отчего же созданный ею идеальный образ самой себя тускнеет при одном лишь воспоминании стихов Овидия?

Альбия неожиданно обнаружила, что её охватывает чувство какой-то потерянности, страха перед опасностью, которая таилась в чёрных глазах её спасителя-искусителя. Она наконец не вытерпела и ушла.

(1)  Триклиний – столовая комната в доме богатого римлянина; пиршественный зал.

(2)  Трабея – парадная одежда.

(3)  Паллий – просторный плащ, вообще мужская верхняя одежда.

Напрасно Альбия думала, что её исчезновение из дома Овидия осталось незамеченным. С неё не спускали глаз и тот, кто страстно желал её видеть, и тот, кто по просьбе первого пригласил её на этот пир.

Как только гости разошлись, хозяин дома сказал Марку Блоссию:

- Если тебе интересно знать моё мнение, я одобряю твой выбор. Она в самом деле великолепна. Однако должен тебя предупредить: ты сильно рискуешь.

- Она будет моей, - ответил Марк голосом, в котором звучало непоколебимое упрямство. – Я хочу научить её любить, хочу наполнить её тело неудержимой страстью, хочу до изнеможения целовать и ласкать её...

- Откуда эти горячность и необузданность? - прервал его поэт. – Я нахожу, что эти качества тебе не к лицу. Но если хочешь знать, в глазах твоей Аматы в какой-то миг вспыхнул огонь, зажжённый, несомненно, Эросом. Я видел, как она переменилась в лице, слушая мою поэму.

- Нет ничего удивительного: твои стихи возбуждают и бессильных.

- Ты льстишь мне, Марк.

- Я верю тому, что ты видел, Публий. Ведь я тоже не сводил с неё взора и то, что происходило в её душе, угадывал по её глазам и по её лицу.

Овидий положил руку на плечо Марка:

- Мне ли не знать, что ты умеешь читать в глазах женщин, словно в раскрытой книге! Ты умеешь заглянуть в самые сокровенные уголки смятенной души, словно смотришь сквозь прозрачные воды озера на его дно... – Он выдержал паузу и прибавил с серьёзным видом: - И всё-таки позволь заметить: желая заполучить эту весталку, ты стремишься достичь недостижимого.

- Подобное замечание я уже слышал от своего брата, - полунасмешливо отозвался Блоссий. – Но вы оба, кажется, забыли: чем труднее и опаснее путь к цели, тем слаще победа.

- Кстати, о Децие, - встрепенулся Овидий. – Долго ли он намерен оставаться в Кампании? Или он собирается провести там остаток своих дней? Но, может быть, он решил – если чудеса ещё сбываются на этом свете – жениться?

- А ты представляешь Деция добропорядочным семьянином? – с иронией спросил Марк.

- Признаться, нет!

- Я тоже. Нужно, чтобы прошло какое-то время и чтобы поутихли сплетни вокруг имени Деция Блоссия, чтобы люди забыли, из-за чего он был приговорён к смерти.

- Ты прав. Хотя многие в Риме ждут его с нетерпением.

- Ожидание разжигает страсти.

- Поговорим же о страстях, но на сей раз дурных и опасных, - голос Овидия стал глуше. – Меня тревожит поведение твоей бывшей жены.

- А, вот оно что, - небрежно проговорил кампанец и вяло махнул рукой.

- На твоём месте, Марк, я бы не стал отмахиваться от этого, - назидательно заметил Овидий.

- Ты ведь знаешь, Деллия перестала существовать для меня с того самого дня, как я наконец развёлся с нею.

- Но ты не перестал существовать для неё!

- Мне это совершенно безразлично.

- Она ведёт сумасбродную жизнь, принимает у себя актёров и шутов. Поговаривают даже, будто Гилас состоит в её любовниках, - продолжал Овидий.

- Повторяю, мне нет никакого дела до Деллии.

- Но, Марк, то, что Деллия, уж не ведаю, с чьей помощью – возможно, того же Гиласа, - вошла в доверие к Ливии, не может не беспокоить тебя. Уж кому, как не тебе, знать её коварный характер! Прошу тебя, будь осмотрительней! Нет ничего ужаснее мести отвергнутой женщины. Вспомни хотя бы Медею*!

- К счастью, у нас с Деллией нет детей.

- Меня поражает твоё спокойствие, - начинал горячиться Овидий, задетый ироничностью друга. – Вот мне, например, становится страшно от мысли о том, что затеяла бы против тебя Деллия, узнай она о твоей страсти к весталке.

Чёрные глаза Марка лукаво сверкнули, и он ответил тихим голосом:

- А ты не думай об этом.

Медея – легендарная волшебница, дочь царя Колхиды Ээта. Узнав, что её возлюбленный Ясон задумал жениться на дочери коринфского царя, из мести Медея погубила её, царя и своих, рождённых ею от Ясона, детей. Образ стал нарицательным для обозначения отвергнутой женщины, желающей отомстить сопернице.

В один из тёплых летних вечеров Альбия сидела в своём уютном конклаве и перечитывала «Работы и дни» Гесиода, но отчего-то не находила обычной отрады в мудрых поучениях греческого поэта-философа. Она то вставала и ходила по комнате, то садилась, начинала чтение и тотчас же бросала его. Наконец Альбия отложила в сторону папирусный свиток и глубоко вздохнула.

Почему не признаться, что душа её полна горечи? Что в сердце её проникли сомнения, которым не хотелось противиться и которые несли – она чувствовала это – неведомый тайный восторг? Слёзы подступили к глазам девушки. Страх мучил её. Она поняла, что теряет душевное равновесие. И виной тому был человек, который так неожиданно и стремительно ворвался в её безмятежную размеренную жизнь. Она боялась его и в то же время не могла сопротивляться тому, что происходило в ней самой, и тем силам, которые притягивали её к этому человеку. Уверенность она обретала лишь тогда, когда переступала порог храма.

Храм был для неё надёжным убежищем; его стены ограждали её сердце от любых искушений извне. Но всё-таки другая часть её существа взывала к перемене, к полному обновлению. И тогда первый голос отвечал: «Ты поддалась зову природы. Не доверяй этому чувству – оно очень скоро оставит тебя разочарованной и подавленной, а твоё сердце – опустошённым и истерзанным. Ты погибнешь, сломленная и всеми презираемая».

Альбия смахнула слёзы, закуталась в плотное покрывало вишнёвого цвета и вышла на улицу.

Прогуливаясь по Виа Сакра – Священной улице, весталка остановилась недалеко от конной статуи. Гигантский конь чётко выделялся на фоне неба: он взвился на дыбы, но восседающая на нём дева крепко держалась в седле. Это была легендарная Клелия, героически прославившаяся во время войны римлян с этрусским царём Порсенной. Впервые женская отвага была удостоена небывалой почести – конной статуи. Солнце, проникавшее сюда со стороны Капитолия, бросало на каменное изваяние багровые лучи.

У подножия статуи, в тени, скрывались влюблённые пары; девичий смех и глухие мужские голоса смутили Альбию. Стоя неподвижно у стены какого-то дома, она увидела молодого парня и его возлюбленную. Он обхватил девушку рукой, нежно гладя её по спине. Движения пальцев юноши и упругое, просвечивающее под тонкой тканью тело девушки, готовое покориться ласкам любимого, пробудили в Альбии уже знакомое ей возбуждение.

«Я должна... должна узнать грех», - подумала весталка и смутилась от этой неожиданной дерзкой мысли.

Она быстро повернулась и почти побежала по улице, стараясь отделаться от мучительного видения.

Вечерело. Прохожих было мало, и Альбия, успокоенная тем, что на неё никто не обращает внимания, благополучно миновала Этрусский квартал и спустилась к подножию Палатина.

Вдруг из дома в соседнем переулке послышалась песня:

- Я не пойму, отчего и постель мне/кажется жёсткой / И одеяло моё на пол с кровати скользит? / И почему во всю долгую ночь я сном/не забылся? / И отчего изнемог, кости болят почему? / Да, несомненно, впились мне в сердце/точёные стрелы / И в покорённой груди правит жестокий Амур...

Голос был молодой и звонкий, каждое слово – прочувствованным, волнующим.

Альбия заслушалась, слог показался ей знакомым, хотя она была уверена, что прежде никогда не слышала этой песни.

- Эй, Титиний! Ты слышишь меня или нет? Видно, твой Овидий околдовал тебя своими стихами, раз ты поёшь одно и то же с утра до ночи! – прозвучал чей-то сердитый голос, и всё умолкло.

Альбия стояла ещё долго, смотрела на притихший дом, а в ушах у неё звучал напев, подобный переливам далёкой флейты.

«Овидий! Снова он! Вот чьи стихи мне нужны! Они приносят радость и тепло, они очаровывают, погружают в негу, пробуждают к жизни тайные чувства и желания...» - промелькнула у Альбии мысль, после которой она решила непременно купить для себя поэмы Овидия.

При воспоминании о «певце любви» перед ней невольно возник образ Марка Блоссия. Проницательный глубокий взор его выразительных чёрных глаз неотступно преследовал её везде и всюду, заставляя волноваться молодую горячую кровь и сильнее сжиматься неискушённое жаждущее сердце.

Альбия ничего не знала о Блоссие – его словно бы не существовало в этой жизни, словно они никогда не встречались, и, если бы не цепкая память, девушка, пожалуй, решила бы, что просто придумала его. Те, с кем Альбия общалась, ничего о нём не слышали; тех же, кто мог рассказать ей о нём, не было в городе: Кальпурния уже полмесяца отдыхала на своей вилле у Неаполитанского залива.

В Риме в то лето было невыносимо жарко, и богатые горожане, покинув свои дома, уехали к морю искать желанной прохлады, новых знакомств и развлечений.

Альбия слышала, что император выехал со своим двором в Кампанию, а Овидий на всё лето поселился на своей вилле в Мизенах, где по вечерам собиралась «золотая молодёжь». Но где проводил свой летний отдых Марк Блоссий ей было неведомо.

Альбия не знала, сколько времени прошло с тех пор, как она вышла из дому. Когда девушка приблизилась к Капитолию, солнце уже заходило. Кипарисы казались чёрными, как уголь, вершина Альбанской горы – нежной и прозрачной, как одно из тех облаков, что её обрамляли.

А дома Альбию ждало печальное известие, которое привёз гонец из Неаполя. Кальпурния писала, что больна, что не может встать с постели из-за поломанной ноги и что ей нужно непременно увидеться с «дорогой Альбией».

- Что же делать? Как быть? – заметалась по комнате девушка, прижимая к груди послание от Кальпурнии. – Она умоляет меня приехать! Ей совсем худо! Бедная, бедная моя Кальпурния...

- Может быть, старшая весталка согласится отпустить тебя на пару дней? – робко предположила Басса.

Альбия остановилась посреди комнаты. В глазах её мелькнул луч надежды.

- Сейчас же, немедля я пойду к ней! Пинария отзывчива и милосердна – она не сможет остаться безучастной к постигшему Кальпурнию несчастью, - с этими словами Альбия накинула на голову своё широкое покрывало и вышла из дома.

Великая дева жила в доме весталок, который находился рядом с храмом, и Альбии не стоило труда быстро её найти.

Внимательно выслушав торопливый рассказ девушки и прочитав письмо от Кальпурнии, старшая весталка какое-то время молчала. Затем её бескровные губы разжались – и она любезно указала Альбии на скамью:

- Садись...

Сама же она стояла и смотрела куда-то в пространство перед собой. Несмотря на усилие казаться приветливой, в ней чувствовалась плохо скрытая досада.

Альбия заметила это и смущённо сказала:

- Прости, что пришла просить... Но сердце моё не может быть спокойно, когда Кальпурния в беде. Я должна помочь ей...

- Разве у неё, кроме тебя, никого нет? – спросила Пинария, устремив на девушку проницательный взор.

- Увы, - вздохнула Альбия. – В ранней юности она, как и я, потеряла родителей, потом овдовела...

И, как бывало всегда, при воспоминании о брате в глазах у девушки появились слёзы.

- Она мне как родная сестра, - совладав с волнением, продолжала Альбия. – Я единственная, кто может её утешить и ободрить.

Тронули ли Пинарию слёзы девушки или подкупила искренность, с которой она говорила о своих отношениях с Кальпурнией, - неизвестно, только лицо её немного прояснилось и взгляд смягчился.

- Что ж, ты можешь поехать к ней, - сказала она. – Но постарайся надолго не задерживаться. Помни, что твоё место – в храме нашей богини и покровительницы.

- Благодарю тебя, Великая дева! –  В порыве чувств Альбия схватила костлявую руку старшей весталки и прильнула к ней губами.

Пинария отстранила её и проговорила сердито:

- Поторопись же – ведь тебя ждут.

Они попрощались.

На следующее утро, собрав вещи и оставив дом на попечение Бассы, Альбия отправилась в Неаполь.

Едва колесница, запряжённая парой африканских лошадей, проехав по Аппиевой дороге, повернула в сторону Кампании, взору Альбии открылась потрясающе красивая картина. Утопали в густой зелени фруктовые сады и апельсиновые рощи, золотились плодородные нивы, буйными травами благоухали луга. Казалось, нет в мире ничего более пленительного, чем этот цветущий, залитый солнцем и овеянный тёплым ветром уголок земли. Благодатный, волшебный край!

Домициева дорога, по которой теперь ехала Альбия, проходила почти у береговой линии, так что за беломраморными виллами и прекрасными садами виднелось покоящееся в объятиях залива лазоревое море.

Альбия наслаждалась великолепием кампанской природы, солнечным светом и пропитанным запахом моря ветром. Она вдруг почувствовала отвращение к затворнической жизни, какую вела; ей хотелось чего-то необыкновенного; она жаждала безграничных просторов света, свободы и любви...

Вилла Кальпурнии находилась в аристократическом квартале, утопавшем в зелени кипарисов, ореховых деревьев, туи, акации и магнолий. Белые патрицианские дома, украшенные мрамором колонн, галерей и портиков, подчёркивали богатство их обитателей. Вдоль дорожек в садах были расставлены скульптуры, тропинки вели к водоёмам и укромным беседкам.

В одной из таких беседок, увитой побегами вьюнка и плюща, Альбия и нашла Кальпурнию.

Молодая женщина сидела со скучающим видом в садовом кресле, положив изящно обутые ножки на низенькую скамеечку. На коленях у неё лежала рукопись, которую она читала, по всей видимости, уже не в первый раз. При виде весталки лицо Кальпурнии просияло искренней радостью.

- Альбия, милая моя, я так тебя ждала! – воскликнула она и протянула навстречу девушке обе руки.

Альбия накрыла их своими маленькими нежными ладошками.

- Как ты себя чувствуешь? Нога сильно болит? – с сочувствием спросила она.

- Нога? – растерянно переспросила Кальпурния и тут же спохватилась: - Ах, да, нога! Благодарение Эскулапу, всё уже прошло!

- Неужели прошло? Так быстро? – в недоумении пробормотала Альбия и перевела взгляд на ноги Кальпурнии, как бы желая удостовериться, что они целы и невредимы.

Перехватив её взгляд, Кальпурния неожиданно звонко рассмеялась.

- Прости меня за этот невинный обман, - сказала она, увидев, как девушка нахмурилась, обо всём догадавшись. – По правде говоря, мне самой было неприятно прибегать к помощи хитрой уловки, но у меня не было выбора. Ведь я хорошо тебя знаю: только ради попавшего в беду человека ты можешь решиться бросить всё, даже...

- Но понимашь ли ты, - Альбия резко прервала её речь, - что из-за этого, как ты выразилась, невинного, обмана я попала в неловкое положение? Что я скажу старшей весталке? Какое найду оправдание твоему легкомысленному поступку?

- Ты не должна оправдываться, - спокойно возразила Кальпурния. – Никто и не узнает правду. Я буду вести себя так, будто со мной в самом деле случилось несчастье, буду хромать как Вулкан*, буду...

- Ответь мне, Кальпурния, - снова перебила её весталка в негодовании, - для чего ты придумала эту историю?

Кальпурния слегка смутилась под пристальным взглядом чистых серо-голубых глаз.

- Я часто думала о тебе, - молвила она, по-дружески пожав пальцы девушки, - о том, как ты грустишь и тоскуешь в стенах своего дома. И мне захотелось помочь тебе избавиться от одиночества. Нужен был предлог для того, чтобы завлечь тебя сюда, и, не особенно размышляя, я нашла его.

Признание Кальпурнии расправило морщинку у переносицы девушки, и лицо её прояснилось.

- Поверь, милая моя отшельница, я хочу, чтобы ты была счастлива, пусть недолго, хотя бы день, - продолжала Кальпурния, ласково глядя ей в глаза. – Хочу, чтобы ты узнала, какая огромная существует разница между той жизнью, которую ведёшь ты, и той, которой наслаждаются другие.

- Но... – попыталась протестовать Альбия.

- Послушай же меня, - уверенно произнесла Кальпурния и крепче сжала её ладонь. – Женщина, которая запирается в стенах храма, проявляет страх перед миром и собственной природой. Вера в богов этого не оправдывает. Посмотри на жриц, которые окружают тебя в твоём храме. Большинство из них глупы и безобразны, они не знали и никогда не узнают настоящего счастья. Но ты не такая. Ты прелестна, полна жизни и рано или поздно должна вырваться на волю, как птица из клетки.

Теперь Альбия слушала, не перебивая.

- Цветущая молодость даётся в жизни только раз, а красота без любви – всё равно что пир без доброго вина. Как сказал поэт: «Коротки и быстротечны человеческие дни – сколько можешь наслаждений в чаше жизни зачерпни». Помни, целомудренная моя Альбия, не утолившись в молодости любовью, женщина на склоне жизни мучится раскаянием, которое превращает её некогда горячее и трепетное сердце в кучу золы. Нерастраченная страсть, неразделённые чувства – вот бремя, непосильная тяжесть которого омрачает последние дни.

- Я... я не знаю, может, ты права, - едва слышно проговорила Альбия, выслушав Кальпурнию. И тут же, вскинув голову, громко прибавила: - Всё же будет лучше, если я тотчас отправлюсь в Рим.

- О! – почти крикнула Кальпурния. – Я не уверена, что так будет лучше! Подумай, что ты скажешь старшей весталке, когда она спросит, почему ты так скоро вернулась? Скажешь правду – и опозоришь меня. Все станут говорить, что я коварная лгунья, и тогда мы с тобой не сможем видеться как прежде, - при этих словах в глазах женщины блеснули слёзы. – Если же ты попытаешься оправдать меня и скажешь, что я уже поправилась – хотя я сильно сомневаюсь, что ты решишься на обман, - но если даже ты так и скажешь, тебе никто не поверит. А твоя Пинария, эта старая злобная лиса, сразу учует неладное, и тогда ты навсегда потеряешь её доверие.

Кальпурния перевела дыхание и с мольбой в голосе прибавила:

- Во имя богов, прошу тебя хорошо подумать прежде, чем принять окончательное решение.

Альбия стояла, всё ещё молчаливая и задумчивая; в ушах у неё упрямо звучали слова Кальпурнии о том, что цветущая молодость бывает в жизни один лишь раз. Ничего не сказав, она вышла из беседки, сделала несколько шагов и вдруг остановилась у куста олеандра с сильно бьющимся сердцем. Ей показалось, что в предзакатной свежести веет сладостное дыхание Венеры. А в следующее мгновение она услышала своё имя, произнесённое неким воздушным шёпотом. Альбия подняла голову и взглянула вверх – чудилось, высоко-высоко над ней пронеслась лучезарная тень женщины с веткою мирта в руке. Эта тень плыла тихо и величаво, протянув другую руку в сторону весталки. Благословляла ли её богиня или указывала ей путь?..

Вулкан – рим. бог огня; в мифах изображался хромым.

На пиршество, которое устроила Кальпурния на своей вилле день спустя, приглашённые съезжались со всех уголков Кампании. Десятки поваров и сотни рабов были к услугам гостей. Несомненной похвалы заслуживало разнообразие блюд, соусов и вин; густой аромат разбросанных в триклинии лепестков шафрана смешивался с запахами аравийских масел.

Никто из гостей не знал, что среди них находится юная дева Весты, и потому многие мужчины пытались ухаживать за Альбией, оказывая ей различные знаки внимания, а то и открыто восхищаясь её красотой. Девушка смущённо улыбалась и опускала глаза, но каждый раз на помощь ей приходила бдительная Кальпурния.

Альбия не представляла, до чего она была хороша в тот вечер! Её роскошные волосы, украшенные крупной белой лилией и небрежно зачёсанные назад, открывали гладкий лепной лоб; на нежных щеках играл ровный тёплый румянец; глаза излучали ясный свет. В ослепительно-белых одеждах, свежая и прелестная, она казалась самой Ювентой, богиней юности.

Возлежа за пиршественным столом рядом с хозяйкой дома, Альбия всматривалась в толпу, разглядывала незнакомых людей. Мелькали лица – мужские, женские, молодые и не очень, полные, худые, умные, глупые, простодушные, лживые. Тоска охватывала девушку с каждой минутой мучительнее, и ей казалось, будто огромная тяжесть давит на сердце. Она уже не пыталась обманывать себя: соблазн увидеть Марка Блоссия заглушил в ней все прочие желания. Его отсутствие удручало Альбию, но она тешила себя надеждой: опаздывал Овидий, а с ним, должно быть, и Блоссий.

После обычного выступления музыкантов гости постепенно разбрелись по огромному дому Кальпурнии. Тут и там собирались в тесные кружки - побеседовать, поспорить, посплетничать.

Не находя себе места, Альбия бродила в одиночестве, пока не наткнулась на группу молодых мужчин и женщин, сидевших в просторной экседре.

Какой-то юноша рассказывал с увлечением:

- Эрос, предводитель таинств, стал творцом всего неодушевлённого и всего, что имеет душу. Он дал людям высокое свойство любви. Любовники стремятся к взаимности и, получив поровну одинаковое наслаждение, расстаются радостно, всё так же любящие друг друга, довольные друг другом...

- Согласен с тобой, Юний! – подхватил красивый светловолосый мужчина. – В наслаждении нужно стремиться к тому, чтобы обе стороны получали равное удовольствие. И всякое наслаждение тем приятнее, чем оно длительнее. Ах, если бы скарёдные пряхи Парки продлили срок нашей жизни, если бы Фортуна постоянно сопутствовала нам, если бы Эскулап хранил наше здоровье и никакая печаль не омрачала нам настроение!

- Эрос, Эрос! Он только сбивает человека с толку! – вдруг выкрикнул какой-то человек, который сидел в стороне от всех и до этих пор хранил мрачное молчание. – Он – друг необузданного мимолётного желания – заставляет человека в безрассудном порыве гнаться за предметом вожделения. Любовь – самое порочное влечение из всех свойственных человеку. Любовь приносит только вред!

- Позволь заметить, Минуций, что ты не прав, - спокойно ответил ему юноша по имени Юний. – И стыд приносит нам и пользу и вред. Нет ничего странного в том, что любовью именуют и разнузданное желание, и целомудренную привязанность. Одно мы поясняем как вред, другое – как пользу.

Глаза Альбии останавливались поочерёдно на говорящих – теперь их взгляд не был печальным, но выражал жадный интерес ко всему, что девушка слышала.

- Ещё Катон Цензор говорил: «Не одно и то же любовь и похоть, куда приходит одна, оттуда уходит другая», - продолжал Юний. – И тебе, Минуций, советую не забывать об этом.

- А что же такое, по-твоему, брак? Чего в этом союзе больше: полезной любви или вредной похоти? – с ехидной иронией спросил Минуций.

- Брак изобретён как средство, необходимое для продолжения рода, - начал отвечать ему Юний со снисходительной улыбкой. – Всё, чем мы занимаемся не ради нужды, а ради красоты и изящества, ценится выше того, что необходимо.

- Извини, Юний, - вступил в беседу один из слушателей, самый старший из всех, - может, я не совсем понимаю... но неужели ты полагаешь, что муж, застав свою жену в объятиях любовника, должен простить их обоих?

- Разумеется...

- А как же святость брачных уз?

- Мы же о любви говорим, а не о браке! – перебила одна из девушек, нетерпеливо пожимая плечами.

- Но ведь брак по всем законам... – не унимался возмущённый слушатель.

- Законы! – Девушка презрительно фыркнула. – Август издал закон о прелюбодеянии и сурово карает тех, кто его преступает. Но разве он сам не нарушал его? И как можно превращать высокие имена любовников в такие грубые слова, как муж и жена?

- Вот и Овидий учит: «Вам не закон приказал сойтись / к единому ложу - / Силу закона иметь будет над вами / Любовь», - неожиданно раздался за спиной у Альбии глубокий мягкий голос.

Девушка вздрогнула и обернулась: в дверях стоял Марк Блоссий.

Загорелый, сияющий, ироничный, он посмотрел на Альбию с таким выражением, что та опустила глаза и больше не поднимала их. Это был взгляд, каким смелый и уверенный в себе покоритель женских сердец смотрит на понравившуюся ему женщину, взгляд, которым он словно обнимает её и берёт как своё достояние.

Альбия испугалась. Будь она более опытной, она не смогла бы устоять перед этим призывом. От волнения у неё подкашивались ноги, шумело в ушах, голова пылала... Он что-то сказал ей... Но она не слышала его слов.

С пылающими щеками и затуманенным взором девушка отошла в сторону, как бы давая Блоссию дорогу, и он, бросив на неё быстрый, но внимательный взгляд, прошествовал мимо.

Альбия вышла из дома через боковую дверь и вскоре очутилась на дорожке, прихотливо извивавшейся между двумя высокими стенами кипарисов. Она хотела побыть одна, чтобы разобраться в своих чувствах.

Летняя ночь укрыла благоухающую землю; звёздное небо хранило свои тайны; взошла луна, круглая и чистая. И в тропинке, едва различимой в темноте, было что-то таинственное и влекущее. Альбия шла по ней, не думая о том, куда она её заведёт. Она просто бежала от всего, что её мучило, волновало, пугало...

Нельзя безнаказанно слушать о любви и о том наслаждении, которое она дарит, ибо невольно поддаёшься её томлению. Альбия, неискушённая и уже созревшая для любви, была не в силах противиться ей. Впервые в жизни она почувствовала, как велика сила опьянённого сердца. И ужас пробежал дрожью по всему её телу, щёки вспыхнули от стыда. Она вспомнила взгляд Марка, смысл которого нельзя было не разгадать. Никогда никто так ясно не давал ей понять, какие желания вызывает её чистая и в то же время чувственная красота. Она была готова признать себя побеждённой, но что-то глубоко внутри неё восставало против такого поражения...

Альбия вошла в укромную беседку; отсюда, с холма, была хорошо видна зеркальная гладь Неаполитанского залива. От кустов жасмина исходил дурманящий аромат. Временами с залива долетали порывы ветерка и ласкали волосы и шею Альбии. Девушка долгое время находилась в каком-то забытьи и не заметила появления того, кем совсем недавно были заняты её мысли.

Марк Блоссий сел на скамью рядом с весталкой и замер, погружённый в созерцание её дивной красоты.

Вдруг девушка вздрогнула, точно кто-то позвал её и шепнул, что ОН здесь. Она обратила к Марку своё прелестное лицо и прошептала:

- Ах, это ты...

Глаза её сияли от радости вопреки тому безмятежному выражению, которое она пыталась изобразить на своём лице.

- Ты ждала кого-то другого? – с едва заметной улыбкой спросил Марк; в отличие от Альбии он превосходно владел собой.

- Нет-нет, - поспешно ответила девушка и прибавила: - Но мне казалось, что здесь меня никто не увидит.

- Не найдёт, - поправил её Марк.

Он по-прежнему не сводил с неё пристального взора, который вызывал в её сердце сильное смятение. И если бы Альбия не отвела в сторону свои глаза, она увидела бы, что в его взгляде помимо страстного желания светилось восхищение.

Какое-то время они молчали, и эта безмолвная близость, которая так неожиданно возникла между ними, глубоко волновала Альбию.

- Какая бархатная ночь, волшебная ночь для любви, - вдруг произнёс Марк низким голосом.

Альбия украдкой взглянула на него. Но он уже не испытывал её своим взглядом.

- В полнолуние мало кто находит в себе силы противиться зову любви, ибо в это время власть её особенно велика, - говорил он медленно и тихо, глядя на залитые мягким лунным светом верхушки деревьев. – В такие ночи сама Киприда благоволит влюблённым, ограждает их от всего, что могло бы помешать проявлению их чувств и желаний...

Слушая Марка, Альбия склонила голову. Упругий локон лёг на её плечо, и лилия, что была в её волосах, упала к ногам кампанца. Он склонился и поднял чудесный белоснежный цветок.

- Эта лилия напоминает тебя, Альбия, - задумчиво произнёс Марк, любуясь цветком. – Такая же нежная и чистая, она таит внутри себя изысканный нектар, приманку для снующих в непрестанных поисках пчёл. Смотри, какая удивительная гармония линий, какие тонкие очертания лепестков, какая девственная свежесть! И лёгкий трепет венчика, когда к нему прикасаешься пальцем, и золотистая пыльца, которую он роняет в ответ на прикосновение... А этот дивный аромат!

Марк поднёс лилию к лицу, глубоко и с наслаждением вдохнул исходивший от неё запах и нежно коснулся её губами.

Забыв о смущении, которое обычно вызывало в ней присутствие Марка, Альбия смотрела, точно завороженная, на его выпуклые, зовущие к поцелую губы. На миг она даже затаила дыхание, и тогда ей показалось, что она слышит удары своего сердца.

«Пусть бы он сейчас поцеловал меня, - мысленно заклинала Альбия. – Ведь это мгновение больше не повторится... О, отчего не я вместо этой лилии!..»

Позабыв обо всём на свете, она не сводила с его губ затуманенного взора; точёные ноздри её носа вздрагивали от волнения, вздымавшего её грудь; влажный чувственный рот приоткрылся, обнажив ровный ряд жемчужных зубов.

Но ничего не произошло – ожидание Альбии оказалось напрасным.

Не замечая перемены в поведении девушки или делая вид, что не замечает, Марк Блоссий бережно воткнул лилию в изумрудную фибулу, что скрепляла на его плече короткий паллий, и устремил свой задумчивый взгляд куда-то вдаль.

Невозможно описать, какое впечатление произвела на Альбию эта сцена. Точно пламя разлилось по её лицу, глаза увлажнились, и она опустила голову. Ей казалось, что сейчас она упадёт без чувств или разрыдается от стыда. Никогда прежде она так не раскаивалась в своих желаниях.

- В саду становится холодно, - снова заговорил Марк. – Не лучше ли вернуться в дом?

И хотя в его голосе звучала забота, это не тронуло сердце Альбии. Им овладела печаль.

- Альбия!

Девушка чувствовала его взгляд на своей щеке. Тщетно пыталась она поднять глаза на Марка и ответить ему – стыд удерживал её. И тогда она поднялась и молча пошла прочь.

Блоссий снова тихо окликнул её:

- Альбия! Альбия!

Но она не отозвалась и бросилась бежать по тропинке.

«О боги! Чего же он добивается?» - в недоумении спрашивала себя весталка. И тут на память ей пришли строки из поэмы Овидия: «...если бы нам сговориться о том, чтобы женщин не трогать, - женщины сами, клянусь, трогать бы начали нас». Недоумение сменилось негодованием.

«Этого он от меня не дождётся!» - решила Альбия и, гордая своей непоколебимостью, замедлила шаг.

Неожиданно её внимание привлекло небольшое судно, в серебристом свете покачивающееся на лёгких волнах залива. Оно казалось волшебным видением со своими рангоутами и реями, украшенными египетскими шарообразными светильниками из красного стекла. Плавно колыхалось его отражение в тёмной пучине, а фигуры людей со скульптурной чёткостью выделялись на фоне лунного неба.

- Ты здесь? – раздался откуда-то звонкий голос Кальпурнии. – Я уже обыскалась тебя! Ох, Альбия, ты должна была сказать мне, куда уходишь...

Альбия ещё не знала, для чего Кальпурния искала её, но волнение уже охватило всё её существо, и словно в предчувствии чего-то учащённо забилось сердце. Она повернулась к Кальпурнии лицом и вскинула на неё глаза, в которых читались ожидание и любопытство.

- Я подумала, не желаешь ли ты принять участие в морской прогулке? – сказала Кальпурния, подойдя поближе. – Ты, верно, заметила бирему* у берега? Так вот, скоро она отчалит от берега вместе с моими гостями, среди которых нет только тебя, Альбия.

Только меня? – промелькнуло в голове у весталки, и её удивлённый взгляд выдал эту мысль наблюдательной Кальпурнии.

- Впрочем, я искала также Марка Блоссия, - как будто спохватилась молодая женщина. – Ты не видела его, Альбия?

Она пытливо заглянула в лицо девушки. Но та отвела глаза в сторону и молча покачала головой.

- Наверное, он уже опередил нас, - с этими словами Кальпурния схватила весталку за руку и увлекла за собой к молу, где их ждала лодка с рабом.

Бирема – судно с двумя рядами вёсел.

Раб-нумидиец помог Кальпурнии перебраться на бирему по перекинутому с лодки лёгкому мостику; за ними последовала Альбия. Едва она добралась до борта биремы, как оказалась во власти уже знакомых ей сильных рук. Эти руки, как и во время паники в театре Марцелла, подхватили её легко, точно она была невесомой, и бережно опустили на палубу. Это произошло так быстро, что никто на корабле не обратил на них внимания.

«Сам Меркурий, гонец богов, позавидовал бы быстроте и лёгкости передвижений этого человека», - подумала Альбия, с благодарностью взглянув на Марка Блоссия.

Бирема пустилась в путь, подгоняемая мощными ударами вёсел, которыми управляли молчаливые рабы. Короткие волны с пенистыми гребнями с плеском разбивались о грудь корабля; но качка была мало ощутима, и ничто не мешало пассажирам судна провести ночь на палубе.

Юные гречанки пели под аккомпанемент кифар, потом их сменили египетские танцовщицы. К протяжному голосу флейты присоединились громкие удары кроталов, зазвенели систры. Движения танцовщиц становились резче; от мелькания их рук воздух как бы сгустился в живое трепещущее облако. Когда это облако рассеялось, на палубу под стремительные раскаты струн и удары бубнов ворвались сирийские танцовщицы. Они закружились в вакхической пляске с дикими выкриками и непристойными телодвижениями. То была не пляска, а картина, ярко рисовавшая эротическую смелость, картина, чарующая, изумляющая и вместе с тем бесстыдная.

Сила Эроса воспламенила пассажиров биремы. Отовсюду неслись восторженные крики; глаза римлян сладострастно следили за каждым движением танцовщиц.

Со своего места Альбия могла наблюдать за Марком Блоссием, замечать каждый его жест, ловить каждый его взгляд. Её огорчало то, что он почти не смотрел в её сторону. И уж совсем стало не по себе, когда его вниманием всецело завладела очаровательная незнакомка.

Выражение лица молодой женщины было предназначено для того, чтобы не только вызвать у Блоссия восхищение, но околдовать его. Глаза её сияли, капризные губы то и дело растягивались в обворожительной улыбке, обнажая ровные белые зубы.

Он пленён ею, - подумала Альбия, наблюдая за ними.

Весталка видела, как улыбался Марк: грубые черты его лица смягчились, глаза блестели, взгляд стал проникновенным и ласковым. И... он по-прежнему не замечал её.

Альбия опустила глаза, которые начали заволакиваться и наполняться слезами. Сердце её разрывалось от сильного, прежде неведомого ей чувства. Она отчётливо вспомнила недавний разговор с Марком, его слова, его взгляд. Как сблизил их тот миг!

Глаза не повиновались Альбии, они снова обратились в сторону кампанца. Но...он исчез. Какое-то время девушка оставалась на своём месте, обводя лица присутствующих рассеянным взором. Внешне она хранила спокойствие, но внутри её жгло нетерпение – когда же наконец вернётся Марк? Он всё не появлялся, и тут Альбия заметила, что его очаровательной собеседницы тоже нет.

Девушка ощутила биение пульса в висках – ей чудилось, будто она летит в бездну. Нестройный шум египетских систров, бубнов и кифар становился невыносим; лица окружавших её людей расплывались в вязкой пелене.

И вдруг всё умолкло. Танцовщицы, оборвав музыку, рассеялись между гостями. В наступившей тишине, нарушаемой лишь приглушёнными голосами, сильнее ощущалась магия тёплой летней ночи.

Стоя на палубе, Альбия медленно приходила в себя. Мимо неё проходили влюблённые пары; кто-то поднимался по трапу; где-то засмеялась женщина. Альбия старалась не думать о том, что происходило там, где укрылись от посторонних глаз те двое. Чувства, противоречивые, но одинаково сильные, боролись в ней так, будто от исхода этой борьбы зависела теперь её жизнь. Охваченная непреодолимым желанием знать, что мучило её, что сводило её с ума, она бросилась вниз по лестнице и неожиданно замерла на месте.

В тускло освещённом проёме каюты стояли рядом два силуэта, которые потом, сойдясь, слились в один.

Измученная страшными подозрениями, Альбия стояла, боясь перевести дух. Она не могла дышать, грудь давило что-то неведомое и нестерпимо жгучее. Гнетущая тишина окутала весь мир, из которого разом ушли все краски и радости. Лунный свет утратил свою поэтичность – теперь его мерцание казалось зловещим.

И вдруг, словно обезумев, не понимая того, что делает, Альбия закричала: «Марк!» - так, как кричат люди, которые теряют, но изо всех сил стараются удержать последнюю надежду выжить.

Этот отчаянный крик отрезвил Альбию. С ужасом она подумала о том, какой позор навлекла на себя своим неразумным поступком. А потом вспыхнула от стыда и внезапного сознания собственной ничтожности. Да что она вообразила? Марк Блоссий, любовницей которого мечтает стать каждая римлянка, воспылал страстью к ней, робкой целомудренной весталке? Как такое могло взбрести ей в голову? До чего же она глупа и наивна!..

Альбия повернулась и выбралась по лестнице наверх. Она чуть не сшибла с ног стоявшего у трапа человека, который, облокотясь о перила, смотрел в небо и, казалось, грезил о чём-то. Когда же девушка хотела пройти мимо него, он неожиданно схватил её за руку и обратил к ней своё лицо. Точно два крупных алмаза сверкнули в сумраке ночи блестящие глаза, красиво изогнутые губы напомнили знакомую обаятельную улыбку... Марк!

Удар молнии не поразил бы сильнее, как поразила Альбию эта немыслимая встреча. Глаза её широко распахнулись точно навстречу чуду; рот приоткрылся и множество невысказанных вопросов замерло на губах.

- Что случилось, Альбия?

- Ничего, - в ответ на вопрос Марка выдохнула девушка, глядя на него изумлённым взглядом.

- Ты устала или чем-то опечалена?

- Ни то, ни другое.

- Или то и другое?

С этими словами Марк наклонился к Альбии, и в прибывающем утреннем свете резче проступили на его лице тени, придавая ему сходство со скульптурным изображением. Ещё ярче обозначились мужественные черты и ещё глубже, таинственнее стало выражение блестящих глаз.

А она стояла перед ним, неподвижная, напрягая все силы, чтобы скрыть своё волнение, боясь, что он разгадает её истинные мысли и чувства.

- Не пытайся обмануть меня, Альбия. Ты опечалена настолько, что ещё одно слово – и на твоих глазах снова появятся слёзы.

Он всё видел! Видел тогда и, наверное, сейчас! – испугалась Альбия. Она смотрела на Марка и пыталась по выражению его лица понять, о чём он думает. Но взгляд его чёрных жгучих глаз был непроницаем; лёгкая улыбка затаилась в уголках его красивых губ.

Мгновение оба, точно окаменев, молча смотрели друг на друга.

Короткий вздох берегового ветра набросил распушившиеся волосы на лоб Альбии, и она, вздрогнув от утренней прохлады, зябко повела плечами. Будто освобождалась от сна, в плену которого пребывала всю эту долгую чудесную ночь.

Но Марк Блоссий всё ещё стоял рядом – не во сне – наяву и смотрел ей прямо в глаза. Однажды такой же взгляд испугал её...

- Оставь меня в покое... прошу тебя, - прошептала Альбия, отступив от него.

Она хотела ещё что-то сказать, но не договорила и, как будто желая убежать не только от Марка, но и от самой себя, торопливым шагом направилась в отведённую для неё каюту.