Ветер в терновнике

Из снов и забытых песен,
Рожденный под крыльями пепла
Новой зарей рассветной
Поет…* 

ВЕТЕР В ТЕРНОВНИКЕ
Не начало

Когда подошли к краю у нее уже не было сил удивляться ни высоте обрыва, ни медленно перетекающим, как густой кисель, потокам расплавленного камня, красному мареву огня, серому горизонту с тучами полными пепла и тонущей в них бусине солнца. Оно тоже было красным и плавилось, каплей стекало в море, где вместо воды было пламя. 

Сделалось легче. Все легче. Дышать, говорить, думать. Голоса наконец отстали, потому что здесь никого не было, только она и Вейне. Лишь холод не отпускал и пить хотелось, а воды почти не было. Из-за нее, из-за Стеши. Это она флягу в руках не удержала, а Вейне принялся прощения просить, что не поймал. Сетовал, что он никудышный эльф: петь не умеет как следует, мечник из него аховый, стреляет хуже девчонки, и неуклюжий вдобавок.

– Зато ты красивый, – вздыхала Стеша, воды было очень жаль, – косы плетешь хорошо и за…

– Да, задница – это самое главное.

Она рассмеялась, впервые, как они вышли за ворота Морнфейрин.

– Я хотела сказать, замечательные баллады знаешь.

– Тогда в другой раз быстрее говори, чтоб глупости не успевали выскочить. А воды не жалей. Там дальше родник. Попить не сможем, а вот искупаться. Только пахнуть будем странно. Зато вода с пузырьками и теплая.

Тепло бы не помешало. 

Воздух сухой, земля теплая и Вейне теплый, а Стеше было холодно. Она дрожала. Даже огонь внутри отказывался греть и был будто сам по себе. 

Вейне так расписал этот пузырящийся шипучий ручей, что когда Стеша его увидела, разочаровалась. Вода в каменной выемке оказалась мутноватой и странно пахла, а Вейне продолжал шутить, что столичные красотки платят много денег, чтоб купаться в таких ручьях.

– Идем, – уговаривал он, подталкивая к краю бурлящей чаши, – ты дрожишь, а там тепло.

Тепло ей становилось, только когда он обнимал всем телом и пел-шептал очередную балладу или просто рассказывал что-нибудь.

– Идем, ласточка, смотри, что у меня есть, – и добыл из рюкзака два просторных, изрядно измятых, но чистых кетлу, их с Вейне обоих можно было бы в одно замотать.

Потом они долго лежали в теплой воде. Стеша быстро привыкла к запаху, и он перестал беспокоить. От вьющейся по коже лозы вода немного светилась. Рука Вейне, которой он будто обнимал, почти не касаясь спины, лежала неподвижно, как и сам он, полуприкрыв глаза, дышал едва заметно и будто шевельнуться боялся. А внутри – желания, стянутые «спокойствием», как тающей на солнце корочкой льда. Лоза на коже, серебристо-голубая, с рыжевато-алыми листочками и бутонами, сияла всё ярче.

Стеша шевельнулась, коснувшись под водой его бедра, и «спокойствия» не стало совсем. 

– Вейне, – попросила она, приподнимая голову, скользя руками по завиткам рисунка на его груди. Он поймал ее пальцы, тяжело дыша, коснулся губами, вздохнул, покачал головой. 

– Поцелуя мне будет мало, а это… неправильно. Не торопись, свет мой. Ты согрелась? Я так, кажется, даже перегрелся, меня ящерки-наари за своего примут, осталось только хвост отрастить и свить гнездо в камнях. 

Гнездо он обустроил как раз в камнях. Натянул полог на случай, если тучам вздумается насыпать пепла, постелил покрывало поверх упругого плотного мха, которого было полно возле чаши с горячим источником. Сами камни тоже были теплыми. Он дал ей что-то поесть – она не помнила, что именно, и велел допить воду. 

– Ничего, я не хочу, а если захочу, позовем тучку.

Вейне не нужно было долго думать, чтобы заполнить тишину словами. Он почти весь путь сюда говорил. Она тоже говорила. О многом, но никогда о том, зачем они здесь.

– Королевское ложе, ласточка. Пустишь? Или только принцессам можно? 

…Улыбается. Кожа прозрачная, все венки на просвет, тлеют текучим пламенем. Так похоже на Ллориен, перед тем как... Волосы рыжие вперемешку с серебряными, как огненные сполохи, скользящие сквозь лунный свет. Глаза расколоты пополам – серое с золотым…

Она видела себя его глазами и слышала пламя, что горит в нем. 

– Ты такая красивая, свет мой. Такая красивая…

Она молча опустилась на покрывало и свернулась в комочек, чтобы он лег рядом и обнял, затем повернулась, выскальзывая из шелка и прижалась губами к его груди там, где бешено стучало и дрожало струной.

– Вейле’ти…

Стеша не дала договорить, сама потянулась, как хотела когда-то, еще в Ведере, в доме дядюшки Тома, когда представляла, как Вейне войдет, а она… Он чуть отстранился, снова поймал руку, которая тянулась к лицу.

– Ласточка, прошу тебя…

– Не гони меня, сердце мое, не гони, это твой свет во мне, видишь? Твой свет поет, и я – хочу быть, хочу быть с тобой. Сейчас. Я люблю тебя. Это моя рассветная песня.

Он вздрогнул, застыл на миг, медленно провел кончиками пальцев вдоль ее тела, будто по кейтарным струнам, слушая, как отзывается на ласку ее свет. Мучительно долго смотрел на ее приоткрытые губы, словно снова скаир к горлу приставил…

Касание.

И вместо острого…

– Сердце мое, мой рассветный сон… Нежность моя, мое дыхание… 

Это было что-то невероятное, целовать его так, зарываясь пальцами в золото, видеть, как темнеет лазурь, чувствовать голой кожей, как заходится сердце от нежности, как дрожит дыхание – замирает на вдохе и со стоном вырывается из груди от прикосновений. 

Что она знала о пламени? Ничего. До этого момента. 

* * *

Горизонт тонул в алом. Рассвет терялся среди нависающих пепельных туч. 

Вейне спал. В уголках губ пряталось счастье. Стеша наклонилась и взяла немного себе. На память, как жемчужную бусинку, которую он однажды подарил ей на Мраморном берегу, затем поднялась и пошла к краю.

…Прости, сердце мое, я не говорила, зачем шла сюда, ты и так это знал. Прости, что заставила поверить в иное. В тебе теперь достаточно огня для жизни и нет больше долгов, пламя все очистило. Только свет. Я оставлю его с тобой. Мне пора. Сейчас…

Она все же не удержалась и оглянулась, уже падая спиной в обжигающий воздух над пропастью и увидела над головой не багровое небо Горнила, а сияющую золотом лазурь и руку, что тянулась к ней, но огонь никогда не отдает обратно то, что присвоил.

* * *

Тишина еще никогда не была такой. Кайтвиен стоял на краю обрыва и ждал, когда сердце остановится. Но вдох следовал за вдохом, а удар за ударом. Оно, только начавшее жить, продолжало биться. 

И… 

Замерло…

Вспышка. 

Расплавленный камень Горнила брызнул вверх, рассыпаясь искрами и сполохами. Огонь сворачивался в спираль, а в небеса, распахнув крылья из сверкающего яростного пламени стремительно рванулась золотая комета.

Кайтвиен, смеясь как безумный, упал на спину, лицом в сияющие рассветные небеса, ловил ветром огненные сполохи, льнущие к расцветающим лозой рукам, и продолжал смеяться. Его птичка так хотела крылья. 

Лети, свет мой, лети. 

Он вскочил, распахивая руки, чувствуя, что улыбается, наблюдая как его плечи, локти и пальцы окутываются облачными перьями, потянулся, снова посмотрел в небо, разбитое надвое золотым клином, и остался.

Я подожду, сердце мое.

Чтобы возвращаться, нужно чтобы кто-то ждал. 

* * *

Внутри меня всегда был огонь, я с ним родилась. Давно. Очень. Кажется, я была всегда. Но жить начала, только когда обрела свой свет.

У него лазурные глаза и волосы, как песок на мраморном берегу Ведере, гладкие губы, острые скулы, длинные ресницы и брови, словно крылья чаек, он знает так много баллад и всегда может заставить меня улыбнуться, даже когда больно и страшно.

А еще у него два волшебных меча из поющего металла и крылья из потоков аэра.

Он – элфие, у которого есть сердце. Такое большое. Там две занозы, цветочек и еще много места. Для меня. Он будет ждать внизу, пока я поднимусь повыше, чтобы увидеть весь мир и согреть его своим пламенем.

И даже если я, вернувшись и снова сделавшись живым существом с тонкой кожей и хрупким телом и забуду себя и все, что было до, первое, что я вспомню и что произнесу – будет он. Кайте виен. Первое слово, которое будет звучать во мне вечно, пока существует мир и огонь.

✦ ✦ ✦ ✦ ✦

Она вернулась, как обещала, и вспомнила все, кроме него. От слова остался только беспокойный саднящий звук. Но это было уже неважно. Даже она сама была уже не важна. Самым важным теперь было ее сокровище, ее драгоценная тайна — ее Эйфирен***.

• • • • • • •
* Здесь и далее стихи автора.
** Кайте виен – первое слово. Здесь в качестве имени Кайтвиен.
*** Эйфирен – буквально ветер в терновнике, аэфир’аен тьерт (аэфир – ветер жизни, дыхание мира; ’аен – изнутри, не путать с аэн – прощение; тьерт – терновник, дикая слива)

Заплетала волосы на заре,
Уходила с тайною на устах…
Песни Детей Весны

Помни зло, не делай добра.
Кодекс Отступников

1

Тесса устало прислонилась к стойке, из-за которой выглядывали бока дубовых бочонков с разливным квасом, сквашенем и молодым вином. Наконец можно было перевести дух.

Она специально погасила несколько светцов у выхода на кухню, чтоб посетителям в зале стало понятно, что пора по домам. А то как дождь пошел, набились, будто сельди в бочку.

Не такой там дождь был, чтобы до дома не добежать пару дворов. Зато грязи нанесли столько, что можно репу сеять, и почти каждый, входя, обязательно говорил: «А мы вот к вам, под крылышко. Ишь, зарядило».

Это таверна так называлась — «Под крылышком». Почти два года назад Тесса почти так же вошла сюда переждать непогоду. И осталась. Дождь давно уже закончился, но гости продолжали сидеть по углам. Им-то что, разбредутся кто домой, кто в снятые наверху комнаты, а Тессе еще зал убрать, рассортировать посуду и оставить памятки для завтрашней готовки, чтобы пришедшие утром судомойка и кухарка не ворчали.

— Говорят, над Горнилом недавно опять видели дракона. Огромный, страшный, темный, как смертный грех, — подражая сказителю, довольно громко завел Олец, местный прилипала, побирающийся по тавернам и за кружечку пересказывающий сплетни и байки проезжающим.

За столом, куда он подсел, ужинали двое книжников из Вендари. Их смешные шляпы лежали на краю одна на другой, напоминая древесные грибы.

— Я слышал, как вы, этен, пару дней назад говорили, что дракон был золотой, — перебил Олеца книжник постарше, седеющий, но еще крепкий мужчина.

— А на прошлой неделе в «Страннике», что синий. Помните, мэтр? — добавил его молодой сосед и поддел: — Вас послушать, этен, так тут, над Белкамнем, драконы косяками летают. Как же вы живете с таким страхом над головами?

— И летают! — выпучил глаза нахлебник. — Охотников на них нет. Темные твари.

— Охотники? — снова поддел молодой.

— Драконы же! — возмутился Олец и быстро хлебнул из кружки, которую брали вообще-то не ему, отбирать не стали, но вдруг передумают. Кто их знает, этих умников? Вдруг колдуны или дурнокровые отступники, охрани Единый. 

Мужичонка вцепился в глиняные бока обеими руками, как за последнее спасение. Бросал жадные взгляды на тарелки, однако руками лезть не решался. 

— В этом мире существует только один дракон и только один охотник на драконов, — сказал пожилой книжник. — Когда-нибудь они встретятся, и не останется никого.

— Как никого? — икнул слегка осоловевший Олец. — А мы? 

— Здесь уже как повезет, милейший. Они могут сразиться и уничтожить друг друга или объединиться, и тогда не будет силы, способной им противостоять, а мир изменится безвозвратно. Откровения праведных. Пророчество Первого дня. Почитайте. Бывает полезно, — назидательно произнес мэтр и посмотрел на молодого коллегу. — Идемте, уже поздно, нам завтра в дорогу, лучше выспаться как следует.

Едва книжники повернулись к столу спинами, Олец цапнул с тарелки оставленный там кусок колбасы, быстро дохлебал из кружки и уже развернулся, чтобы дернуть к выходу, но Тесса была начеку.

Аскор, хранитель спокойствия в таверне «Под крылышком», сегодня отпросился раньше, еще до дождя, а хозяин и вовсе на два дня уехал к брату в Заселье. Так что, когда кухонные, закончив работу, ушли, Тесса осталась совсем одна. И за хозяина, и за вышибалу. 

— Куда это вы собрались, этен, а платить кто будет? — нахмурилась она и специально встала так, чтобы пройдохе Олецу, не задев ее, к двери было не проскользнуть.

Несколько посетителей из своих, почуяв неладное, тут же заторопились на выход. Народ в Местечке тихий, скандалы «Под крылышком» если и случались, то с заезжими. Один — один и остался — тоже за свой ужин не рассчитался еще. 

Тесса, к собственному стыду, почти сразу, как подала еду, забыла про него, настолько неподвижно гость просидел в углу весь вечер, так и не сняв с головы широкого, закрывающего лицо капюшона. Она даже не спрашивала, что принести, когда вооруженный двумя мечами чужак, южанин, если судить по одежде, сел за стол. Просто поставила, что на подносе было, а тот кивнул.

Деньги у Олеца имелись, в кошеле за пазухой на боку. Тесса видела, как он локоть прижал. Вопрос, хватит ли? Ко всему, Олец был из тех, что даже при полном кошеле норовят на дармовщинку поживиться.

— С вас четыре гроша за сегодняшний сквашень и еще полсребра за прошлый раз, — решительно сказала Тесса.

Ростом она была невысока, а так, уперев руки в бока, выглядела внушительнее. Полотенце из грубой ткани для протирки столов, особенно уже сыроватое, тоже вполне внушало уважение. Мало не покажется, если приложить.

Однако влетевший в зал с улицы запах свободы, отсутствие вышибалы и ударивший в голову без нормального ужина сквашень сотворили из трусоватого попрошайки героя-буяна.

— Посребра? — вскочил он.

Табурет бешеной козой ускакал в угол к засидевшемуся посетителю, где был остановлен ногой.

— И четыре гроша, — твердо добавила Тесса, хотя Олец был выше ее на полголовы.

— Да ты в уме ли, девка?

Оплывшее от частого прикладывания к кружке лицо с набрякшими веками придвинулось. Приподнялась, складываясь в кулак, рука…

Отвергнутый табурет, резко пнутый из угла, ударил Олеца под колени с такой силой, что тот не удержался. Качнулся вперед, зацепился ногой за ножку стола и, нелепо взмахнув руками, грохнулся, рассадив бровь.

Падая, Олец выдернул из рук Тессы полотенце и теперь, постанывая, возился на полу, прижимая его к кровящему лицу и пытаясь подгрести под себя неподдающиеся ноги. 

«Теперь еще и пол скоблить», — в отчаянии подумала Тесса и оглянулась на звук монет, упавших, по южному обычаю, в пустую тарелку. 

— Это вдвое больше, чем нужно, — сказала Тесса, подойдя чуть ближе.

В тарелке лежали две тяжелые новенькие серебряные.

— Здесь за мой ужин, этени, за ваш труд, за развлечения и за этого. — Гость кивнул на Олеца, который уже сел и даже успел понять, что не прав был, поднимая руку. Можно же было толкнуть и сбежать. 

— Прошу прощения, этени, — вновь заговорил тип в капюшоне, — я вспомнил, что у вас так не принято.

Он взял монеты из тарелки, вытер изнанкой плаща, протянул.

Пальцы, слишком красивые для простого охотника, касались ладони меньше мгновения, однако все внутри завопило об опасности. 

— Горячие, — удивился гость, шевельнув пальцами, и Тессино сердце едва в подпол не сбежало. Ей тоже хотелось, но не бросишь же зал?

Нечаянный заступник говорил незнакомо, чуть растягивая слова, вставать не торопился. Будто ему шевелиться лень. Лица не разглядеть. Но Тесса чувствовала на себе пронзительный взгляд, а еще была уверена, что потихоньку отползающий к двери Олец тоже не остался без внимания.

Неосторожный шорох, и чужак чуть сдвинул ногу, поддев мыском ножку табурета, на котором сидел. Олец мигом понял: стоит вскочить и дернуться к выходу, чужак тоже вскочит и снова кинет табуреткой. Только на сей раз не по ногам, а поперек хребтины. С таким задираться — можно и вовсе не встать, потому как вон какие у него мечи страшные. А мог бы, как порядочный человек, снять, когда за стол сел. Разве что он не порядочный человек, а душегубец, потому и лицо прячет.

— Помни зло, не делай добра, — заключил тип в капюшоне.

— Ничего не перепутали? — попытался завязать мировую Олец. На всякий случай. В таверне может не тронет, а на улице от такого быстрого попробуй сбеги.

— Нет, не перепутал.

— А деньги? Вы же заплатили за меня.

— Это не добро. Это оплата за комнату, которую ты мне сдал. Сначала я хотел снять комнату здесь, но ты понравился мне больше. 

— У меня в доме всего одна комната, где сплю я сам, — струхнул Олец.

— Значит, ты сдал мне дом. Вставай и пошли. 

— А мне где спать? — понимая, что встрял с этим арендатором, заканючил Олец, но тем не менее поднялся. Табурет поднял и полотенце на него сложил уголок к уголку.

— В сарае, под крыльцом, в крапиве у забора, мне без разницы. — Южанин тоже встал и оказался не только широк в плечах, но и роста немалого. — Доброй ночи, этени Тесс. Я еще зайду. Как-нибудь.

Он пнул Олеца к выходу, поклонился, как благородный, и вышел.

Тесса задвинула засов на двери раза с третьего. Все никак в паз попасть не могла, так разволновалась. А главное, даже не из-за скандала, который Олец едва не учинил, а из-за этого вот жутковатого защитничка. В груди мелко дрожало и хотелось забиться куда подальше, спрятаться.

Пусть бы не приходил.

И, по традиции, красивое.

Прошло несколько дней. Пугающий незнакомец, вопреки обещанию, не появился в «Под крылышком». И Тесса почти успокоилась.

Почти, потому что ей начало казаться, что за ней наблюдают. Не всё время. Изредка. По вечерам, если Тессе случалось задержаться допоздна. А чаще всего рано утром, когда шла на работу. Она снимала «половину» дома с отдельным входом у хозяина «Под крылышком», этена Амуса Сорца. Теперь всякий раз, едва Тесса выходила за калитку и огибала дом, сердце сжималось в ожидании.

Вот сейчас… Сейчас она почувствует лопатками взгляд, от которого тут же захочется замереть и сделаться меньше мышонка. 

Но сегодня обошлось. 

С чего Тесса взяла, что таинственный утренний наблюдатель не кто иной, как странный гость? Потому, что кусочек тропки, по которой Тесса пробегала, чтобы выйти на улицу, хорошо был виден из окна дома Олеца, где поселился чужак. 

А вечером… Мало ли кто таращится? Она девушка миловидная и свободная. Это местных повес вдовий черный шнурок в волосах отпугивал, а приезжие, да еще если охотники на чешуйниц, ее «семейное» положение в расчет не брали.

Один как-то поделился, получив перед откровением тем самым полотенцем для протирания столов по длинным рукам, что в краю Ллоэтин, откуда он родом, работающие по тавернам вдовушки никогда не прочь развлечь гостя в его комнате. Не даром, разумеется.

— У нас тут приличное место, этен, — поиграл мышцами под сидящей внатяг рубахой тут же подошедший Аскор. — За цыпочками в «Баюна» идите или в «Странник».

Тесса назвала себя вдовой давно и специально. Это значительно упрощало жизнь. Легче было объяснить, отчего молодая этени путешествует одна по такому опасному краю, как Каллента́р. Так что все в Местечке едва не с первого дня знали, что мужа этени Терн, охотника на чешуйниц, выпили пустые на оборке Горнила, а потом и поселение пожгли, увязавшись за уцелевшими охотниками.

Также знали, что этени Терн боится открытого огня, потому работает только в зале. Вообще-то хозяин «Под крылышком» искал не служанку-подавальщицу, а помощницу кухарки. Но так ему Тесса глянулась, что взял, а тогдашнюю подавальщицу определил кухарке.

Еще не войдя в кухню, Тесса услышала сначала звук разлетающихся по полу черепков, а следом гневную тираду в неподражаемом ворчливом исполнении  этени Польны Цихис про косоруких девок, у которых только гульки и блуд на уме.

— Дома будешь про охальников с бренчалками мечтать! — продолжала разоряться кухарка, пышная невысокая женщина засредних лет.

— А сами-то? — язвительно отвечал звонкий голосок молоденькой помощницы и судомойки Ма́ленки, той самой подавальщицы, которую заменила Тесса. — Зарумянились до локтей и кофий прозевали, когда хозяин про барда сказал. Всю плиту залило. 

На молчаливый Тессин вопрос хозяин таверны, меланхолично протирающий и без того натертый медный поднос, закатил глаза в потолок и загадочно добавил: 

— Женщины… Сначала просят, а потом нос воротят.

Ага. Кажется, хозяин внял уговорам и пригласил музыканта.

После дождливого вечера, когда Тесса закрыла «Под крылышком» глубоко за полночь, народа приходило совсем мало, и кухарка, пересчитывая недельное жалование, ворчала, что так и ноги протянуть можно.

— В «Баюне» что ни день полный зал, а у нас? А всё потому, что там то на гудках, то на лютнях, то, прости Единый, на кейтаре этой. И поют разное. Частушки задорные, героическое всякое и про любови, — ворчала она, а сама исподлобья на этена Амуса зырк.

Кухарка приходилась хозяину свояченицей, родственницей упокойной жены, и частенько позволяла себе раздавать советы. Обычно этен кивал, но делал по-своему, а тут послушал.

— Что не так? — уточнила Тесса. — Чего они буянят?

— Сказал, что когда народ барда слушать набежит, им не до песен будет, и велел выбирать, кому за кухней смотреть, а кому в зал идти тебе в помощь. 

— А вот и нет! — в дверях появилась раскрасневшаяся от плиты возмущенная Польна. — Бард не тот. 

— Почему не тот? Тот, — уверенно сказал хозяин. — Как вы и мечтали, этени Цихис, с кейтарой. Вы еще этак руками интересно изображали, будто охотники, когда хвалятся, каких жирных чешуйниц добыли или какие красивые… у красивых девок бывают.

— И куда же мы этого барда денем? Не поместится, — сказала Тесса и окинула взглядом небольшой зал. Привычный, уютный, родной даже, ведь здесь она больше времени проводила, чем в где.

Столов плотно. Вынести один? Например тот, где южанин сидел?

— Да хоть у стойки посадим, — не видя проблемы отозвался этен Сорц. — Или у камина. Табуретку ему повыше дадим и пусть брякает. Поместится. Не дракон.

— С ума все посходили с этим драконом. Главное, всякий раз у него крылья всё ширше, и он то черный, то синий, то золотой, то в крапки. Как там эти крапки вообще разглядеть можно? — ворчала Польна, косясь через плечо в кухню, откуда тянуло овощной поджаркой.

— Про дракона — это старая байка, про Безумного барда интереснее, — высунулась из-за широкой кухаркиной спины помощница Ма́ленка. — Будто где начинают про дракона говорить, там сразу же объявляется Безумный бард и…

— И? — поиграл рыжеватыми бровями хозяин.

Маленка стала цветом с помидор, пискнула: «Подгорает!» — и унеслась к плите.

— Ага, — продолжала бухтеть Польна, — то-то что подгорает, как у всех мужиков, когда юбку увидят. Нахлебаются и давай баллады слагать, каждый сам себе бард. Чем ближе донце в кружке, тем безумнее рассказки. Нечего по чужим тавернам сплетни собирать, — обернулась в кухню этени Цихис, — понятно? А за драконом охотник всегда идет. Тот самый. Его верховный жрец на святой подвиг живым елеем благословлял, потому охотник будет жить, пока дракона не изничтожит.

— Это что же получается, если он дракона убьет, то и сам к Единому в вышний чертог? Оно ему надо? — бросив работу вновь высунулась из кухни Маленка. 

Болтать всегда интереснее, чем овощи мешать и тарелки полоскать. 

Девушка посмотрела на Тессу, но Тесса лишь плечами пожала и пошла в каморку за фартуком.

Выходить не торопилась, слушала, хотя все эти байки, бродящие по краю Каллентар в разных вариантах, знала, как свои пальцы. Потому что именно по байкам и участившимся разговорам высчитывала, как надолго получится задержаться в городке, поселке, охотничьей вольнице… Круг замкнулся.

Белкамень был последним поселением в относительной близости от Горнила, где Тесса еще не жила.

Трое суток пешком, двое — бегом. На лошади и за день добраться можно, но ни одна лошадь на полет стрелы к Горнилу не подойдет. Прятать ее там негде, кормить нечем. Рядом с Горнилом пустынное кольцо — скалы, песок, колючки и чешуйницы. И пустые, пленные души в пепле, но они редко на оборку выбредают.

Ночью холодно. На камнях оседает влага, собирается лужицами в выемках, но пить ее нельзя, слишком соленая и горькая. Днем не спрятаться от палящего солнца. Тонкие выветренные скалы почти не дают тени, а нагреваются так, что…

«Горячие», — вспомнились слова чужака и его же приглушенный удивленный голос. Это он не про свои, про Тессины пальцы сказал, когда монеты на ладонь положил и коснулся нечаянно.

Два новеньких серебряных кругляша, блестящих, будто их только что отлили. Герб Земель Тинта был виден отчетливо: зазубренный серп Единого полумесяцем, крестовина меча и изогнутая ветвь с цветами. Тессе больше нравились золотые. Не потому, что золотые, и что цена им десять двойных серебряных, а потому что на монетах старой чеканки можно было встретить изображение светлого и темного драконов, сплетенных в кольцо вокруг звезды.

Что до пальцев, стоило Тессе слишком разволноваться, внутри начинало полыхать. Как щеки у Ма́ленки, если не жарче.

Бывало, Тесса и сама звала жар изнутри. Удобно, когда дотошный клиент хочет непременно горячее, а оно, пока до стола донеслось, уже и нет. 

— Вовсе он не божий воин, а отступник, — уверенно делился хозяин Амус, — из тех еще эльве, что в прежние века жили за Гиблой Стеной. Постоялец, который из Вендара, с учеником говорил. Ученый муж, древнюю историю изучает. А к нам приезжал на Горнило смотреть. Мол, там, в камнях, чуды всякие сохранились. 

— Тьфу, бездельники. — Этени Цихис ушла в кухню, но оставила ширму открытой, и оттуда, из кухни, продолжала брюзжать: — Нет бы честным ремеслом заняться, так они по пеклу таскаются, а потом книжки строчат. У нас в Белкамне вон и без проклятого Горнила чудо на чуде. А побирушку Олеца, — пыхтя, как упарившаяся каша, добавила кухарка, выглянув и погрозив пальцем в зал, — на порог пускать не смейте. Он и так тут на полсребра наел, шкур. Ужом в любую щель лезет. Вкусно ему, вишь, у нас. Чтоб ему эти пирожки с гусем нутро заперли.

Тесса не удержалась и хихикнула. Полсребра, о которых говорила Польна, были теми же, что послужили причиной скандала с участием чужака-южанина. Щедрый на слова пронырливый Олец, так расхвалил выпечку Польны, что та, заслушавшись, не заметила, как пройдоха умыкнул плетенку с только вынесенными из кухни пирожками на продажу.

— Какая вы грозная сегодня с утра, этени Цихис, — подначивал хозяин Амус, — прямо как дракон. Охотника на вас нет. Вам какого звать, божьего воина или эльве-отступника? Или барда с кейтарой хватит? А то еще говорили, что Безумный бард как раз охотник и есть. Потому что мечи при нем видели, а кейтару, — Амус изобразил руками нечто напоминающее крутобокий девичий стан, — нет. Он, говорят, только на чужих играть горазд.

— Главное чтобы на мою готовку охотников хватало, — отозвалась кухарка, а потом выглянула целиком: — И что это за бард такой, что у него ни дудки своей, ни бренчалки нет? Вы же не его к нам позвали? 

— Нет, не волнуйтесь, не его. Обычного. Из Заселья со мной ехал, напросился в попутчики за песни. Так что будут вам и частушки, и героическое, и про любови, — заверил хозяин, посмотрел в окна у входа, а затем на дверь каморки, где притаилась Тесса. — Открываем, этени Терн. Вон уже утренние страдальцы томятся.

Бард был рыжий и тонкий, с островатыми ушами, выглядывающими из чуть вьющихся волос.

— Гляньте-ка, какой птах, — наседкой кудахтала Польна, — принарядился, как на праздный день, едва не скрипит. И на нашу этени Терн похож, будто братец меньший.

Тесса даже косынку, которую всегда носила в зале, на уши натянула, хотя прежде ей и в голову не приходило эти самые уши прятать. Остренькие. У половины Белкамня такие. Да что там, у половины жителей Земель Тинта. Древние эльве не чурались человечьих дев, вот и намешалось крови. 

А уши всё равно хотелось спрятать. Эхо далекой памяти всегда нагоняло без предупреждения, будоражило спящее внутри пламя, тревожило. 

«Тьфу, гнусь эльфья», — говорил, кашляя и хрипя, приютский сторож, вытащивший ее, ребенка, из огня и в дыму не разобравший, что тащит смеска, а не человечье дитя. 

Разглядел бы — бросил?

Догорал приют, суетились нянечки и наставницы, одна из них уводила, подталкивала к телеге, где уже сидели другие дети, а Тессина голова вжималась в плечи, чтобы спрятать в растрепавшихся волосах торчащие кончики ушей — первый признак старшей крови. 

Не память, а расстройство одно.

Голос у барда, несмотря на неказистый вид, оказался звонкий, и кейтара, горячо порицаемая кухаркой за формы и так же горячо любимая за звучание, была неплоха. Парень уже слегка подустал, ему дали отдохнуть, поднесли кружку подогретого вина. Горло смочить и чтоб веселее игралось.

В зале было не то чтобы битком, но столов пустых не осталось. Кроме одного. Удивительное дело, но с вечера, когда Олец устроил свару, никто за этот стол так ни разу и не сел, будто не замечали.

Удивительнее всего сегодня. Вон Амус еще табуреток из сарая приволок, чтобы всех рассадить, а в угол даже не глянул. Тоже не видит, что там пусто? Да и сама Тесса уже сколько раз собиралась сказать про свободные места и тут же отвлекалась, забывала, вспоминала только, когда взгляд случайно падал в зачарованный угол.

«Правда, почаровал, что ли? Еще не хватало», — подумала она. Жрец «Под крылышком» редко, но бывает. Заметит — у Амуса проблемы будут.

Дар не грех, грех дар храму не отдать. Чаровник либо на службе Единого, либо отступник, а пришелец в капюшоне никак на служителя не походил.

— Добрый вечер, этени Тесс.

И голос, и его хозяин, по-прежнему прячущий лицо в капюшоне, оказались рядом как-то вдруг.

Тесса вздрогнула.

Пустые кружки, которые она несла к стойке, гусиной стайкой побежали к краю накренившегося подноса. Гость поймал поднос, подцепив пальцем за ребро, но одна самая шустрая кружка успела спрыгнуть на пол, брызнув черепками по полу и ногам.

— Опять я вас напугал, — сокрушенно улыбаясь, произнес южанин. 

Улыбка пряталась там же, в тени капюшона, невидимая. Голос выдавал. У всех, если улыбаться, голос звучит иначе. Голос незнакомца был похож на балованного домашнего кота, который знает, что виноват, повинился, но не раскаялся.

А битье посуды незамеченным не прошло. Вышибала Аскор что-то вполголоса втолковывал разошедшимся спорщикам в другой части зала, придерживая обоих за плечи, и только глянул в сторону Тессы, потому хозяин подошел сам.

Южанин тут же повторил про добрый вечер.

— Людно у вас «Под крылышком» сегодня, уважаемый этен Сорц, — добавил он, все еще придерживая поднос.

— Людно, — согласился Амус. — Кружку чего-нибудь у стойки могу предложить, а присесть, прощения просим, уже некуда. 

— Как некуда? А в тот угол нельзя присесть? Там никого. А этени Тесс мне принесет что-нибудь на свой вкус, как в прошлый раз. 

— Сам принесу, — вдруг заявил хозяин, прекратив таращиться на волшебный пустой стол, — присядьте, уважаемый.

Отобрал поднос, а Тессу услал за стойку, по кружкам разливать и там же подавать прикуски к напиткам.

К лучшему. Плечи уже начинали ныть от тяжелых подносов, а подвыпившие посетители так и норовили то за руку схватить, то щипнуть, за что попадется.

Уходя, Тесса не удержалась, обернулась, хоть сердце прыгало, и ладоням было не жарко даже, горячо. Страшно? И страшно тоже.

Южанин расположился в облюбованном углу. Снял со спины ножны с парой узких мечей, собирался повесить на спинку стула, но так с ними в руке и замер, словно почувствовал Тессин взгляд.

Она тут же отвернулась, за стойку бросилась, как в укрытие. Дальше смотрела только на кружки, что подставляла под носики бочонков.

Прав оказался хозяин Амус, не до песен было. Но та, что после перерыва затянул бард, заставила поднять голову, оставив работу.

— Когда зацветет терновник, ты выйдешь ко мне босая*, — старательно выплетал голосом рыжеволосый парень.

Скользили, прижимались к порожкам пальцы, задевали струны и ду́ши. Притухший огонь в камине, разведенный не для тепла, для уюта, бросал блики на темный кейтарный гриф, а Тессе чудилась зябкая молодая весенняя ночь, кромка леса в зеленоватой поволоке, танцующий на поленьях костер, щемящая дымная горечь, сумерки. И снова тревожно сжималось в груди, будто что-то вот-вот…

— Так испоганить прекрасную вещь — это еще постараться нужно. Но тебе удалось, — прозвучало в притихшем зале, перекрывая мелодию.

Рыжий сбился, скрипнув по струне ногтем, а южанин уже шел от стола к камину сквозь недовольный гул посетителей, в большинстве своем так и не сообразивших, что именно произошло.

Остановился напротив растерявшегося барда.

— Не умеешь — не берись. — Сказал и дернул у него из рук кейтару, едва не свалив парня с табурета.

Вышибала дернулся призвать наглеца к порядку, но хозяин удержал. Они оба подошли к стойке как раз во время песни и тоже слушали. 

Сообразив, что свара отменяется, почти все посетители вернулись к напиткам и разговорам. У камина тоже говорили, у стойки было хорошо слышно. 

— Я правильно пел, — защищал цеховую гордость и лично себя рыжеволосый бард.

— Разве я про пение что-то сказал? Меня расстроило, что ты довел до такого состояния прекрасный инструмент. Кыш. Да не трясись ты так, не испорчу, спасибо потом скажешь. Иди лучше сядь вон туда в угол, за мой стол. 

Тип в капюшоне уселся на место барда и устроил кейтару на бедре ноги, которой оперся о перекладину высокого табурета. Глядя, как невесомо пальцы незнакомца касаются струн и колков, как уверенно лежит рука на лакированном кейтарном боку, рыжий не то чтобы успокоился, но подчинился. Развернулся, чтобы пойти сесть.

— Полезешь мечи смотреть, оставлю без рук, — спокойно, с улыбкой даже, напутствовал южанин, не поднимая головы и не отвлекаясь от возни с инструментом.

Улыбался он точно не барду. Все его внимание, казалось, целиком поглотила настройка кейтары.

До Тессы иногда долетали звуки музыки, обрывки мелодий. Или мелодии? Одной. Но будоражили не сами звуки, а паузы между ними. В эти моменты Тессино сердце тоже словно останавливалось, голоса в зале отдалялись, пока не оставалось ничего, кроме напряженного ожидания и замерших над струнами пальцев. 

Толкнулась в глубине, вместе с сердцем, память о прошлой жизни. Голоса в зале сделались голосами запруженной телегами и повозками привратной площади, а пальцы, очень похожие на те, что скользили над струнами, держали синюю, как небо, ленту.

И тут же чей-то голос, просеянный сквозь мешанину прочих далеких голосов, будто Тесса не сама его когда-то слышала, а ей об этом рассказали, произнес: «Споешь для меня “Рассветную тайну”?». А в ответ не голос даже, шелест дождя, ветер сквозь листья: «Я сам выбираю…».

— …сам выбираю, когда петь, что и кому, — холодно и высокомерно произнес южанин подошедшей к нему Ма́ленке и странно посмотрел на Тессу, долго, будто в песне звук протянул.

Внутри отозвалось струной, кружка, которую Тесса держала в руках, неловко брякнулась о медный кран бочонка и треснула.

— Горазды вы, этени Тесс, сегодня посуду бить, — поморщился хозяин и наваждение исчезло. — Случилось что?

Тесса качнула головой. Не случилось, но может. Она старалась не поднимать глаз, скомкала и бросила в сорное ведро полотенце, что держала в руке. Ткань местами пожелтела, хорошо не вспыхнула. 

Наваждение. Морок. Сначала песня, потом чужак. Густой капюшон и непроницаемая тень под ним, в которой чудится улыбка, невозможного цвета глаза-море с искрами в глубине и тонким темно-синим ободком вокруг радужки зрачка.

Не смотри, не смотри, и так дрожит все внутри, а запертое пламя, давно подчиненное и покорное, бунтует и норовит плеснуть наружу…

Так страшно, так… Так нельзя. Нельзя выдать себя.

Маленка в переднике поверх нарядного платья, поджав губы и вздернув голову от обиды, шагала к кухне. Из-за нескольких столов в зале кричали добавки. Незнакомец все так же возился с кейтарой. Поворачивал колок на чуточку, едва-едва дергал струны, слушал и снова поворачивал.

— Кто он? Знаете? — спросила Тесса у этена Сорца.

Голос не дрожал, две наполненные сквашенем кружки встали на пустой поднос, за ними еще две.

— Догадываюсь, — хмыкнул Амус. — Вы не поняли, Тесса? Утром только говорили.

— А Маленка-то смекнула быстро, — ухмылялся здоровяк-вышибала. — И не постеснялась же подойти! В «Баюне» болтали, будто Безумный бард той, которой при всех петь соглашается, еще и ночные песни поет, ага. 

Тессе вдруг сделалось досадно. И с чего бы вдруг? Кто ей этот пугающий гость? Никто. Ни лица, ни имени, только голос, от которого бежать хочется, не чуя ног.

Кружки на поднос уже не вмещались, руки занять стало нечем, пришлось спрятать их за спину, чтобы не выдавали.

— И что? Пел? — спросила Тесса и поежилась, потому что снова ощутила на себе пронизывающий взгляд южанина. 

— Нет, ножами кидался в тамошнего певца, едва тот сфальшивит. Не прямо в него, конечно, рядом. Всю стену утыкал. Бедолага с лютней к ночи уже икал, а народ в зале знай себе ржет.

Никто так и не понял, когда именно зазвучала музыка, но едва в нее вплелся голос, тихий, не громче, чем ветер, гуляющий в высокой траве, все умолкли.

— Плещет огнем горизонт под крылом, танцует заря,
мечутся звезды, и мир опрокинулся ввысь.
Вспомни, родная, слушай, зови, не зря
встречено, прожито, зажило, родились,
будем.

С каждым пропетым словом, с каждым звуком, Тессе становилось все больше не по себе, словно не кейтарные струны прижимал пальцами на грифе южанин, а этой же рукой ее за горло держал, потому что дышать…

— Ноет под сердцем золой, алой нитью дрожит на мечах
прошлое. Брошено все и мир снова стал ничей.
Слушай, родная, зову, помню свечу и очаг,
стены, окна, порог, стол и постель
с тобой.

Она сделала вид, что устала, дрожащей рукой с отпечатками-лунками от ногтей на ладони нашарила табурет и села. Закрыла глаза. На миг представила себя обычной девчонкой, вроде Маленки, и что чувство, от которого вата в ногах и сердце комком, совсем не страх, а то, о чем иногда грезится по ночам. 

— Стонет в щелях старых скал, путает вереск с быльем,
носит по пустошам память ветер надежд.
Ты позови, не меня позови, его,
ласково, трепетно, нежно
снова.

Я жду, что мы…

Мелодия оборвалась вместе с голосом. Вскрикнула задетая ногтем струна, словно ударила наотмашь. Тесса задохнулась от незнакомого прежде, оглушающего чувства потери. Распахнула глаза. Увидела свое отражение в мутноватом боку медного чана и ужаснулась — огонь проступил на коже тонкими нитями молний. Угловатые завитки, словно измятые ветви диковинной лозы, расползались от груди, где ныло сильнее всего, по рукам и шее. А в зале полно народа! И если сейчас кто-то через стойку заглянет…

Тесса натянула подвернутые рукава, выдернула из волос заколку и, кое-как прикрыв шею прядями, вскочила, чтобы выбежать наружу, на задний двор, и успокоиться, но столкнулась с Маленкой, которая несла на кухню поднос с грязной посудой.

Брякнуло. Но хоть не посыпалось. 

Сыпалось позади, у камина. Размякшие от выпитого посетители устроили захватчику чужих кейтар дождь из мелких монет. А тот и рад стараться, дурачился как мог, отвешивал поклоны, ножкой шаркал. Подставил полу плаща под сыплющиеся монеты. Блеснули полированными рукоятками метательные ножи в дорогом поясе.

— Эй, менестрель, капюшон сними! — крикнули из зала.

Южанин перехватил кейтару под руку, посмотрел на крикуна, взвесил упавшие в плащ монеты.

— Здесь слишком мало, чтобы я что-то с себя снял. Да и на девицу ты не особенно похож. 

Смеялись. Снова бросали деньги. Кто-то гремел кружкой по столу и требовал еще песен, кто-то хлопал. Особенно старался пострадавший бард, оставивший стол в углу. С горящими глазами смотрел на южанина. То ли радовался, что тот не стал в него ножами кидать, как в «Баюне», то ли в ученики проситься хотел.

Ненормальный тип поманил рыжеволосого барда, но кейтару так и не отдал, только деньги, сказав парню что-то вполголоса, а потом двинулся прямиком к стойке, куда Тессе пришлось вернуться.

— Попить нальете, этени Тесс? — спросил южанин, водрузив кейтару на стойку.

— Вина? Сквашеня? — подскочила шустрая Маленка, притащившая с кухни чистые кружки.

Тесса была бы рада спрятаться за нее, но вышедший следом хозяин бдил и кивком отправил девушку в зал.

Тесса повторила вопрос

— Не нужно вина. Воды. Я и так… — он чуть взмахнул рукой, задел краем рукава струны и тут же прижал, чтобы не дрожали.

Звук остался внутри корпуса, запертый, затихающий, как подчинившийся воле огонь, но Тесса все еще слышала свое пламя ярче, чем обычно. Точно как этот бередящий душу звук.

Быстро отвернулась, налила фруктовой воды и почти успела отдернуть руку, когда чужак взял протянутый стакан.

Касалась его пальцев всего ничего, а сердце снова зашлось, как безумное. 

Не смотри… И я не стану. Ни за что не стану смотреть…

Он отпил. Мягко перекатился кадык на гладкой, как у юноши, не знавшего бритвы, шее, проступили из тени под капюшоном очертания подбородка и скул, блеснула камешком длинная серьга.

Пропало.

— Сладкая, — произнес южанин, отставив питье в сторону.

Тессе чудилась победная, торжествующая улыбка.

— Вы совсем бледная, устали? Или это снова я виноват, этени Тесс? — Пальцы прошлись вдоль по струнам, шурша вместе с голосом — так странно произносил ее имя южанин.

Чтобы избежать взгляда и соблазна снова заглянуть под капюшон, Тесса уставилась на струны и уже спокойно лежащую поверх руку. Ухоженная. Но это была не рука музыканта. Даже сравнивать нечего. Эта рука привыкла чаще держать меч, чем кейтарный гриф. 

Почему Тессе кажется, что кейтара должна быть другой?

Темное дерево, тонкая золотая нить, затейливым узором вплавленная в лак по краю корпуса. Шесть тугих струн, резонатор каплей, черный гриф с такой же золотой нитью по ребру, головка в тон корпусу, колки с радужными яшмовыми вставками. И касаться ее нельзя. Никому. Кроме…

Обман. Все обман. Песни, голос… Слова на мертвом языке из далекого прошлого. Он вовсе не бард, он…

Но ее рука уже потянулась к струнам. 

Пальцы чуть дрогнули, отодвигаясь, снова рождая звук внутри лакированного корпуса, а у Тессы в груди сделалось тихо, как перед грозой

— Энрае́’инне, вейле.

Струна оборвалась, лопнула, ударив Тессу по ладони. В этот же миг дверь в таверну распахнулась.

— Пожар, — просипел ворвавшийся в зал всклокоченный Олец, и вслед за ним ветер дохнул с улицы удушливый дымный смрад.

__________________

* Энрае́’инне, вейле — не бойся, птичка (энрае́ — бояться, ’инне — отрицание; ве́йле — птичка, пташка)
© Мара Вересень. Для портала Литгород. Полное или частичное копирование материалов и размещение на других порталах без разрешения правообладателя является нарушением авторских прав

Тесса стояла в длинной очереди и передавала ведра. Руки горели — она почти стерла ладони ручками. Лезли в глаза и прилипали к взмокшему лицу волосы, которые она распустила, а обратно не собрала.

Выдохнуть, взять, перенести вес тела на другую ногу, вдохнуть, передать…

Опять плюхнуло. В ботинке и так давно мокро. Мелочь. Тессу настырно грызло кое-что гораздо беспокойнее лезущих в лицо волос или мокрых ног — вина. А вдруг это она причина того, что огонь никак не удается сдержать? Свой дар удержала, но пламя всегда найдет выход.

Одна за другой свечами вспыхнули яблони соседних подворий, к каждому из которых — такие же цепочки с ведрами. Самые сильные мужчины и вышибала Аскор с хозяином Амусом в том числе у колодцев или копают канавы вокруг горящего подворья. Самые быстрые носят опустевшие ведра, остальные в цепочках, передают.

Тесса даже не знала, на которую из крыш, соседних с горящим домом, льют воду из прошедших через ее руки ведер. Хоть и светло было от огня, но резкие тени сбивали с толку, мешали. Она и не смотрела. 

Как оказалась в цепочке — помнилось обрывками.

После воплей Олеца почти все сразу же бросились наружу, опрокидывая табуретки. Самого Олеца чуть не придавили в дверях. Там на несколько минут образовалась толчея, но желавшие выйти быстро втянулись в проем. Осталась лежать на стойке брошенная кейтара, исчезли ножны со спинки стула в углу, мелькнул и пропал в кутерьме силуэт в капюшоне. 

Тесса стояла на пороге таверны, вдавливая ногти в ладони. Над крышами в небо било светом, будто там солнце всходило. По улице бежали люди с ведрами, прогромыхала уставленная бочками телега. Ветер носил в воздухе пепельные хлопья. Кричали.

Помятый в дверях Олец шумно хлебал воду. Черпал ладонью из висящего на стене рядом со входом умывальника.

— Где горит? — спросил у него стоящий позади Тессы Амус.

— У Берса-суконщика. Сначала склад, потом и дом занялся, не успели водой отлить. Послали гонцов за нашим храмовником в Белкамень, и в Серополье на всякий, но кажись, даже наш не успеет.

— Это смотря для чего, — мрачно отозвался хозяин. — Заслон огню поставить может и нет, а для прочего…

— Единый охрани! — воскликнула кухарка. — А Берсовы домашние? — Жена на сносях и детки малые совсем… 

Польна дрожала голосом и нервно комкала в руках передник.

— Закрываем, — твердо сказал хозяин. — Вы, этени Цихис, с Маленкой и Тессой по домам, здесь утром разберем, а там… Нечего вам в давке делать. Аскор со мной.

Но Тесса увязалась следом.

— Вы куда это, этени Терн? Не страшно?

— Страшно. Но я могу… ведра подавать. 

Ее запинающийся язык и бледный вид хозяин точно списал на страх перед огнем, но гнать не стал. Кажется это он нашел ей место в одной из цепочек и ушел. Тесса не могла поступить иначе. Просто не могла.

Сбивалось дыхание. Плечи ломило от напряжения. Но как ни странно, здесь, вблизи от пожарища, ее внутренний огонь был поко́рен. Выходит, дело не в даре, а в том, кто его взбудоражил? В… охотнике? 

Сначала Тесса гадала, отчего Безумный бард, которому внезапно понадобилось, чтобы она коснулась кейтары, так быстро ушел. А вдруг он ждал, чтобы Тесса коснулась вовсе не струн, а его руки, лежащей на струнах? И что было бы, если бы она…

Лучше не думать. 

Выдохнуть, взять, перенести вес тела на другую ногу, вдохнуть, передать… 

Ведро так и осталось у Тессы в руках, разом потяжелев на порядок, и она опустила его на землю, как сделал человек впереди нее. Парень. Молодой совсем. Она только сейчас разглядела, что молодой. Волосы взмокли, лицо красное. 

— Разойдись! — закричали откуда-то впереди, у самого дома суконщика, где работал, организуя добровольных помощников, пожарный отряд. У них вроде даже свой служитель был с даром и благословением от храма. 

Шумно обрушилось, полыхнуло ярче, роем ударили вверх искры. 

— Склад, — сказали позади.

Больше не передавали ведер. Соседние дома обезопасили, а с домом Берса уже ничего сделать было нельзя, так сильно горело. 

«Ничего сделать нельзя, нельзя ничего делать», — повторяла про себя Тесса, но ноги как заведенные несли ближе к плотному полукольцу стоящих людей с одинаково расцвеченными пламенем лицами и с выражением беспомощности на них.

Молчали. Выл, пожирая отданную на откуп добычу, огонь.

И тут тишину разбил надрывный, полный отчаяния, женский голос.

— Верта-а-а! Верта моя-а-а! Где моя Верта-а-а?! 

К полыхающему крыльцу бросилась простоволосая фигура, но ее удержали. Женщина забилась в руках, упала на колени, выворачиваясь и выгибаясь. Всем своим телом с проступающим под просторным платьем животом она тянулась к дому и уже просто выла. 

«Ничего сделать нельзя, — мучительно шевелила губами Тесса, глядя в пламя. — Нельзя». 

Горячее и жаркое придвинулось рывком. Миг — и она увидела наверху, куда уже никак не попасть, сжавшуюся в комок в углу под кроватью фигурку шестилетней дочери суконщика. И одновременно — себя, так же забившуюся и полузадохнувшуюся в дыму под кроватью на втором этаже спальни горящего приюта, в котором росла.

«Ничего, — сказала себе Тесса и вдруг успокоилась. — Ничего».

Неспешно вышла вперед, огибая замерших жителей Местечка, и спокойно пошла к дому. Так уверенно и не торопясь, что никто не додумался остановить. Когда еще можно было. 

А потом она ступила на полыхающее крыльцо и вошла в дом. 

Опавшее и расступившееся пламя сомкнулось за спиной, ластилось к ногам и рукам, гладило волосы и лицо. Пело, как умеет петь только оно, звало танцевать, сбросить тесную человеческую оболочку и расправить крылья, но Тесса была здесь не за этим. 

Единственное место, куда пламя еще не пробралось, но уже готовилось к броску, — угол детской на втором этаже. 

Лестницы наверх не было. Если бы и была, вряд ли выдержала даже невеликий Тессин вес. 

Тогда Тесса попросила огонь помочь, и тот сплел для нее новую лестницу с тонкими, играющими золотом ажурными перильцами и пляшущими по янтарным ступеням пламенными завитками. Даже жаль было покидать ее. 

Девочку Тесса нашла быстро, знала, куда идти.

Суконщик баловал детей, заказал им забаву — радужных рыбок в стеклянном аквариуме. Когда ножки подставки прогорели и круглая, как шар, емкость рухнула, вода щедро плеснула на стену, край постели, насквозь промочив сползшие одеяла, и под нее.

— Ш-ш-ш, тише, — пошептала Тесса огню и ребенку, безжалостно отбрасывая в сторону мешающую уже горящую кровать. Взяла вялую девочку на руки, укрыла с головой обрывком одеяла и прижала к себе как можно сильнее.

Внизу девочка пришла в себя, испугалась пламени, жара, духоты и принялась вырываться. Так сильно, что Тесса ее чуть не выронила.

Пришлось ускориться. Огонь упрямился, не хотел отдавать то, что уже счел своим, и тогда Тесса придавила волей, подчиняя дикое пламя так же, как подчинила свой внутренний огонь. Спустилась с мигом потухшего и тут же вновь полыхнувшего за спиной крыльца, доски которого рассыпа́лись под ногами, едва Тесса ступала дальше.

Еще несколько шагов, и вот уже под тесными, съежившимися от жара ботинками, спекшаяся земля.

А умирающий позади дом сиял рдяными сгустками, топорщил в безразличное небо изогнутые пальцы балок, жарко выдыхал снопы искр сквозь полупрозрачные ребра перекрытий и прогоревших стен.

Рухнуло в одночасье. Огненным роем вились вверх кусачие искры, споря со щедро рассыпанными по темному своду звездами. Гасли. 

Было тихо. Люди молчали. Молчала мать. Сидела, прижимая руки к животу, и пламя плясало в ее широко раскрытых полубезумных глазах. Даже девочка на руках прекратила вырываться и затихла. 

Тесса почувствовала взгляд, отличный от тех, какими смотрели на нее жители Местечка. 

Там, в стороне от толпы, она увидела очерченный по контуру огненными отсветами силуэт с рукой, заведенной за спину. Пальцы обнимали одну из рукоятей. И было ясно, стоит Тэссе шевельнуться, и секунды не пройдет, как стремительная тень окажется рядом, а меч — у горла. Одно движение, и россказни о драконах окончательно станут сказками.

— Верта! Верта! — всхлипнула жена суконщика, протягивая руки.

Замершее время вздрогнуло и понеслось дальше. 

Всё вокруг завертелось, Тесса передала ребенка в чьи-то руки, кто-то хватал ее за рукава, хлопал по плечам, шептал благословения, поминая Единого. А она улыбалась в ответ будто прилипшей к лицу улыбкой. 

Стянула, тут же обронив, косынку, а следом рабочий фартук, который она, выходя из таверны, совсем забыла снять. Набросила на голову, как платок. Сгорбилась, юркнула в толпу, пробралась насквозь и свернула к зада́м. 

Там, тропками между подворий, на едва гнущихся ногах, Тесса сначала шла, затем бежала. Долго сидела в крапиве у сарая, высматривая, не ждет ли кто у входа в ее половину дома, и только потом, крадучись, как вор, юркнула внутрь.

Быстро переоделась, наскоро заплела косу. Рюкзак со всем необходимым в дороге всегда лежал готовый. Не в первый раз приходилось спешно покидать место, где жила. Чаще всего причиной были служители Единого. Лишь однажды Тесса бежала потому, что испугалась слухов об охотнике. А теперь, выходит, сама ему себя показала. Но оставить ребенка в огне было выше ее сил. 

Теперь прочь. И не просто из Местечка, а и из края Каллентар. Но сначала к Горнилу. Не только потому, что ее станут там искать в последнюю очередь, а потому, что нужно во что бы то ни стало забрать спрятанное там сокровище. До рассвета еще несколько часов, и пока темно, она успеет добраться до леса, скрываясь среди валунов и зарослей колючника.

Рассвет Тесса встретила в подлеске. Нашла среди молодого подроста выемку, легла на прошлогодние листья, подложив под голову рюкзак, и, накрывшись с головой плащом, прикрыла саднящие веки. Огонь не мог ей навредить, а дым и копоть — штуки неприятные. В горле все еще першило.

Она рассчитывала немного поспать, пока солнце окончательно не встанет. По лесу лучше идти днем, тут полно мелких оврагов и ям, можно наткнуться на диких псов, плохо видящих на свету и потому трусоватых, но опасных в темноте. Тем более что ночью они не ходят по одиночке.

Но едва закрыла глаза…

Замершие рядом с пожарищем люди с алыми бликами отраженного в их зрачках огня. Восхищение, смешанное с ужасом.

Кто-то сказал: «Ведьма», а еще — «Отступница». Потом, когда Тесса пробиралась прочь в своей нехитрой маскировке.

Как быстро они справились с собой и пришли к ее дому? Привели ли жреца? Был ли среди них чужак с мечами, так искусно заморочивший Тессу песнями и музыкой, что она едва сама ему не сдалась? Лучше бы был. Это значило, что он тоже не заметил, как она сбежала с места пожара.

Ведь наблюдал. И долго. Может, и пожар устроил нарочно, чтобы ее выманить. Олец поджигал, подловатый мужичонка на всякое способен, а южанин отвлекал, пока разошлось…

А ребенок? Такое не подстроишь. Для такого нужно вообще сердца не иметь. И быть полностью уверенным, что Тесса бросится помогать, отозвавшись на материнскую боль. Тогда выходит, они знают о…

Сердце забилось в горле пичугой, ноги дернулись вскочить и бежать как можно скорее к месту схрона.

Нет, это просто нервная ночь и усталость, кейтара и ее струны, песня о крыльях, доме и прошлом, голос, от которого пустота в душе превращается в залитую огнем, полную пепла бездну Темного горнила, где Тесса стала той, кем должна была.

Никто. Не. Знает.

Тогда почему так страшно?

«Энрае́’инне, вейле…» Не бойся, птичка… 

Голос прозвучал так, будто южанин прошептал слова мертвого языка прямо на ухо. Следом раздался шорох. Тесса вскочила, всем телом разворачиваясь в сторону звука, и направляя туда же руки раскрытыми ладонями вперед, готовая воспользоваться единственным оружием, которым владела, — пламенем.

Качнулись ветки торчащего рядом низкого деревца. Светло-серая пичужка с рыжеватым хвостом, острым клювиком и глазами-бисеринками, потопталась, устраиваясь, повертела головой, пискнула.

Соловей.

— Таа́н’эльвен*, — едва слышно прошептала Тесса, опуская руки и отсылая готовое сорваться пламя.

Птица склонила головку, будто прислушивалась, а потом проскнула прочь. 

Только огонь отзывался ей без слов, и еще ветер. Особенно ранней весной, когда по оврагам и в тени еще прячется снег, а настырная зелень уже лезет изо всех щелей. Когда лес в изумрудной дымке, и рано утром у неба особенный цвет, как у моря в Вендаре, на старом диком пляже, к которому почти не подобраться. 

Там, у самой кромки воды, плотно слежавшийся тонкими слоями бледно-золотой песок, словно чьи-то волосы, а вода лазурно-голубая, и сквозь нее просвечивают поросшие пушистым мхом, водорослями и ракушками мраморные обломки древних. Такие же мраморные осколки кое-где торчат из песка, будто чьи-то тянущиеся в небо пальцы.

У южанина были такие же. Рука шевельнулась, струны вздрогнули, рождая внутри корпуса кейтары не то вздох, не то стон, пальцы потянулись к Тессе. На раскрытой ладони, в бисеринках невесть откуда взявшихся песчинок, лежала золотистая жемчужина.

— Подарок, — шепнул ветер с горько-сладким запахом моря, пробрался в волосы, дунул в лицо, замер на губах и растаял. 

Вокруг жемчужины по ладони прыгала сотканная из призрачно голубоватых воздушных струек птичка. Пискнула и рассыпалась брызгами.

— Эльвине́, вейлери́н**.

Тесса отпрянула, вздрогнула и пошатнулась.

Уснуть не уснула, а сидя задремала. На минуту? Час? Стало светлее.

Потерла глаза и ноющие от усталости виски. Не выйдет поспать, значит лучше подняться и идти дальше. 

Переплела растрепавшуюся косу, связала узлом, спрятала под широким платком на манер кочевников из предгорий, подняла рюкзак и прислушалась, отыскивая внутри себя… маяк. 

Ощущение было похоже на пульс или еще одно сердце сразу под собственным. Не удивительно, ведь это, другое сердце, тоже было ее. Именно для того, чтобы это другое сердце получило когда-нибудь шанс на жизнь, должна жить Тесса. Это самое главное. Биение всегда, где бы и как далеко от него она ни находилась, всегда указывало путь навстречу. 

Тесса встряхнулась, прогоняя остатки дремы и странного сна, и, совершенно не боясь заплутать, направилась вперед.

Через лес Тесса ходила лишь однажды, но так глубоко не забиралась. 

Вокруг было довольно спокойно, однако не покидало чувство, что за ней наблюдают, невидимо и неслышно следуя позади на некотором отдалении, а иногда, удивительное дело, забегая вперед. И ветер шутки шутил. В скрипе ветвей и шелесте листьев, даже в шуме ее собственных шагов, которые ветер разносил по лесу, Тессе нет-нет да и мерещились шепотки и едва слышное гудение, как от сквозняка или… струны. 

Возможно, всё дело было в усталости. Она шла без остановок, пока не начало смеркаться, даже перекусывала на ходу сухарем и пластинкой вяленого мяса. 

Не обошлось и без сюрпризов. Часть дороги Тесса ругала себя, что в спешке не проверила воду в баклажке до того, как покинуть дом. То, что плескалось теперь внутри, пить было почти невозможно из-за отвратительного привкуса. Оставалось надеяться, что по пути встретится ручей или родничок.

Второй сюрприз случился почти сразу после первого, с испорченной водой, и немного исправил ситуацию. 

Это снова была птица. Тессе даже показалось, что всё тот же соловей, но соловьи не собирают по лесу ягод и уж точно не носят грозди в лапах, чтобы потом ронять на случайных путешественниц. 

Гроздь упала Тессе прямо под ноги, и она ее едва не раздавила. Но удержалась и подняла. Рдянка. Внешне похожа на обычную рябину, только ягоды более крупные, очень сочные и не горчат. А растут высоко, только на самой верхушке, потому чаще всего достаются именно птицам.

Кухарка Польна, владелица двух горячо лелеемых деревьев, хоть раз в день да и ворчала о коварных крылатых нахлебниках, объедающих ягоды, вопреки всем ухищрениям. В качестве борьбы использовались старая цветастая юбка на высокой распорке, пустые горшки со специально проверченными дырами в боках, чтобы гудело и гремело, и привязанные к веткам ленты из яркой ткани с храмовыми заговорами от порчи и потравы.

Ягоды мигом отбили затхлый привкус во рту, приободрили и скрасили несколько часов пути. Тесса бросала в рот по одной, катала на языке, как леденец, и только потом медленно раздавливала о небо, чтобы сок и мякоть вытекли, а мелкие семечки остались внутри кисловатой кожуры.

Это было не первое путешествие к Горнилу за то время, пока Тесса жила в Местечке. Вернее, Белкамне. Местечко, с его немощеными улицами и преимущественно деревянными домами, отделенное ниткой ручья, было частью городка, но как бы на отшибе.

Всякий раз Тесса шла иначе. Опасалась, что кто-то может проследить. Поэтому путь никогда не начинался сразу из Местечка. Сначала она направлялась в Белкамень, огибала городок и только потом сворачивала в сторону мертвых земель, старательно избегая встреч с охотничьими ватагами, промышлявшими чешуйниц на краю Горнила. Участок промысла звался оборкой, а чешуйницы были крупными, коротколапыми ящерицами, ценными своей плотной шкурой, похожей на кольчугу. Опасное место.

Но опаснее ватаг и чешуйниц были даже не обитающие в центре Горнила и часто выбредающие на оборку заключенные в пепел души, а охотники-одиночки. На одного такого Тесса как-то наткнулась совсем рядом со «своей» пещерой, где прятала сокровище. И скорее удивилась, чем испугалась. Сначала. В глазах опустившегося бродяги плескалось безумие. Будь на месте Тессы ящерица, он бы и на нее бросился так же яростно.

Пришлось призвать пламя. Но свою смерть безумец встретил не от рук Тессы. Своими воплями он привлек внимание пустых, не заметил их, и осталось только наблюдать, как попавший в руки пепельных тварей живой человек сначала словно мгновенно стареет, а затем рассыпается белесой пылью и хлопьями. 

Пустых Тесса не боялась, они ее не трогали, но всегда старалась избегать встреч, потому что слышала, как они безмолвно кричат, не в силах освободиться от своей кошмарной оболочки, затихая лишь в моменты «трапезы». 

Но все это было еще далеко. Почти три… Уже два дня пути.

Сначала лес, потом сухая степь, затем песок и скалы, оборка и только потом — Горнило, место, куда упало сердце Светлой Ана, Хранящей свет. Давно. Очень. Именно в этот день Тесса родилась, а ее родители ушли навсегда. 

Она знала, что ее почти сразу после рождения тайком увезли из Земель, где прежде жили элле, чтобы спасти от гнева Владыки, потерявшего последнего из своих сыновей и всем сердцем верившего в пророчество о Последнем дне, которое она, Тесса, должна была исполнить, опрокинув мир в огненную купель. 

Знала, что когда-то у нее был старший брат, серебристоволосый, как Владыка, и зеленоглазый, как отец. Знала, что у матери были веснушки, а волосы рыжеватые, такие же, как сейчас у самой Тессы.

А остановившись сегодня на ночлег, вспомнила, что раньше прощаться с ушедшими было принято молчанием, под пение огня в поминальном костре. 

Кесс марен’а́, сете́н лиер’те́, сетен хаэл’те***. 

Спите спокойно, ушедшие за край, ушедшие вслед за светом.

Так звучало пламя из глубин памяти, и огонь, что Тесса развела, хоть и не собиралась, подпевал.

Наткнуться на полянку с шалашом из подсохшего лапника и кострищем в лесу, через который имелась хоть и не слишком торная, но иногда посещаемая дорога, было не так удивительно, как найти на стоянке рядом с охапкой хвороста орехи. Будто тот, кто коротал здесь ночь, случайно просыпал их из кармана, и нечаянную пропажу чудом не растащили ни птицы, ни грызуны.

Надобности в костре Тесса не испытывала, она почти не мерзла, вскипятить воду была способна и сама, подержав котелок в ладонях. Свет мог выдать издалека, но с огнем уютнее, ко всему, дикие псы, учуяв запах дыма, не сунутся любопытствовать, кто это тут расположился, и Тесса не удержалась. Воспользовалась обложенной камнями ямкой со старой золой, оставленным хворостом, орехами и шалашом не побрезговала, поправив сползшие ветки и добавив несколько от себя в показавшиеся ненадежными места.

Внутри оказалось сухо и чисто. «Пол» был устлан длинными стеблями болотной травы, значит, рядом точно есть вода, а с «потолка» свисал вкривь и вкось обвязанный растрепанным шнурком вялый букетик из ветреницы и горицвета.

Это кто такой романтичный здесь ночевал?

Стоило коснуться букета, как ветреница тут же просы́пала большую часть мелких желтых лепестков.

Когда огонь прогорел, оставив в ямке несколько горстей мерцающих самоцветами углей, Тесса забралась в шалаш, заслонила вход разлапистой колючей веткой, что нашлась возле шалаша и наверняка использовалась точно так же. Легла, завернулась в одеяло.

Несмело распевались ночные птицы, шумели деревья, что-то где-то возилось, шуршало, потрескивало. Тесса придавила пальцем светлеющий в густых сумерках лепесток ветреницы и вдруг поняла, что улыбается. Она устала, но гнавшаяся по пятам тревога отступила, потерялась где-то еще до того, как Тесса наткнулась на полянку.

Глаза закрылись, и Тесса провалилась в сон.

Снилось странное, но приятное, будто она купалась в реке голышом, точно зная, что кто-то подглядывает, а потом нашла на камне рисунок. Рисовали пальцем и соком давленых ягод. Купающуюся голую девицу с длинными волосами. Ее. 

____________________________
* Таа́н’эльвен – соловей, буквально ночной певец (таа́н – ночь, эльвие́н – песня)/
** Эльвине́, вейлери́н – пой, ласточка.
*** Кесс марен’а́, сете́н лиер’те́, сетен хаэл’те — Сладких снов (здесь спите спокойно), ушедшие за край, ушедшие вслед за светом (кесс — сладкий, марен — сон, ’а — множественное число, сете́н, сете́не — уходить, идти, лие́р — кромка, край, ’те — за, хаэл — свет жизни).

Тесса проснулась от щекотки и от взгляда. Открыла глаза и тут же прищурилась. Ветки, что она вчера уложила на шалаш поверх более старых, расползлись, в прореху пролез солнечный луч. Он и щекотал. А смотрела птица.

Смотрела-подглядывала, и взгляд был не птичий совсем.

Тесса шевельнулась. Серая наблюдательница сорвалась прочь. Ветки под крошечным тельцем вздрогнули, едва-едва, но этого хватило, чтобы и так ослабший шнурок развязался, а букет свалился Тессе на лоб.

Проспала. Хотела встать вместе с солнцем, а теперь даже если поспешить — выйти к степи до полудня не получится. Вот она и не стала спешить. Просто встала. Собрала рассыпавшийся букет, дунула на лепестки, и те стыдливо забились по углам и в слежавшуюся траву. 

Колючая разлапистая ветка, которой Тесса закрывала вход в шалаш, стояла как-то не так. Или так? Могла и забыть, и не заметить, как именно закрывала.

Угли в ямке костра изошли на пепел, а пепел промок от росы и выглядел неопрятно. Смысла разводить огонь снова не было, хотя хворост, который Тесса вчера вроде как весь использовала, еще был. Тоже не заметила?

Трава на полянке кое-где расправилась за ночь, даже у кострища, а у шалаша все еще лежала, будто кто-то тут сидел. Или стоял. Вон и вмятины… От рюкзака. Сама же из шалаша вышла и рюкзак туда поставила, а теперь подняла и удивляется. Так всего бояться, можно и себя забыть.

Рюкзак был уже на плече, а в руках фляга с испорченной водой. Даже умываться ею не хотелось. Тесса вылила остатки в кострище. Окинула взглядом гостеприимную полянку, прислушалась и пошла чуть в сторону от направления, куда тянул «маячок».

Если ей не показалось, впереди ручей. Или родник. Должна же была откуда-то взяться болотная трава в шалаше, да и огненный дар не особенно воду любил, ерошился. Другого слова, чтобы описать ощущения, у Тессы не было.

Пить уже хотелось ощутимо. И вымыться, если получится. 

Нога вдруг ушла вниз. Тесса приземлилась, едва не прикусив язык, и чуть съехала вниз по небольшому склону, с хрустом протаранив кустарник.

Ныл ушибленный копчик. Рюкзак, подпрыгнув, приложил по лопаткам. Платок сполз, и в волосы набилось листьев. Стало вдруг смешно. 

Ну и ходок. Шуму наделала — на другом краю мира слышно. Зато теперь к ручью, который действительно был впереди, в низинке, целая тропа. 

Ветки кустов качнулись, выпрямляясь, а за ними… Глаза!

Сердце камнем сжалось, оборвавшись. Тесса вскочила, едва снова не упав, запутавшись в длинной стелющейся траве…

Трусливый дракон. Именно так себя Тесса обозвала, когда с минуту простояла, трясясь, но никто так и не выскочил ее хватать. А потом осмелилась подойти и увидела, что это лишь старая паутина и запутавшиеся в ней жучиные крылья. Только пока стояла, вспомнила, что когда вытащила рюкзак из шалаша, трава там, куда она его поставила, уже была примятой. 

К ручью спустилась осторожно и оглядываясь.

Прозрачная вода горбатилась, перекатываясь через ветки и камни, дно было чистым — быстрое течение уносило мелкий сор, не давая ему осесть. 

Тесса сразу заметила место, где резали травяные перья для шалаша. Там же обнаружился удобный песчаный спуск к воде. И… новая находка. 

Плоская вместительная фляга в кожаной оплетке на ремне, чтобы носить, застегнув на поясе. Зацепилась этим ремнем за упавшую в ручей тяжелую ветку, наполнилась водой и так и лежала на дне. Хорошая штука. Гораздо удобнее той, что была у Тессы. Как удачно. Теперь не придется переживать, что может не хватить воды, когда она пойдет обратно от Горнила. 

Хорошенько прополоскала обе фляги. Свою и найденную. Набрала свежей воды в обе. Напилась из горсти. Подумала и принялась раздеваться.

Ручей был неглубокий, вода едва закрывала колени. Тесса присела, чтобы было удобнее плескать на себя. Забыла подвязать волосы, и коса мгновенно вымокла, расползлась по спине. Пряди от быстрой воды расплелись и гладили по бокам, прямо как чьи-то осторожные пальцы. Тут же вспомнился сон про купание в туманной реке и незримого наблюдателя. Сделалось маятно, будто внутри струна гудит, самая низкая. И ощущение, что смотрит кто-то, тоже было. Точь-в-точь как во сне. 

Взгляд заметался по склонам по обеим сторонам ручья. На тянущейся к воде гибкой ветке сидела серая птичка. Острый клювик, глазки-бусинки. 

Ветер качнул ветку и птичку, прошелся по мокрым Тессиным плечам, как погладил.

Тесса покрылась пупырками, выскочила из воды, прикрываясь руками, будто на нее и правда тут, кроме птиц, кто-то смотреть мог. Одевалась торопливо, путалась в штанинах и рукавах. Мешалась мокрая коса, которую бы высушить… Минутное дело, но одеться Тессе казалось нужнее. 

— Задница, — вырвалось у нее, когда шнурок на ботинке лопнул.

Гулкая струна внутри тоже лопнула или просто стихла, словно ее пальцем прижали, а вместо нее эхо и… смех. И ее, и не ее одновременно. Такой же щекотный, как луч, что разбудил.

Но как же с ботинком быть? Промаялась, пытаясь зашнуровать двумя обрывками, но только опять ругалась.

Стоило остаться одной и начудить, «задницы» и на людском наречии, и на том, на котором никто не говорил, сыпались, как горох из мешка. В таверне она себе такого не позволяла, там она была порядочная вдова этени Терн, а не беглянка Тесса, Тессхаллен, если совсем уж по-честному. Потому…

— Хашши ин! — прошипела она, когда юркий хвостик снова выскользнул. 

Полезла в рюкзак, вроде там был моток бечевки. И наткнулась на вялый букет из шалаша, перемотанный шнурком. Лежал сверху. 

Помнила, как в руках держала, а как в рюкзак сунула — нет. 

Как бы там ни было, пригодилось. Шнурок завязался, а цветы Тесса бросила в ручей.

Перекусила. 

Так вдоль ручья и пошла, поглядывая по сторонам, слушая, как шепчется с прибрежной травой ручей, подставляя лицо под щекотные лучи и залетающий в низинку ветер.

Еще бы оставшийся на донышке души звук не беспокоил.

. . .

В ложбинке под камнем, где Тесса устроилась отдохнуть, рос густой плотный мох, бархатистый и мягкий.

«В самый раз для принцессы-побродяжки, не знавшей ни дома, где родилась, ни собственных родителей, — подумалось Тессе, — королевское ложе».

Воспоминание ослепило, обожгло, как самый первый огонь.

Она видела себя чьими-то другими глазами, слышала чей-то другой огонь и улыбалась.

Кожа прозрачная, все венки на просвет. Волосы рыжие, вперемешку с серебряными, как огненные сполохи, скользящие сквозь лунный свет. Глаза расколоты пополам — серое с золотым…

Тот, кто смотрел, и кто отзывался в ней, знал ее мать. Это был отец? Но так не смотрят на свое дитя, так смотрят…

Тесса не сдержала стона. От вдруг разверзшейся в груди бездны сделалось невыносимо больно. Только руки прижимать было бесполезно. Когда болит душа, своими руками боль не унять. 

Она подтянула колени к себе, легла щекой на шершавый, еще теплый камень, закрыла глаза. Там, где она родилась, для бездны в груди было слово — атлле́риен* — боль души, настолько сильная, что тело испытывает боль на самом деле и начинает угасать.

Самый верный способ справиться с открытой раной, когда нет под рукой ничего и никого, кто мог бы помочь, — прижечь. Отпустить дар и дать свободу крыльям. В Вендаре, почти сразу после возвращения, Тесса так и сделала, и лишилась покоя уже по другой причине — ее заметили.

Когда она впервые вспомнила о Вендаре, Виен’да’риен**, не нашла в себе сил удержаться и отправилась туда. На крыльях, но в город вошла человеком. 

Долго простояла на привратной площади, наблюдая за суетой только что прибывшего торгового обоза, и картинки настоящего накладывались на те, что оживали в памяти. Невдалеке рассмеялась, обнимая смуглого плечистого парня, девушка с синей лентой в волосах. Ветер дергал за края лент и бросал их в лицо хохотушке, а Тессе сделалось не по себе. Ощущение потери усилилось, струной тянуло, звало дальше. 

Чуть стихло, когда Тесса добралась до одной из старых улиц. 

Некоторые дома здесь были такие старые, что от них остались только выглядывающие из бурьяна куски стен. Тот, напротив которого Тессино сердце, дрогнув, замерло, сохранил фундамент и растрескавшееся каменное крыльцо. 

Вокруг густо серебрилась полынь, щетинились колючие побеги одичавшей сливы, подмигивал синими бликами взобравшийся на ствол одного из деревьев тонкий вьюнок. Но Тесса видела другое. Узкий коридор и циновку, переполненный ящик для писем, большую комнату, полную книг, проход на кухню и крутую деревянную лестницу наверх, где были две небольшие спальни. Из одной можно было выйти на плоскую крышу, чтобы смотреть, как тает солнце на закате, и слушать... 

«Опять невероятный алый...» — затихающим шепотом донеслось из далекого далека.

Сердце зашлось. Тесса, не помня себя, забывая дышать, бежала вниз, к морю. Свернула в сторону, за жмущиеся к склону лачужки, не обращая внимания, какими удивленными взглядами провожают ее местные обитатели.

Ей помнилась тропинка в камнях, крутая настолько, что только козам скакать, но время обрушило край скалы вниз, почти спрятав широкую полосу пляжа. Море осталось прежним. Огромным, влажно-синим, с морщинками волн и похожими на чешую бликами.

Там Тессе удалось вдохнуть, но каждый новый вдох добавлял глубины бездне, что росла в груди. 

Мраморный берег, светло-золотого песка, лазурь и синь до горизонта, выбеленные солнцем мраморные обломки на берегу и поросшие кораллами и ракушками останки древнего города в воде.

Шелестел песок под ступнями, шептал, ластясь к берегу, прибой, а ветер…

«Я ветром коснусь ресниц…»

Торчащие из песка мраморные зубья вдруг сделались похожими на обелиски с места упокоения.

«Ты — первый луч мой, первый утра звук…» — кричало море голосами чаек, и Тессе тоже захотелось закричать от чувства невозможной потери. 

«Мое дыхание…» — ударило ветром в лицо, и тогда она не сдержалась. 

Яростное пламя обожгло просевший склон, сплавило песок, мраморные обломки осели, как прогоревшие свечи, а море попятилось. Драконьи крылья, подняв с пляжа песок вперемешку с брызгами, уносили Тессу прочь от места, где ей когда-то было так хорошо, а теперь стало так же больно. 

Мелькнула под крылом полоса смертельно опасных острых рифов и туманная мгла за ней. Боль осталась внизу.

А теперь снова настигла. Отчего? От того ли, что лежащая впереди закатная степь с колышущейся травой и разбросанными среди травы камнями напомнила Мраморный берег Вендара? Или дело в руке поперек струн, голосе, похожем на шелест ветра, желании остановиться и просто жить, верить кому-то, не вздрагивать от каждого шороха… Не бросать в воду букеты из ветреницы и горицвета, ловя себя на завистливой жалости, что цветы эти совсем не для нее.

Камень под щекой был мокрым, солнце спряталось, передав смену своей товарке-луне. Ноздреватый, надкушенный тенью диск вполз выше. Степь теперь казалась отлитой из серебра.

Решив, что не уснет, Тесса встала. Что зря время терять?

________________________

* Атлле́риен — невыносимая боль души, переходящая в физическую, медленная смерть (ате — свой, долгое «л» — значение бесконечности, аэрие́н — смерть, уход).

** Виен’да’риен — то, что вот-вот прозвучит (вие́н — слово, да’ — над, рие́н — молчание), устойчивое выражение; Ве́дере или Вендар — город на побережье южного моря, центр края Файретине́ (сейчас Фаретин).