Ветхие ветви

лишь зайдёт крючок в десну, станешь свой в моём лесу

аигел — тебе кажется

Этот лес умирает. Каждый Самайн внутри леса рождается Чудовище, оно растёт и набухает огромным чёрным комом, чтобы потом, когда придёт время, просочиться сквозь лесной покров и пробраться в людской мир. Здесь, среди людей, Чудовище выбирает одного человека, подкарауливает его в тёмных проулках, на затопленных грязью площадях, прячется среди беспечно оставленного мусора, среди обломков, среди забытых детьми вещей… Чудовище сливается с тенью, принюхивается к каждому летящему запаху, глазами следит за передвижением каждой мелкой твари, Чудовище ищет нужную душу, которую потом осторожно подстерегает и съедает. Полностью, без остатка.

Арф Базор уже давно потерял счёт времени. Сколько? Пять лет? Пятнадцать? Тридцать? Сколько лет уже он слышит эту истрёпанную, швами расходящуюся легенду, что передаётся из уст в уста всеми его предками, знакомыми, друзьями? Сколько можно? Самое страшное в этой легенде как раз то, что сложно её называть легендой. Предание свежо, история, рассказанная ночью всеми и всем, происходит на самом деле. В канун каждого Самайна в их деревне пропадает одна жертва, которую потом каждый следующий за Самайном Белтейн находят то в канаве, то под чьим-нибудь крыльцом. То, что убивает жертв, кажется, активно употребляет их в пищу — зачастую кости оказываются обглоданы с особым тщанием.

Ветер приласкал вьющиеся волосы Арфа, и тот поёжился. Было не холодно, нет, было скорее… не по себе. Он пришёл сюда посреди ночи только для того, чтобы проверить свою храбрость — и частично безрассудство. Многие отважные мужи пытались войти в умирающий лес для того, чтобы сразиться с Чудовищем, или, говоря иначе, с Цернунном, рождающимся каждый Самайн. Если убить Цернунна до наступления Белтейна, то цикл рождений прервётся — и новый Цернунн больше никогда не появится. Лучшее время для убийства Цернунна — сам момент его рождения, пока тот не успел найти себе жертву и не впал в спячку до Белтейна. После Белтейна Цернунн умирает своей смертью, замыкая цикл рождений.

До Самайна сутки. У Арфа есть ровно сутки на то, чтобы вычислить место рождения Чудовища и прибить его до того, как Чудовище напитается силой. Арф понятия не имел, где именно возрождается Цернунн — одни говорят, что возле старейшего камня с особенной засечкой, означающей змею, другие говорят, что Цернунн рождается непременно у воды — и первое, что он делает, это пьёт живительную влагу, а потом, напитавшись ею досыта, идёт выбирать себе жертву.

Поправив колчан со стрелами, Арф осмотрелся, но не так, чтобы убедиться в полном своём одиночестве, скорее, чтобы потянуть немного время. После этого он твёрдым шагом вошёл в умирающий лес.

Раньше в этом лесу росли розовые цветы, которые по осени давали ягоды, что называли у них то княженикой, то рубусом, то ещё каким-то странным, замысловатым словом, однако ж толку не стало от этого никакого сразу после того, как княженика (или рубус, или ещё какое-то название) полностью исчезла из леса. Это было первым тревожным звоночком. Дальше растения, животные, грибы начали исчезать один за другим — словно какая зараза отравляла всё живое, выдёргивала с корнем, оставляя лишь голую студёную землю.

Арф со своей семьёй вырос здесь, неподалёку от леса, в деревне под скромным названием Маа. Там он родился, там родился его брат Кипр, паренёк шустрый, приспосабливаемый к любого рода испытаниям — будь то лютая зима, вспышка болезни или вышедшая из берегов река. Кипр всегда стремился помочь ближнему — за это его прозвали Перст, якобы он тот, кто указывает людям правильное направление. Перст Указующий, Перст Праведный — много было кличек, но все они как вода стекали с Кипра, ибо он лишь смеялся над этими прозвищами, никогда не воспринимая всерьёз свою помощь.

Арф был не таким; его скорее заботила безопасность собственной семьи, нежели всех остальных, поэтому старший брат стремился овладеть мечом, арбалетом и рукопашным боем, чтобы смочь дать отпор возможному врагу. Арф вырос сильным мужчиной, отпустил рыжую бороду и глаза иногда подводил сурьмой — для пущей выразительности. Семья без отца — труд тяжкий; Арфу приходилось каждый день тренироваться с другими парнями, выходить на учебные бои, взращивать силу в домашних делах — нельзя было доверять худеньким маменькиным ручкам тяжёлые вёдра или колку дров. Не так давно он ушел на короткую службу в столицу, всего пару месяцев, но вернувшись, Арф узнал, что его брат пропал. И это была целая трагедия. И надо было что-то с этим делать.

Дома всегда ждала мама; она любила поутру выйти в туманную рощу, просмотреть все глаза вдаль, по пути собрать морошки для варенья или для чая, иногда собирала траву лечебную — да где же её теперь взять, когда несколько лет подряд уже из года в год начинает и завершает цикл невиданное Чудовище?

Раньше Арфа как будто не заботило то, что рядом с их деревней обитает нечто противоестественное, дьявольское; многие мужики, которых он знал,  ходили в лес «разобраться», да либо ничего не находили, либо возвращались побитые, хмурые, чаще всего — немые. И легенд ходило так много про эту чертовщину, одна страшнее другой — ночной воздух, говорили, съедает это место, мором берёт эта гадина, особым удушьем — когда дышать можешь, а словно бы нечем. Кто-то говорил, что видел огромное зубастое чёрное Нечто, что меж деревьев бродит и мерцает глазами, то ли серыми, то ли кроваво-алыми. Кто-то видел пробуждение Цернунна — сначала он приподнимает рога; вслед за ними показывается полукруг головы, сзади словно бы подсвеченный ореолом. Дальше — он открывает глаза, открывает и смотрит на кустики и деревца вокруг — ищет, чем поживиться. Потом встаёт и идёт. 

Возможно, многим это просто снилось, ведь, как правило, Цернунн чувствует запах человека практически мгновенно — и сразу же его съедает. Но в деревне к любому такому рассказу не могли отнестись со скепсисом — ведь сегодня ты смеёшься, а завтра Цернунн съест кого-то из твоих родных.

Арф очнулся, вошёл в лес. Сразу иные звуки окутали его слух; здесь была непривычная тишина, оглушительно звонкая, и лёгкий-лёгкий шелест травы у ног. Осоловело качались ветви, то поскрипывая, то кряхтя в такт с шелестом ветра — эти тона и оттенки звуков Арф улавливал неосознанно, просто потому, что он по природе своей был охотником. И имел абсолютный слух.

Заходя всё глубже в лес, Арф не раз натыкался на скелеты мелких грызунов — это тоже часть дьявольского обряда. Цернунн, прежде, чем заманить жертву, питается грызунами и прочими обитателями леса. Когда человек приходит на эти земли, съедают и его. 

Этот лес, умирающий и дряхлеющий, исходящий в ничто прямо на глазах, когда-то впустил в себя Кипра. Впустил, но забыл выпустить.

Именно тогда Арф принял решение сходить в лес за братом, но не днём, что было бы безопаснее и логичнее, а ночью — чтобы матушка не волновалась понапрасну. Он вечером уложил её, поцеловал на прощание, а сам ушёл, растворившись во мгле. Пока не стемнело окончательно, он пробирался безлюдными тропками к лесу, рвал на ходу колосья и высокие травы; а сам молился за благополучие матушки, за крепкий сон её, за жизнь братца, которая могла ещё теплиться в его теле где-то в недрах злосчастного леса.

Под ногой хрустнула ветка — ветхая была, должно быть. Арф уловил движение, неясный отпечаток дыхания в пространстве; повернув голову на ощущение, он внимательно вгляделся в сумеречную тьму. 

Краски сгущались, а от того, что Арф всматривался в темноту, всё вокруг меркло, фокусируясь лишь в той точке, в которую смотрел охотник. Он приподнял арбалет, повёл плечом, ощущая тяжесть колчана; вокруг было так тихо и одновременно так оглушающе громко, что он никак не мог сосредоточиться. Там, в той стороне, где Арф слышал чьё-то присутствие, внезапно мелькнула тень. Она была полупрозрачная, перекрытая слоем вечернего тумана. Арф сделал ещё пару шагов, не моргая и не сводя взгляда с тени, чтобы ни на мгновение не потерять её из виду. Тень становилась чётче, но до конца не было понятно, зверь это, человек или Цернунн?

Стрелять сейчас в неизвестность — решение плохое. Стрела со свистом угодит в тень, реальное расстояние которой может быть лишь оптической иллюзией. А если Арф промажет? Спугнёт тень? У него есть лишь один шанс застрелить Чудище — и именно с этой целью он пришёл сюда. Но ещё, конечно, нужно было отыскать брата, хотя надеяться на то, что тот будет найден живым, надеяться глупо.

Тем временем, тень стала отчётливей, Арф даже разглядел очертания рогов — огромные, ветвистые… он поднял арбалет, достал из колчана стрелу (она тихо и глухо стукнула о стенки) и прицелился. Поймав тень, оценив все риски, медленно выдохнув, Арф нажал на спуск и выпустил стрелу. Та со свистом пролетела мимо деревьев прямо к сторону тени — и скрылась в тумане. Арф напряжённо вслушивался в тишину, ожидая услышать характерный звук вонзившейся в плоть стрелы — но его не последовало. Вообще ничего не последовало. Тень не двинулась, не шевельнулась, не издала ни стона, ни крика, ни вздоха. На секунду это так напугало Арфа, что он обернулся, чтобы прикинуть, как далеко бежать до кромки леса — на случай, если придётся спасаться бегством.

Вдруг — шелест у самых ног, словно бы пробудились змеи. Арф метнул взгляд вниз, но ничего не увидел, кроме своих ботинок. Скрип ветки. Тишина. 

Эти звуки постепенно сводили с ума особенно напряжённое ухо, которое с опасением и каким-то даже остервенением вслушивалось в обмирающий лес, пытаясь понять его агонизирующие вздохи. 

— Потерялся? — раздался шёпот за третьим деревом справа от Арфа.

Он вздрогнул, едва не выронив арбалет, схватился за него покрепче, бешеным взглядом озираясь по сторонам — откуда этот мелодичный, почти невесомый шёпот? Опознав дерево и заметив фигуру, Арф выпустил ещё одну стрелу, но она с гулким стуком вонзилась в кору, застряв там почти наполовину.

— Ещё и стрелами разбрасываешься.

— Быстро выходи! — крикнул Арф, потягиваясь за очередной стрелой.

— Это ты в моём лесу. С оружием. Выходи первый.

Шёпот был тихий, но даже по нему можно было догадаться, что его обладатель — девушка, почти ребёнок. Голос высокий, с нотками хрипотцы, оттого и более приземлённый. Что делает ребёнок в эту пору в лесу?

Арф попытался припомнить хоть одну девочку, пропавшую в лесу за последние пять лет. Никого не пришло на ум. Погибали здесь в основном мужчины или среднего возраста женщины, ходившие по грибы.

— Я вышел и не прячусь. Ты здесь потерялась, девочка? — спросил Арф, медленно приближаясь к дереву.

Пока шёл, думал о том, что же всё-таки за чертовщина творится здесь. Не призрак ли он видит? Не видение ли какое? 

— Я не девочка, — донёсся шёпот, словно ветром его принесло.

— Но у тебя женский голос. К тебе обращаться как к женщине? — спросил Арф, подходя ещё ближе.

Вновь зашевелилась под ногами трава. Арф начал думать, что, возможно, она умеет двигаться самостоятельно.

— Обращайся как хочешь. У меня много родов, много имён. Хочешь, — тень выглянула из-за дерева, и ошеломлённый Арф увидел два сияющих глаза, — я буду девочкой?

Едва она договорила, как Арф вскинул арбалет и выстрелил — но тень так проворно юркнула за дерево, что стрела, даже выпущенная с близкого расстояния, не успела попасть в цель.

— Прекрати стрелять, — прошептала тень.

— Нет.

— Мы так не решим наших проблем, Арф.

Арф вновь вздрогнул и невольно опустил оружие. Не выдержав, он внаглую пошёл по направлению к дереву, не слишком волнуясь о том, что там может скрываться. Под ногами зачавкала сырая грязь, у корней дерева образовалась небольшая лужица. Тёмная, отражающая светлое лунное небо.

— Покажи истинный облик, Цернунн! — закричал Арф, огибая дерево, но, вновь никого не видя.

Внезапно шевельнулась ветвь. Она хрустнула и, медленно опустившись, резко отломилась, упала в мягкую грязь. Арф подошёл к ней и тронул ногой. Ветхая. Дерево-то уже мертво.

— Так вот как зовут меня? — донёсся голос сверху.

Арф поднял голову и увидел свисающие с ветви голые человеческие лодыжки. Он потянулся за стрелой, раздосадованный и раздражённый тем, что некто человеческий издевается над ним, вгоняя в неведение и панику, практически ему не свойственную.

— Ты человек или зверь? — спросил Арф, целясь в колено.

Оно сверкало, отражая луну, почти в трёх метрах от него. Промазать с такого расстояния ему, опытному стрелку, невозможно. 

— Проверь! — вскрикнула девочка и одним лёгким движением подобрала ноги, встав на ветвь. 

Арф выпустил стрелу в лодыжку, но ноги так грациозно и спокойно перешагнули ее, что Арф, секунду назад пребывающий в полной уверенности успеха, внезапно выронил арбалет от ужаса.

— А-а, — протянуло Чудовище, — наконец-то ты выбросил эту бесполезную штуку. Я не хочу тебе зла. Поговорим?

— Ты… сука, — выкрикнул Арф со всем гневом, на который был сейчас способен, — где мой брат?! Куда ты его дела?

Вновь показались колени. Арф заметил лёгкий шелест облачения, похожего на переплетения трав и обрезков ткани. 

— Здесь много братьев терялось, — задумчиво протянул Цернунн. — Есть приметы? Он такой же рыжий, как и ты, вояка?

Арф нагнулся, чтобы вытащить арбалет из грязи. Больше говорить он не собирался. Он точно застрелит эту суку, а брата найдёт самостоятельно! Прочешет весь лес — если потребуется, сравняет его с землёй, лишь бы только отыскать хоть что-то.

Пока шарился в грязи, услышал, как мягко спустился на землю Цернунн. Увидел ноги, сияющие в блеклом лунном свете, полускрытым туманом.

— Можешь звать меня Глен, а не сука, — сказало Чудовище и протянуло руку Арфу под самый нос.

Он, сфокусировавшись на ладони, взглядом поднялся вверх по изгибу локтя, во тьме найдя мягкие зеленоватые волосы, спускающиеся по плечам и груди, поднялся выше — к вожделённому лицу, к самому объекту ненависти, в который Арф, если бы мог, выпустил бы весь колчан стрел.

На него смотрело умное Чудовище. Лицо, кожа, все части тела были человеческими, даже волосы, немного напоминающие водоросли, но тем не менее, лежащие аккуратно и свободно на плечах. Рога были, но совсем не такие, какими их малевали соседи — не было ветвистых, уходящих вверх наподобие древесных корней; были короткие, округлые, загнутые назад — как у барана. 

Оно могло бы сойти за девочку, если бы Арф не знал, что это Цернунн, у которого, по поверьям, мог быть любой пол и любая внешность — до тех пор, пока он не обнародует свою истинную сущность в самую ночь Самайна.

— Ты отчаянно хочешь причислить меня к какому-то вашему человеческому полу, — заключил Цернунн. — Я буду девочкой. Для тебя. Удобно?

— Я не буду с тобой разговаривать! — Арф оттолкнул протянутую руку, встал вместе с арбалетом и, одним резким движением вытащив стрелу, вложил и выпустил, даже не целясь. Он взял ещё одну и выпустил сразу за первой, потом ещё и ещё.

— Это бесполезно! Я чувствую колебания воздуха намного лучше тебя! И реакция у меня быстрее! Ты меня даже в упор не застрелишь!

Арф продолжал выпускать стрелы, пока в полном беспамятстве и безумстве не увидел чужую руку на своём оружии. Рука плавно, но властно направила арбалет в ноги. Только тогда он опомнился — Цернунн стоит так близко и даже не пытается его съесть! Не потому ли, что человеческая жертва уже найдена в лице Кипра? Что же тогда Цернунн сделает с ним, Арфом?

Его захлестнула сиюминутная паника, но он тут же оправился, взяв себя в руки. Поднял голову, задрав подбородок и свысока посмотрел на рогатую. Она решила быть девочкой.

— Глен, — повторила она.

— По старовакски это «ветхость», — произнёс Арф задумчиво. — Зачем такое имя?

— А твоё имя по старовакски «ветвь», я решил…ла, что это хорошее дополнение, — сказала Глен.

Арф всё ещё испытывал невыразимую злость от одного взгляда на это Чудовище. Но теперь Чудовище было облачено в человека — в девочку — а потому к ненависти примешивалось и другое чувство, ранее им не испытываемое. Чувство, словно бы он должен обеспечить защиту, а не быть ею. Это сбивало с толку.

— Я ищу брата, Кипра, — сказал Арф, вздыхая. — Я уверен, что ты его съела, поэтому я пришёл убить тебя…

— Если бы я съела его, — перебила его Глен, — ты бы не разговаривал сейчас с человеком, а видел бы то, что там у вас малюют. Надеюсь, хотя бы верно передают всё то, что видят здесь!

— Так он жив? — воскликнул Арф, выделив лишь первую часть её фразы, не удостоив вторую внимания.

— Вполне. Он заплутал и я вывела его. Хочешь, укажу дорогу? 

Глен вновь протянула ладонь. На этот раз Арф, взглянув на свой арбалет, уткнувшийся вниз, протянул свободную руку и пожал её, как пожимают руку два врага, объединившиеся ради одного неприятного, даже тревожного, но важного дела.