Вид на счастье

— Тишь, а медведь русалку съел?

— Почему? — простонала Тиша, отчаянно сжимая раскалывавшуюся после вчерашнего голову.

— Ну, она же с хвостом, рыбная. А ты мне сама говорила, что медведь рыбку любит.

— Мышь, давай еще поспим, а?

— А у тебя что, тоже отрыв башки?

— Ты откуда такие вот выражения берешь? Опять этот твой Петька?..

— А вот и нет! Это все Дед Маразм! Он, когда ты вчера мне сказку на ночь рассказывала…

— Я?! — поразилась Тиша, перебивая Мышь.

Собственно, дочь изначально задумывалась Машей, но по какой-то причине, сейчас уже ушедшей из памяти, «омышела». Видимо, чтобы потом, овладев более или менее связной речью, отомстить симметрично: это многих удивляло, но Машка (опять-таки по никому не известной причине) никогда не называла Тишу мамой. Да и Тишей тоже. Только Тишь. Так и жили — Мышь да Тишь. Вдвоем. Тема была печальной, так что Тиша затолкала ее на задворки сознания, а после обвела воспаленным глазом окрестности.

Судя по всему, до своей комнаты она вчера так и не добралась — отрубилась, как последняя скотина, прямо в детской: пьяной до изумления, вонючей от сигаретного дыма и обсыпанной какой-то новогодней дрянью, которая теперь адски кололась за шиворотом и свисала с головы, запутавшись в волосах. Тиша с отвращением содрала с себя длинный кусок серпантина, скомкала и кинула на пол. От этого слишком энергичного движения прострелило из виска в висок, и она снова зажмурилась, стискивая напряженными пальцами свою глупую башку, чтобы ее и на самом деле не разорвало изнутри. Надо было бы сходить на кухню и выпить что-нибудь обезболивающее, но становилось страшно от одной только мысли, что для этого потребуется вставать.

— Интересная сказка была, Тишь. Про медведя, русалку. И про Деда Маразма тоже… — гнула свое Мышь.

— Может, все-таки Деда Мороза?..

— Не-е. Дед Мороз — отстой. Подарок подарил и ушел до следующего года. А вот Дед Маразм — классный. Потому что он же всё забывает! Подарит, а после забудет и опять приходится дарить. Выгодно, — Мышь подняла вверх пальчик и кивнула важно.

— Это тоже я тебе сказала?

— Нет. Говорю же: он сам.

— Господи… — проскулила Тиша, ни черта не понимая, но и не имея сил разбираться в Мышиных фантазиях. — Доченька, ну давай еще поспим, а? Сейчас мама не может. Совсем ничего не может.

— Ладно, — с той же важностью снизошла Мышь. — Спи. Я буду рисовать.

 — Я всего часочек, а потом позавтракаем…

— Я уже, — возразила Мышь. — Спи, кому говорю!

И Тиша, в очередной раз порадовавшись, что дочь у нее стала уже такой самостоятельной, с облегчением заснула. Снилось ей всякое и разное. Из разряда того, что утром не можешь вспомнить, но этому только радуешься, вытирая липкий пот со лба. А все клятый новогодний корпоратив, чтоб ему! А еще долбаный начальник, который надумал устроить Тише адскую попоболь как раз накануне торжества. Вот что за человек, а? Сам работает как проклятый и уверен, что все остальные тоже обязаны о жизни вне офиса забыть. Семья? Какая семья? Дочь? Бабушка с ней посидит! Или муж. А ничего, что ни мужа, ни бабушки в жизни Тиши нет и в помине?! Только Мышь, которую на праздники совершенно некуда деть. Да и не хочется! И так-то Тиша работает как лошадь ломовая, последней забирая дочь с продленки под неодобрительным взглядом учительницы. Думала, в длинные новогодние выходные хоть сводить Мышенцию свою куда-нибудь… А тут этот гад! До седых волос дожил, а к людям по-человечески относиться так и не научился! Ууу! Мудило бородатое!

Это самое «бородатое мудило» затронуло что-то в памяти, и Тиша тревожно закрутилась на диванчике, вытянувшись теперь на спине и свесив ноги через подлокотник. Неспокойный сон ее при этом тоже сменил тему, ворвавшись в мозг визгом и воплями вчерашнего корпоратива.

— Рыбонька моя, чаровница, русалка, — ревел Михалыч Ваныч — начальник отдела кадров, известный женолюб и вообще красавец-молодец, подкатывая к бухгалтерше Леночке.

Та строптиво встряхивала длинным хвостом, завитым по случаю праздника в причудливые кудельки, но смотрела благосклонно. Главный в компании кадровик, а в прошлом вроде бы крутой спецназовец Михаил Иванович Меднов (в народе Михалыч Ваныч) действительно был мужчиной видным. По всем статям — и в смысле роста, и в смысле громогласности. Да и вообще смотрелся этаким широким и могучим дубом посреди пугливо-трепетного осинника, который и составлял костяк народонаселения их вполне солидной, а с момента смены владельца еще и быстро развивающейся компании.

При этом шептались, что Михалыч Ваныч — то ли друг детства, то ли армейский приятель этого самого нового владельца. Появился тот на горизонте относительно недавно и мигом получил среди сотрудников кликуху Клюв — и по причине фамилии (а звали его Илья Иванович Клюев), и из-за способности просто-таки филигранно выклевывать подчиненным мозг. Да и на внешность этого гада прозвище легло идеально. Дело в том, что господин Клюев, сука такая, обладал на редкость выразительным профилем. И ведь не уродливым, а таким, что впору на обложку какого-нибудь глянцевого журнала помещать — хищная из-за крупного, но какого-то, что ли, породистого носа физиономия с вечно нехорошо прищуренными глазами, седая ухоженная борода — густая и гладкая, а к ней в комплект шевелюра длиной по плечи цвета «соль с перцем». Тоже под стать характеру, блин! Если присолит, то можно и не перчить, а уж если проперчить возьмется, то несите вазелина литр и гроб с крышкой…

Кстати, именно из-за седины в начальственной шевелюре Тиша поначалу решила, что Клюву лет шестьдесят, но потом возникли сомнения — не скрытая волосней часть лица была уж больно молодой, да и тело сильным, подвижным, явно подкачанным. Ну а когда летом всегда и во всем хорошо осведомленные подхалимы поволокли в кабинет к шефу подарки, стало ясно, что Тиша ошиблась с его возрастом на целых пятнадцать лет. «Сорок пять — Клюев ягодка опять!»

И зачем ему эта седая купеческая бородища, превращавшая молодого еще, в общем, мужика в какого-то Деда Мороза? В дарк-версии, понятно.

«Злобный Дедушка Мороз,

Борода из ваты,

Вазелина всем принес,

пидор@с горбатый!»

В памяти опять зашевелилось что-то нехорошее, но только подрыгалось припадочно и затихло, смытое волной ярких даже во сне эмоций. Сука! Как же Тиша ненавидела своего шефа! Как же люто она его ненавидела! Из-за вечных придирок и ироничных замечаний. И из-за требования выйти на работу в праздник! Или о том, что Новый год — таки да, таки праздник у нормальных людей, этот маразматик реально забыл?

Маразматик… Мараз… Дед Ма… Мамочки!

Тиша выпучила глаза, мгновенно переходя из состояния неспокойного алкогольного сна в паническое бодрствование, и ринулась с диванчика к мирно рисовавшей Мыши. Ноги, онемевшие из-за того, что висели вниз, перекинутые через подлокотник, подвели. Тиша грохнулась на пол, приземлившись на четыре кости, и так — на четвереньках — припадочной иноходью добралась до дочери.

Мышь по-прежнему рисовала, и Тиша первым делом сунула нос в то, что она к тому моменту изобразила. А посмотреть было на что! Среди рисунков имелся, например, скалившийся радостно медведь в дурацкой новогодней шапочке и с зеленым бутылем в лапе, а еще русалка, которую он поймал и теперь держал, ухватив за хвост. Та висела головой вниз, но при этом тоже радостно скалилась (улыбкой то, что нарисовала Мышь, назвать никак не получалось) и сжимала в кулаке аналогичную зеленую бутылку. Да что там! Бутылки эти имелись вообще у всех!

Кочеры-ыж твою ме-едь…

Вспомнилась учительница в Мышиной школе, которая весной, после волны восьмомартовских празднований, страдальчески выговаривала смущенным родителям:

— Ювенальной юстиции на вас нет, граждане! Сами пьете и детей учите!

— Мы не… — проблеял кто-то, но был буквально прибит к полу взглядом этой престарелой и совершенно точно высокоморальной дамы.

Ну и ее словами, понятно:

— А тогда почему у вас дети компотом на школьных завтраках чокаются и за ПЗД пьют?!

Звучало совершенно неприлично, как-то даже матерно, но точно о том, что такое ПЗД, Тиша узнала только дома — погуглив. Оказалось, полностью тост звучал так: «За присутствующих здесь дам!» Вполне пристойно. В отличие от ПЗД. Вот Михалыч Ваныч, который всегда первым пил за «женский пол», никогда себе таких сокращений не позволял… Михалыч Ваныч… Тиша ахнула и вновь уставилась в мышиные рисунки: медведь, русалка, кто-то в черном, неуместный на общем фоне…

— Мышь, слышь? Ты все это… откуда придумала? И кто все эти… люди и звери?

— Тишь, ну ты чего? Из сказки твоей вчерашней! Это Смерть с патефоном. Это медведь Михалыч Ваныч. А русалку Леночкой зовут.

— Из моей сказки? — глупо переспросила Тиша, хотя теперь все стало предельно и окончательно ясно.

Мышь в ответ только картинно закатила глаза и вновь заскрипела по бумаге фломастером. Тиша же села на задницу и с подступающим ужасом потянула к себе со стола сразу все готовые рисунки дочери. Потянула… И ощутила себя будто в кино — рисунки-кадры мгновенно развернули в ее воспаленном мозгу всю картину вчерашнего корпоративного ужастика: завертелись диким ведьминым шабашом бухгалтерша Леночка, прихваченная в танце главным кадровиком с медвежьим именем; дамы из отдела планирования, визгливыми пьяными голосами распевавшие несмешные матерные частушки и сами же после угоравшие над ними; разодетая во все черное («Ты не понимаешь, Григорьева! Черное стройнит!») юрисконсультша, дорвавшаяся до вайфайной колонки и до смерти затерроризировавшая всех Филей Киркоровым. А еще зав.складом Петрович, отплясывавший с секретаршей Клюева Ирусей так лихо, что та то и дело мелькала труселями из-под слишком короткой юбки, а под конец сломала каблук на туфле и сидела в обнимку с ней, мешая сопли со слезами и причитая:

— Лабутены мои, лабутены…

— На лабутенах, на, и в охренительных трусах! — тут же подхватили мстительные дамы из отдела планирования, которым возраст и весовая категория не позволяли блистать на танцполе столь же смело.

Бедная Ируся завыла уже в голос, неуверенно поднялась на ноги и пошкандыбала прочь, припадая на лишившуюся туфли ногу. Тиша, вечно готовый жалеть всякую несчастную животину вроде облезлых котиков и хромых собачек, сунулась было следом — утешать. Но замерла в самом центре зала, на проходе, потому что в дверях в этот момент нарисовался внезапный Клюв собственной персоной. Он был немного присыпан снежком, непозволительно трезв, а потому теперь, кажется, изумлен до полного остолбенения. И ведь было отчего!

В самый момент его появления вайфайная колонка, вновь выкрученная юрисконсультшей Маргаритой Николаевной Невструевой на максимум, оглушительно поприветствовала решившее все-таки посетить компанейский корпоратив начальство голосом Киркорова:

«Зайка моя, я твой зайчик.

Ручка моя, я твой пальчик.

Рыбка моя, я твой глазик.

Банька моя, я твой тазик!»

— Лабутены мои, лабутены… — завыла, перекрикивая все и всех, Ируся и, кинувшись к шефу, припала к его бороде, теперь хлюпая соплями и слезами где-то в ее седых зарослях.

— Ух ты… — сказал Клюв, придержав ее одной рукой, а после второй протер себе глаза — так, будто не верил тому, что видел. — Как у вас тут… интересно все.

— Дык! — подтвердил Михалыч Ваныч и бодро отсалютовал в сторону Клюва бутылкой шампанского, которую в этот момент открывал.

Уже растревоженная пробка не выдержала взбалтывания и артиллерийским снарядом ушла в потолок, заметно… взбодрив ничего такого не ждавшего Клюева, но тут его решила поприветствовать еще и главная подхалимка Сашка Петрыкина из отдела продаж. Она вообще постоянно увивалась возле шефа — подкарауливала момент, чтобы вместе в одном лифте ехать, несла бессменную вахту в приемной в надежде лишний раз попасться на глаза.

Тиша, для которой (как, впрочем, и для всех остальных) суть этих маневров была предельно ясна, бедолагу Петрыкину даже в глубине души жалела, потому что все-таки Клюв был на редкость отвратным! Понятно, не как мужчина, а как начальник, но второе накладывало уж слишком сильный отпечаток на первое.

Так что Тиша испытала что-то весьма похожее на мстительный восторг, когда одновременный залп из бутылки шампанского, теперь заливавшего пеной (морскою, однозначно!) платье русалке Леночке, и из игрушечного пистолета, заряженного конфетти и блестками, который зачем-то направила в сторону припозднившегося шефа Сашка Петрыкина, заставил Клюва заметно вздрогнуть. Секундой позже, резковатыми, выдававшими его настроение движениями стряхнув с одежды и волос новогоднее безумие, он отшагнул назад, кажется, норовя спастись бегством. Но ничего у него не вышло. По двум причинам. Из-за Ируси, которая вцепилась в шефа, по-прежнему хлюпая соплями уже знакомое:

— Мои лабутены!

И из-за Тиши, которую алкоголь в крови и плотно засевшая в печенках злость на Клюва, давеча изрядно вынесшего ей мозг, сподвигли на свое, отдельное стихотворное приветствие. Ага! В виде всем известных строк про Дедушку Мороза — тех самых, классических, что про бороду из ваты и подарочки… Тиша начала, бодро выдала первую фразу, завела было вторую… И вдруг опомнилась, остановилась в критический момент, не произнеся откровенно оскорбительный эпитет, стоявший вплотную к слову «горбатый»! Но это ситуацию не спасло. Просто потому, что стих все знали, а окончательно разошедшиеся дамы из планового отдела сказанное Тишей дружно, действуя, как видно, на автомате, подхватили…

— Ой! — произнес кто-то в совсем уж глухой, просто-таки гробовой тишине, наступившей в зале после того, как отгремело эхо от «пидораса горбатого» и «ватного мудилы».

В ответ на лице Клюва что-то дрогнуло. Этак необратимо, убийственно. И покрывшаяся нездоровым помидорным румянцем Тиша поняла, что сейчас умрет! Вот просто упадет, где стоит, и всё. Тем более что и Клюв теперь смотрел на нее так, будто мерку прикладывал — однозначно, для будущего гроба.

— Задумка… творческая, — замогильным голосом сказал он. — И исполнение дружное. Но есть вопрос: почему вы меня так не любите, Григорьева?

— Мы любим, очень любим, Илья Иванович, — кинулась вперед Сашка Петрыкина.

— Зайка моя, я твой тазик! — поддержал ее вайфайный Киркоров, но вдруг со всхлипом заткнулся — кто-то потрезвее добрался до Маргариты Николаевны и, прошипев: «Вы смерти нашей хотите?», вырубил ее «патефон».

— А шо такоэ? — возмутилась та, поднимаясь в полный рост вся в черном — только капюшона и косы ей не хватало, чтобы Тишина смертушка оказалась обставлена уже вообще всеми атрибутами.

— Это всё она! Всё она, Илья Иванович! — выплясывавшая рядом с шефом Петрыкина махнула рукой в сторону Тиши.

Махнула и… вдруг выстрелила из все того же игрушечного пистолета, который на свою, а, вернее, на Тишину беду к этому моменту уже успела перезарядить. Заряд конфетти и блесток обсыпал жертву с ног до головы, повергнув в состояние кататонического шока.

— Ранена! — задушенно прокомментировал Михалыч Ваныч.

— Убита, — возразил ледяным тоном Клюев, отстраняя от себя Ирусю с ее лабутенами и таки поворачиваясь спиной к разудалой общественности.

Как только шаги его, более всего похожие на каменно-тяжелую поступь Командора, стихли, все тут же загомонили. И только начавшая стремительно трезветь Тиша стояла посреди всего и понимала, что да — убита. Насмерть. Потому что уволена. И теперь совершенно непонятно, на что дальше жить, чем платить за еду, квартиру, проезд на метро. За одежду и художественную школу для растущей Мыши. Ну и за все остальное прочее.

— Догоняй, — негромко шепнул совершенно незаметно подкравшийся сзади Михалыч Ваныч. — Иначе трындец котенку. Не простит. Знаю уж его.

— Но это же случайно все! Я ничего такого… И вообще шутка… — проблеяла Тиша.

— Такая себе… — хмыкнул Михалыч Ваныч и энергично подпихнул в спину. — Еще и Петрыкина эта со своей пукалкой: «Это все она! Это все она!» Удавил бы, да времена нынче больно гуманные. Короче, дуй за Ильей следом, уговаривай и не бзди. Потому как, может, оно и к лучшему все…

По поводу «к лучшему», Тиша ничего не поняла, но что-то внутри, сильно похожее на интуицию, подсказывало, что опытный кадровик прав. Однако от подобного понимания смелости не прибавлялось никак, а способ ее по-быстрому укрепить имелся лишь один. Пошарив вокруг алчущим взглядом, Тиша увидела ту самую зеленую бутылку шампанского, которое «выстрелило» в момент появления Клюва. Она была наполовину пуста, но оставшегося могло вполне хватить для укрепления боевого духа. Короче говоря, она лихо хлебнула прямо из горла, чихнула из-за налезших в нос пузыриков, а после устремилась вслед за разгневанным Клювом…

И это было последнее, что она помнила.

Мамочки родненкие! Что же она творила, уйдя в алкогольную тень? И чем дело кончилось? На глаза попался еще один «кадр» из киноленты под названием «Новогодний корпоратив» — рисунок, на котором Мышенция изобразила, как один развеселый человечек с подозрительно знакомыми рыжими кудрями на глупой башке (Тишь пощупала свою такую же огненную и вытянула из волос очередную блестяшку) в дурацкой новогодней шапочке засунул в рот другому что-то исключительно похожее то ли на связку противотанковых гранат времен Второй мировой, то ли на пачку китайских новогодних салютов. Засунул и теперь коварно поджигал (или все-таки поджигала?) фитиль…

— Мышь, а Мышь, а это кто?

— Ты.

— Я?! Но почему?..

— Отрыв башки, — пояснила Мышь, — который ты бедному Деду Маразму сделала! — Палец переместился с поджигательницы на мужичка, который смирно стоял со взрывчаткой в широко раскрытом рту. — А без бороды он, потому что нету ее уже — сбрил.

— Кто?

— Дедушка Маразм, — проговорил кто-то от дверей в мышиную комнату, и Тиша от неожиданности даже голову в плечи втянула, оборачиваясь.

Она что, вчера по пьяни дверь входную забыла закрыть? Иначе откуда взялся этот тип, который нагло вперся в чужую квартиру и, более того, в комнату к Мыши?!

Осознание, что в результате может пострадать дочь, встряхнуло. Адреналин плеснул в кровь, гася первоначальный испуг. Тиша, мигом обретая секундой ранее отсутствовавшие силы, вскочила на ноги и загородила собой ребенка. Из оружия под рукой оказалась только детская табуретка, расписанная цветочками. Ее-то Тиша и схватила, выставляя ее перед собой ножками вперед… Да так и застыла дура-дурой. Во-первых, потому, что незнакомец был спокоен, нападать даже не думал и смотрел иронично. А во-вторых, потому, что Мышь его явно узнала, совершенно не боялась и даже, кажется, обрадовалась:

— Ну я же говорила! Так тебе точно лучше! Правильно, что я тебя уговорила.

— Это точно — уговорила, — со вздохом согласился незнакомец, который все больше напоминал Тише кого-то.

Сощуренные глаза, крупный нос, соль с перцем в довольно длинных волосах. А еще внезапно открывшиеся из-за отсутствия усов и бороды чувственные губы и решительный подбородок…

— И-илья И-ив-ванович? — поскальзываясь на гласных и спотыкаясь о согласные, неуверенно предположила Тиша.

— Дед Маразм, — с легким полупоклоном поправил совершенно внезапный, непонятно откуда тут взявшийся Клюев, а после припечатал: — Остальные, данные вами мне вчера определения, — все возрастного ограничения восемнадцать плюс, так что я озвучивать их пока не стану. Попозже… обсудим.

— Я ничего не помню. Ничего! Как… Как получилось, что вы здесь?..

— Я был зол, — отрезал Клюев и скрылся в глубинах квартиры.

Тиша же так и осталась стоять, разинув рот и выпучившись в загорелую и весьма мышечно-фактурную спину своего начальника. Голую. Да и ниже были только трикотажные спортивные штаны, в которых Тиша с некоторым смущением признала свою собственную одежку. Клюевскую задницу они обтягивали неприлично плотно, да и коротковаты оказались, и от этого стало как-то особенно неловко. Был зол? И что это должно значить?

— Как он тут оказался? — свистящим шепотом спросила Тиша дочь и, подозревая худшее, прислушалась к собственным ощущениям, пытаясь понять, было что между ней, пьяницей чертовой, и… и Клювом.

Господи боже! Между ног не тянуло, хотя могло бы — сто лет назад ведь в последний раз было что-то, ну, такое. Да и вокруг губ не чувствовалось раздражения, хоть тоже могло, потому что, если Клюв еще был в бороде, когда…

— Мышь! — еще громче прошипела Тиша и сделала страшные глаза.

Дочь дернула плечиком и вновь взялась за фломастеры:

— Тебя, Тишь, пьяненькую привел. Меня увидел и обалдел почему-то. Потом сидел слушал сказку, которую ты мне на ночь рассказывала. Сначала молчал и хмурился, а после смеялся громко. А когда ты носом клевать начала, мы тебя спать уложили и сели на кухне — пить чай и беседовать.

Так… Значит, «самого страшного» не произошло, и «девичья честь» не пострадала. Можно было выдохнуть хотя бы по этому поводу, но вот остальное…

— И о чем беседовали?

— О занятиях в школе и о Петьке, который тебе не нравится, а он хороший и смелый. О папе и о том, что он ушел, потому что у него другая жена и сын скоро родится. А сын — это не то что дочь какая-то...

Тишу словно кипятком окатило.

— Мышь… Ты откуда?..

— Я слышала, Тишь, что он тебе говорил, когда вещи собирал. И про тебя, и про меня. Тогда я только плакала, а теперь поняла, что он просто дурак.

— О господи! — совершенно шокированная Тиша, присела на корточки и потянула дочь к себе в объятия. — Не надо тебе это было слушать. Ерунду он тогда сказал!

— Я знаю, — Мышь мокро ткнулась Тише в щеку, а после в нос и в подбородок. — Мне Петька тоже так сказал. Сказал, что ты хорошая. И девочки ничем не хуже мальчиков. Вот он мальчик, а его отцу все равно. Ему водка важнее…

— О господи! — повторила Тиша и тоже поцеловала дочь. — Говорила же, не надо тебе с ним…

— Он хороший! — решительно перебила Мышь и отстранилась, хмуря бровки-галочки. — И в школе меня от всех защищает!

Тиша спорить не стала. И потому, что дочери поверила, и потому, что несколько не до соседского Петьки из неблагополучной, сильно пьющей семьи сейчас было. Попозже следует присмотреться, а вот сейчас… Эх! Со своей бы ситуацией разобраться… Особенно после эпичного выступления на корпоративе!

— А этот, там, — понижая голос до совсем уж тихого шепота, спросила Тиша, — ну, Дед Маразм, он… Он что-нибудь обо мне говорил, когда вы там, на кухне?..

— Отрыв башки! — Мышь уже знакомым важным жестом подняла вверх пальчик. — А еще, что займется твоим воспитанием. А я сказала, что его самого еще воспитывать и воспитывать, хоть он уже старый и скоро умрет, как дедушка с бабушкой. А он: нет, не старый, это просто борода такая для солидности. А я: тоже мне солидность! А он: сбрею, если ты перестанешь меня забалтывать и спать наконец ляжешь.

— И ты?..

— И я легла.

— А он?

— А он сбрил! Сначала ножницами кромсал, а потом добривал уже твоей бритвой электрической, которая для ног.

— Господи… — Тишь, чувствуя, что пытает уже не только шевелюрой, но теперь еще ушами и щеками, провела ладонью по лицу. — А ты эти подробности чудные откуда знаешь?

— Подсматривала. А что? Я улягусь, как дурочка, а он так бородатым и будет ходить?

— Мышь!

— А давай его у нас оставим?

— Кого? Клюева?!

— Его, вообще-то, Ильей зовут.

— Да знаю я! Но, Мышь, как ты себе это представляешь? Он ведь не игрушка и даже не щенок…

— Всего лишь Дед Маразм, — сахарным голосом произнес из коридора явно все слышавший Клюев и вновь вдвинулся в Машкину комнату.

На этот раз он оказался одет в привычное офисное — видимо, в то, в чем и был вчера вечером. И все равно выглядел настолько странно, что трудно было отвести глаза от его чисто выбритого лица. Ну реально мужик вместе с волосней с подбородка лет двадцать снял!

— Я должна извиниться, Илья Иванович… — заблеяла Тиша.

— Вне всяких сомнений, Григорьева. Но позже. — Взгляд Клюева скользнул на Мышь. — Так. Что касается дежурства на праздники. Теперь мне многое стало понятно. Спасибо Маше, объяснила. Внятно и без встречных… эмоций, в отличие от вас. Так что вопрос снят. Занимайтесь ребенком. Это важнее. На время каникул можете…

— А мы завтра на каток идем, — влезла Мышь с самым невинным видом. — Спорим, ты на коньках уже и забыл как кататься?

— Я, конечно, по мнению твоей мамы давно в маразме, но все же не до такой степени.

— И «пистолетик» делать умеешь?

— Эмм…

— Спорим, свалишься?

— Мышь, — тревожно зашипела Тиша, посматривая на начальство.

По-прежнему было дико неловко… И в то же время как-то, что ли, смешно от одной только картинки: Клюв на катке делает «пистолетик»! С другой стороны, он ведь тоже человек… И тоже может…

— Пойдешь с нами? — тем временем гнула свое Мышь, всегда отличавшаяся удивительным упорством в достижении целей.

— Я должен подумать.

— Взрослые всегда так говорят, когда делать и не собираются.

— Ты очень умная девочка.

— Я знаю. Ты ведь маму не уволишь из-за того, что она тебя Маразмом обозвала?

— Нет, не уволю, — рассмеялся Клюев и, развернувшись, отправился в сторону прихожей.

Можно было бы сказать, что после его ухода Тиша испытала истинное облегчение, но это оказалось бы только частью правды. Во-первых, на душу давил пока что не пережитый, не переваренный стыд за свое поведение, с подробностями которого еще только предстояло ознакомиться, допросив сослуживцев. А во-вторых, страшил этот самый разбор полетов в начальственном кабинете. 

Не было сомнений, что он состоится и что Клюв про свое желание расставить точки над «ё» не забудет. Так что в течение всех праздников: дома за Новогодним столом под Кремлевские куранты, на катке под все того же Киркорова (чтоб ему тазиком да по зайке с яйками!), на детской елке в цирке, в кукольном театре и в совершенно шикарном Палеонтологическом музее, куда по настоянию Мыши пришлось взять еще и соседского Петьку, — Тиша думала только об одном. О Клюве, за каким-то хреном ночевавшем в квартире своей сотрудницы. Зачем? Почему не уехал, доставив до дома свою непутевую подчиненную? С чего пошел на поводу у Мыши и реально принялся бриться — в чужой ванной и чужой бритвой? Что и кому хотел этим показать?.. И главное, что теперь будет с самой Тишей?

Частичный ответ на этот вопрос она получила в первый же рабочий день. И не от Клюва, а от Сашки Петрыкиной.

— Ну и что? Как он в постели? — спросила она и даже как-то вроде оскалилась.

— Кто? — не поняла Тиша, на всякий случай отступая в сторону.

— Можешь гордиться. Первой заполучила! Но мы еще посмотрим! Посмотрим, кто кого, Григорьева! Такого мужика еще удержать надо суметь!

— Какого? Ты, Саш, бредишь на почве недотраха?

— Нету у меня никакого недотраха! — еще сильнее окрысилась Петрыкина и уже развернулась, чтобы уходить, когда Тиша, вдруг кое-что все-таки вкурившая, ухватила ее на рукав.

— Погоди! Ты что, про Клюва?

— Ты издеваешься, да? — пытаясь выдраться из захвата, огрызнулась Петрыкина. — Я же видела, как ты на корпоративе висла на нем!

— Да я на ногах не стояла, Саш! Потому и висла. Не помню вообще ничего. Утром дочь рассказала, что Клюв меня до дома довез и ей на попечение сдал. Стыдно — жесть как. А ты что решила?

— Я видела, как вы целовались. И как ты его за член лапала тоже, — мрачно прошипела Петрыкина.

А после все же освободилась, поправила вокруг декольте свитер и удалилась вдаль по коридору. Летящей походкой, блин! Тиша же только и смогла, что проводить ее остекленелым взглядом. Просто потому, что все это время переваривала услышанное: она — Тиша Григорьева — целовалась со своим начальником и даже прилюдно лезла ему в штаны, хоть того и не помнит совершенно!

Что это могло значить? В первую очередь, что плату за содеянное на корпоративе Клюв может потребовать натурой. Пугало ли это? Тиша отправилась в туалет и долго плескала в лицо холодной водой. А после выпрямилась, глянула на себя в зеркало и честно ответила: нет! И потому, что вовсе не у Сашки Петрыкиной, а у самой Тиши был адский недотрах. И, главное, потому, что это был он — Илья Клюев. Зловредный донельзя, но при этом внешне совершенно шикарный, а еще прямолинейный, решительный, жесткий, умный, прекрасно образованный, брутальный, с профилем-топором… Интересно, правду говорят, что размер носа точно указывает на размер члена?..

Эти мысли так и крутились в глупой Тишиой башке. В итоге она настроилась на любой поворот сюжета и этого самого поворота в какой-то степени ждала. Но оказалась совершенно не готова к тому, что Клюв о своей оскандалившейся по всем фронтам сотруднице просто забудет. Нет, он здоровался вежливо при встрече в коридоре, спрашивал о Мыши, но, выслушав ответ, разговор сворачивал. Тиша, не выдержав такого, даже как-то подлезла с расспросами к Ирусе: мол, как там шеф, то да се. Ируся пребывала в благостном настроении, да и вообще к Тише относилась хорошо, а потому поведала по ее мнению основное. Что шеф-лапочка, подарил ей конвертик с деньгами на новые лабутены. И что без бороды он стал просто-таки офигенным красавчиком.

— А на меня? На меня он не сильно злится после того, что я выкинула?

— Да кто ж его знает, Тишь? Ну, не вызывает на ковер-то, нет ведь. А вот Петрыкину за ее этот пистолет дурацкий так отымел, что та на полусогнутых из кабинета вылезла.

— В смысле… отымел? — услышав в сказанном совершенно определенный подтекст, прошелестела Тиша.

— Ну как? Я не все, конечно, слышала, но, когда та дверь-то уже открыла, чтобы уходить, Клюв выдал в догонку: мол, надеюсь, вы меня поняли, а если нет — уволю с волчьим билетом. Ну и все. Петрыкина в приемную выбралась и ка-ак рванет в сторону сортира. И глаза у нее при этом такие… дикие совсем были. Ну я и решила, что это Илья Иванович ее за пистолет. А за что еще-то?

У Тиши мысли о причинах произошедшего были другими. Выходило, что, скорее всего, разобиженная идиотка Петрыкина отправилась к Клюеву со своими претензиями и знанием о поцелуе на парковке. Ну и предсказуемо огребла: кому ж захочется, чтобы по компании ходили непотребные слухи о служебном… перепихе? Но почему тогда Клюв не стал объясняться с Тишей — так, как поначалу и планировал?

Время шло. Ничего не менялось. Ну, пожалуй, кроме того, что сбритую из-за Машки бороду Клюев больше так и не отпустил. Поначалу явление шефа в новом имидже произвело фурор. Дамы из отдела планирования даже поссорились, строя версии, которые могли бы покрасочней объяснить произошедшие во внешности Клюва перемены. Но напуганная начальственным рыком Петрыкина, судя по всему, молчала, а потом все привыкли. Да и не происходило ничего скандального: никто не женился, никто не забеременел, даже не уволили никого. И премии выписывались с завидным постоянством… Одно слово — тишь!

Та самая Тишь, которая от всяких разных мыслей уже окочерыжела вконец — аж сны эротические с участием своего начальника видеть начала! И были они такими, что еще немного, еще вот совсем чуть-чуть, и Тиша сама уподобилась бы Петрыкиной — стала бы подкарауливать Клюева у лифтов и пастись с независимым видом у двери в его кабинет. Всё, вот буквально всё, несмотря на титанические усилия самой Тиши, шло именно к этому, но тут случилось нечто уж совершенно неожиданное — ближе к майским праздникам ее вызвал к себе в кабинет Михалыч Ваныч и предложил… уволиться.

— Вот здесь распишись.

— Что это?

— Заявление по собственному.

— Но…

— И еще вот здесь.

— А?..

— А это другое заявление. О приеме.

— Ку-куда?

— На площадь труда! — Михалыч Ваныч заржал конем, а после сделался серьезен и пояснил: — В одно местечко непростое, но хорошее толковый спец твоего профиля нужен. Работа стабильная. Зарплата достойная. Соцпакет — закачаешься. И для тебя, и для ребенка. Я договорился. Тебя проверяли и теперь точно берут.

Тиша в ответ наверняка уставилась на бодрого кадровика глазами какающей собачки (хромой да еще и облезлой, ага!), потому что тот снова загоготал жизнерадостно и громогласно и, только хорошенько отсмеявшись, доверительно поделился явно наболевшим, но совершенно непонятным, а к Тише и ее увольнению не имеющим никакого отношения:

— Принципы у него, понимаешь! Принципы! На работе ни-ни! А где ему еще с нормальной женщиной познакомиться, если он на этой самой работе днюет и ночует?

— Кто?

— Не тупи, ты ж не Петрыкина! Понятно, про Илью речь! У него ж в башке что? Ерунда всякая! Мол, никак невозможно допустить, чтобы у дамы его, так сказать, ночных грез мысли возникли, что Илья своим служебным положением пользуется и к половой, понимаешь, связи ее принуждает. А потому — смотри выше — на работе ни-ни! Вот и сидит клювом своим, понимаешь щелкает! Дятел, блин.

— Клюев?!

— Мухлюев! Дед Маразм и зайцы, мать его! Подписывай, говорю, а то хуже будет! Или… — Тут Михалыч Ваныч сощурил глазки, ставшие вдруг недобрыми и воистину медвежьими. — Или я ошибся, и ты в нем не заинтересована?

— Я? — поразилась Тиша.

— Ну не я же!

— А вы что, господину Клюеву, фея-крестная, чтобы ему лямур-тужур добровольно-принудительно устраивать?! — внезапно обозлившись от такого наглого влезания в чужую жизнь, заорала Тиша.

— Ему, может, и крестная, а кому другому и зубной могу побыть! — стискивая пудовые кулаки, рыкнул Михалыч Ваныч.

Тиша на него глянула и вдруг прыснула со смеху, неожиданно и совсем не к месту вспомнив Машку и ее новогодние рисуночки. Интересно, как бы выглядела в ее исполнении Зубная фея, если бы в качестве «основы» для ее портрета был бы взят сидевший напротив медведь? Тиша смеялась, не имея никакой возможности сдержаться. Смеялась, вытирая пальцами глаза и подчистую забыв про тушь на ресницах. Хлюпыла, подвывала и раскачивалась. А Михалыч Ваныч… Михалыч Ваныч вдруг тряхнул башкой и тоже загоготал, аж ногой притопывая, а отсмеявшись, наконец-то перестал наезжать и пустился в объяснения:

— Ты, это, извини. Все от службы никак не отойду. А там просто: приказал — сделали. Не сделали — по почкам или пулю в затылок. Гм… Короче, о чем я? Если Илья тебе интересен… — тут Михалыч Ваныч вдруг замолчал, поразмыслил и поправился: — Только серьезно, без всякой этой вашей… жоповерти бабской, не из-за бабок, а по-настоящему! Если так, то просто подпиши заявление на увольнение. Ты от этого по-любому только приобретешь. А у него будут руки развязаны в том смысле, чтобы начать клинья к тебе подбивать. Заставлять к нему в койку укладываться, понятно, никто тебя не будет. Даже я. Как пойдет, так и пойдет. А дальше… Ну что дальше? Не маленькие, чай, оба! Наладится у вас — я за друга, которому многим обязан, буду рад. Не наладится — опять-таки смотри выше: ты не в проигрыше. Ну? Будешь думать? Или сразу решишь?

И Тиша взяла да и решила! Вот просто не сходя с места! Больше всего боялась, что все сказанное Михалычем Ванычем — туфта. Что и после увольнения Клюв на горизонте так и не появится. И ошиблась. Потому что тот будто за углом ждал. А уж когда наступило лето, и довольная Машка отбыла по чуть ли не бесплатной путевке на море в детский лагерь («Я же говорил, что соцпакет — закачаешься!»), Тиша и охнуть не успела, как все закрутилось уже по-взрослому, по-настоящему.

Дом у Ильи был светлым и просторным. Да и стоял на большом лесном участке, вдали от соседских строений. Настолько, что на окнах даже занавесок не было. Это поначалу сильно смущало, но все же не до такой степени, как близость голого и возбужденного Клюева. Член у него, кстати, был вполне себе среднестатистическим, а вот опыт… Опыт, как показалось, имелся действительно из ряда вон выходящий. Потому что еще никогда в жизни Тише в постели не было так хорошо и как-то, что ли, свободно. Илья то зажимал, с силой подавляя сопротивление, то становился бесконечно нежен и даже в чем-то робок. Он требовал, а после только и делал, что спрашивал, как лучше, как хочется, как еще доставить удовольствие. И, кажется, возбуждался еще сильнее, наблюдая за тем, как Тиша в ответ смущается и блеет. Или на самом деле все с этой целью и делалось? Чтобы вогнать неопытную Тишь, стесняющуюся своего длинного, широкоплечего из-за спортивного прошлого и совсем невыразительного в смысле бюста тела, в состояние на грани побега, а после заласкать так, чтобы о таких глупостях и не вспоминалось. Губами, пальцами, членом… А главное словами. В это уж совсем верилось с трудом, но Клюв, обычно молчаливый в офисе, в постели оказался нежным болтунишкой.    

Натрахавшись до полного оголодания, они отправились на кухню, где, честно поделив обязанности, приготовили немудреный ужин. А после ели и рассказывали о себе то, что к этому моменту еще не было открыто: о прошлой жизни, о людях, которые все это время шли рядом или, напротив, отваливались, убирались прочь. Илья, как выяснилось, был ранее женат на женщине, которую любил и уважал. Вот только умерла она совсем рано.

— А умирая, завещала быть счастливым. Просила только, чтобы не разменивался на глупых и пустых… И я честно старался.

— А мой бывший…

— Мне Мышь рассказала. Разные люди-то. Разные… И не куксись по этому поводу. Лучше иди ко мне. Это какая-то полная дичь, но я постоянно хочу к тебе прикасаться.

И он прикасался. Руками, губами, всем телом. И Тиша в ответ тоже изучала, сжимала, прикусывала и гладила. После очередного захода между ног с непривычки стало щипать, и Илья тут же затеял игру в доктора — заговорил специальным врачебным голосом, спрашивая, как же так получилось, что у пациентки болит столь интимное место. Тиша, понятно, тут же созналась в своем грехопадении: что трахалась с малознакомым, в общем-то, мужчиной несколько часов подряд и при этом хочет еще.

— Это какая-то болезнь, доктор?

— А вот мы сейчас посмотрим, — отвечал Илья и сползал вниз, раздвигая Тиши ноги. — Действительно, все очень сильно запущено! — с затаенным смехом, сообщил он позже, отвлекаясь от вылизывания «очага возбуждения». — И что же мы будем с этим делать? Мой что-то разгулявшийся маразм не позволяет вспомнить, как мы эту проблему решали ранее…

— Методом тыка, дедушка. Методом тыка…

Тело у Ильи было идеальным — стройным, сухощавым, жилистым. Никакой излишне фактурной мышцы, никаких новомодных татуировок, которые, как казалось Тиши, скорее пачкали, чем украшали кожу. Зато взгляд неизменно привлекали прекрасно вылепленные запястья и совершенные щиколотки. Но более всего нравилась спина Ильи — узкая в талии, широкая в плечах. Фактурная, гибкая, расчерченная на две половины узкой впадиной позвоночника и украшенная на пояснице двумя ямочками, которые так приятно было целовать.

— Ты такой красивый!

Собственные эмоции и ощущения были прекрасны. Но жарче всего становилось от реакции на происходящее самого Ильи: от его взглядов, его стонов… Ну и, конечно, несказанно радовал и расслаблял тот незатейливый факт, что в большом, крепко и надежно отстроенном доме звуки любви никак никого не могли побеспокоить. Мышенцию-то по возвращении из лагеря Тиша к Илье тоже привозила… Сначала — переживая и стесняясь. Потом, поняв, что дочь принимает Илью с легкостью и без лишних вопросов, — куда более свободно.

— Она у тебя чудесная. Я, кажется, сначала влюбился в нее, а уже потом в тебя, Тишь, — как-то сознался Илья и глянул виновато. — Ты меня вообще поначалу так дико раздражала…

— Врешь. Мне Михалыч Ваныч про твои хотелки на мой счет давно все слил.

— Желать трахнуть и беситься из-за твоих косяков и… скажем так, эмоциональных всплесков — разные вещи.

Тиша вздохнула, соглашаясь. О том, как дико и яростно она сама ненавидела треклятого Клюва, сообщать казалось стремным и вообще неразумным. Так что обо всем этом лучше было молчать. Но кое-что все-таки свербело, требуя разъяснения.

— Я иногда думаю: а что было бы, если бы в тот первый раз, когда ты приволок меня пьяной домой с корпоратива, нас бы не встретила Мышь?

— Что-что… Трахнул бы я тебя и забыл как страшный сон, после найдя повод уволить. Но вдруг выяснилось, что ты не врала и у тебя на самом деле маленькая дочь, которую не с кем оставить. Дочь, которую ты обожаешь и над которой так забавно трясешься. Дочь, которая любит тебя в ответ преданно и самозабвенно… Мне тогда казалось, что так могут любить только дети. А потом я понял, что нет, не только…

— Прямо ты мне о своих чувствах ведь никогда не скажешь, да? Но я тебя тоже очень люблю, Илья. Очень. Иногда как накатит, так аж до слез. И сказать в такие моменты хочется много, а не получается. Сидишь, слова сочиняешь, а как попробуешь проговорить, так… какая-то ерунда выходит. Совершенно смешная на фоне того, что чувствуется.

— Тишь… Тишь, моя! Переезжай ко мне жить. Насовсем, — Илья смотрел серьезно как никогда. Смотрел и гладил Тише лицо — брови, губы, щеки.

— А что мы Мыши по поводу нашего… воссоединения скажем? Дети — они обычно сложно такое воспринимают… — страшась и одновременно желая именно этого, сказала Тиша.

Сказала и в ответ услышала лишь смех.

— Твоя предприимчивая дочь уже все со мной обсудила.

— Сама?!

— Ты сомневалась? Я нет. Напротив, ждал.

— И?

— Сказала, что против второго папы, особенно если он тот еще Дед Маразм — без бороды, но с подарками — ничего не имеет. И чтобы я… прекращал сопли жевать, кота за хвост тянуть и вообще Новый год скоро. Так что… переезжай, а?

Тиша на мгновение представила себе очередные Мышиные рисунки из серии «Я, мама и Дед Маразм», испытала что-то более чем похожее на отрыв башки и, с трудом удерживая смех, выдала:

— Не хочу!

Прозвучало это очень серьезно, в точном соответствии с интонациями великого Евгения Леонова из «Поминальной молитвы», а потому попало в цель — лицо Ильи стало трагически меняться. Тиша коварно дождалась этого и только тогда довершила, теперь уже откровенно улыбаясь во все тридцать два:

—

— Опа! — сказал Дар и захохотал.

Вообще-то звали его иначе — Эльдар. Эльдар Муратов. Но Лена знала, что свое полное имя он ненавидит. Настолько, что, когда девицы, охочие до общения с этим улыбчивым и нахальным красавчиком, заводили: «Эльда-ар! Эльда-арчик!», делался похож на пациента зубоврачебного кабинета, явившегося на прием с острой болью.

А вот самой Лене имя Эльдар нравилось. И Дар тоже. И даже Эльдарчик в качестве ироничного прозвища было ничего так. Всяко лучше Фифы! Фифа, блин! Прицепилось — не отделаешься. А куда деться, если фамилия Фифанова? Отец говорил, что и его в школе дразнили именно так: фифой. Но он-то размером со шкаф с антресолями! А Лена в мать пошла — ростом метр с кепкой и конституция птичья — того гляди ветром унесет, крылья не понадобятся. А на смазливой, совершенно детской мордочке глазки формата «наивняк на базе».

Трындец. Фифа.

— Шоу «За стеклом»! — продолжал ржать Дар, и Лена протиснулась мимо него в номер, чтобы осмотреться.

Комната была просторной и светлой. Огромные окна смотрели на раскинувшийся внизу праздничный, украшенный накануне уже близкого Рождества и Нового года Берлин. Две отнюдь не узенькие кровати разделял довольно широкий проход с тумбой по центру. Напротив на стене плоский телевизор. Под ним стол и вдвинутый под него стул. Просто здорово. Когда их группа, совершавшая экскурсионное турне в рамках программы по обмену студентами-лингвистами, останавливалась на ночевку в предыдущем немецком городе, то их расселили в каком-то хостеле с двухъярусными кроватями. А тут — красота и богачество. Вот только…

— Стеклянная баня — раздевалка через дорогу, — продолжал веселиться Дар.

Лена обернулась и обомлела: там, где по традиции располагались «удобства», все реально было из стекла! Вот вообще все! Разве только туалет оказался огорожен матовыми стенками, и в него вела матовая же стеклянная дверь. А вот душ от комнаты был отделен стеклом самым обычным — идеально чистым и прозрачным. Да, имелась плотная снежно-белая занавесочка, которую можно было задернуть, прикрываясь от соседки по комнате… Но соседки-то не будет, а будет сосед!

— Фифа, тебе известно такое занятное извращение как вуайеризм? — Дар толкнул обомлевшую Лену локтем в бок и снова заржал. — Нет? А придется постигать!

Лена сопнула носом и, решительно повернувшись, рубанула:

— Никакого вуайеризма! Договор отменяется!

— Ну Фифочка… То есть, Леночка! — заныла из коридора Машка Серова, с которой и был заключен тот самый договор, только что поставленный под огро-о-омное сомнение.

— Не будь занудой! — поддержал ее Сашка Ивашов и набычился.

Особым умом он не отличался, и Лена вообще не понимала, чего Машка в нем нашла. Ну стать молодецкая, ну плечищи, ну, как шептались, член до колен, прости господи, но ведь с его носителем еще и разговаривать о чем-то надо! А в том, что Ивашов на это способен, у Лены всегда были некоторые сомнения. Но, видимо, такого рода таланты Машку интересовали в последнюю очередь, а вот «член до колен» в первую. Это и стало причиной всего происходящего. Машка мутила с Сашкой всю поездку, и наконец у них все срослось. После был следующий шаг: парочка выбрала слабое звено — естественно, Фифу! — и подвалила к ней с предложением. Тем самым, от которого нельзя отказаться. Суть его была проста: Фифа дает согласие, что до конца поездки с ней в одном номере будет жить сосед Сашки, в то время, как сам Сашка переселится к Машке, чтобы наслаждаться насыщенной половой жизнью…

И все бы ничего, но соседом Сашки был Эльдар! Лена и так-то на него смотреть спокойно не могла — сразу внутри все замирало. Другая, может, и порадовалась неожиданному раскладу и открывшимся из-за него возможностям, но Фифа на то и была Фифой, чтобы вместо того начать умирать от стеснения, которое, как и всегда, самым естественным для нее образом вылилось в холодность и отстраненность. Дура!

Вздохнув, Лена отмахнулась от по-прежнему нывшей Машки и решительно протопала к дальней от «стеклянной бани» кровати, на которую и уселась демонстративно.

— Ладно. Данное слово обратно ведь брать нехорошо.

Машка заорала о вечной любви, и даже Сашка заулыбался, изображая радостного троглодита. Один Дар остался недоволен:

— Э-э-э! — воскликнул он. — Фифа! Твое место у параши!

— Эльдарчик, — гнусно-елейным тоном отозвалась Лена, — кто опоздал, тот не успел.

— Зараза ты, конечно, и я тебе это припомню, — отозвался Дар, хищно щурясь. — Но, если честно, мне пофиг. Меня Маринка с Лерочкой к себе на рюмочку чая вечерком приглашали, так что… Ну, сама понимаешь.

Лена понимала. Что уж тут могло быть непонятно? Настроение вмиг стало пакостным. Вот балда! А ведь такие мечты вынашивала! Эх! И догадал же господь родиться не Лерочкой или Мариночкой, а Фифой! И влюбиться не в такого же ботана в очках на стопятьсот диоптрий, а в красавчика с редким именем Эльдар! Дар, блин! Подарочек к началу нового учебного года!

Не ждавшая никакой засады Лена приперлась тогда на первую пару и влипла. Сразу. По уши. Любовь влетела тяжелым кулаком прямиком в солнечное сплетение, и Лена Фифанова — фифа, блин! — какое-то время, показавшееся бесконечно долгим, просто стояла и пучилась, пытаясь унять сердцебиение и вытолкнуть из легких ставший вдруг вязким, как малиновое варенье, воздух.

— У нас новенький, — сообщила всем староста их немецкой группы Оля Казакова. — Родители Дара только недавно переехали в наш город, и ему пришлось переводиться в новый институт. К нам. Так что прошу любить и жаловать — Эльдар Муратов.

С первым пожеланием Лена справилась легко — любить стала сразу. А вот жаловать получалось плохо, потому что Эльдар («Дар, ребята! А то в морду!») оказался язвительным и грубоватым. Да и на Лену — Фифу! — обращал внимание разве только для того, чтобы подколоть как-нибудь.

Эх! Нет в жизни справедливости!

Лена уже давно перестала на что бы то ни было надеяться и просто тупо ждала, когда внезапное чувство к Дару «перегорит». Но учебный год подобрался к своей новогодней половине, а влюбленность лишь укрепилась, превратившись в любовь! Оставалась, правда, особая надежда на летние каникулы, когда Дара рядом не будет, а значит, шанс избавиться от наваждения возрастет. Но тут вдруг выяснилось, что и Лена, и Дар, показав лучшие результаты в учебе, попали в число избранных — тех, кому спонсоры оплатили поездку в Германию с целью «погружения в языковую среду».

Лена оптимистом никогда не была и от этого турне ничего особого в плане выстраивания личных отношений не ждала (или, по крайней мере, запрещала себе ждать). И тут вдруг эта ситуация с «обменом партнерами». Которая теперь вот, в один из последних дней их пребывания в Европе вылилась в «стеклянную баню» и Маринку с Лерочкой.

После ужина всей студенческой компашкой долго гуляли по Берлину, а потом засели в баре на первом, цокольном этаже отеля. И даже Стелла Петровна — преподавательница немецкого языка и единственный «взрослый» в их команде, возражать против такого ничего не стала, а сама заказала себе высокий бокал Berliner Kindl. Лена тоже пила пиво. С совершенно четкой целью — чтобы заснуть сразу. От пива ее всегда рубило в ноль. После первой же порции глаза начинали слипаться, а после второй оставалось только отползать. Что она и сделала, стараясь не пялиться на Дара тоскливым взглядом того самого голубого щенка из старого советского мультфильма, с которым никто не хотел играть. Да и чего пялиться-то, если по обеим сторонам от него засели довольные и веселые Маринка Васильева и Лерка Петровская?

Лена поднялась в номер, заперлась на щеколдочку и принял душ, поглядывая через мигом покрывшееся каплями стекло в сторону пустого темного номера и дальше — в незашторенное окно. Было… странно. И почему-то приятно.

В душé поселилось странное ощущение свободы. Примерно такое, как возникало у Лены, когда она ездила к бабушке на дачу, где «удобства» были во дворе. Мыться там приходилось в хлипком деревянном строении с окрашенным черным баком на крыше и щелями между неплотно пригнанными досками, через которые проникали лучи солнца и был виден соседний двор, где в огороде вечно кто-то копался. В бабушкиной душевой всегда как-то особенно пахло (то ли сушившимися под потолком травами, то ли нагретым деревом, то ли той самой свободой и раскрепощенностью), и Лена запах этот обожала. Так же сильно, как ощущение, которое всякий раз появлялось у нее после того, как она раздевалась и вставала под струи воды, четко понимая, что только тонкие щелястые деревяхи отделяют ее от мира вокруг.

В шикарном, идеально чистом душе высотного отеля «Парк Инн», что на Александрплац в Берлине, пахло лишь мылом, но стеклянные стены и вид на ночной город давали то же легкое, щекочущее нервы ощущение недозволенности, выхода за некие рамки, смелой открытости.

Дар плел что-то странное про вуайеризм, а тут была какая-то его полная противоположность. Нет, не болезненное желание светить собой перед посторонними людьми, но яркое удовольствие от такого вот «неформата», когда тебя никто увидеть не может, но при этом ощущение, что ты не в запертом, закрытом со всех сторон пространстве, заставляет приятно поеживаться и улыбаться смущенно.

Лена домылась, натянула трусы и длинную футболку — не одна-то, чай, в комнате будет! — отодвинула щеколду, чтобы явившийся посреди ночи Дар смог сам отпереть дверь и не будил соседку («Ага! Конечно! Так она и не проснулась!»), и с довольным вздохом забралась в чистую постель.

Господи, хорошо-то как!

А теперь баиньки. И ни о чем «таком» не думать! Не представлять себе Дара, который сейчас уже наверняка занят «рюмочкой чая» в номере Маринки и Лерки. Не гадать, будет ли у них что-то после или нет. Просто спать!

Выпитое пиво помогло, и через несколько минут сон укутал теплым нежным одеялом, шепнул в ухо что-то ласковое и даже, кажется, поцеловал в лобик, баюкая.

Сколько она проспала? Да бог его знает! Ясно было лишь то, что причиной побудки предсказуемо стала хлопнувшая дверь. Однако, когда Дар громким шепотом спросил: «Фифа, спишь?», сознаваться в своем пробуждении Лена и не подумала — почему-то стало неловко.

— Ну и дура! — сказал Дар и принялся раздеваться.

Он явно был навеселе, потому что его изрядно штормило. Да и то, как решительно Дар избавился от трусов, зашвырнув их куда-то в сторону притулившегося к стене так и не разобранного чемодана, сказало о многом. Продолжая что-то бормотать себе под нос, Дар прошлепал в сторону душа и… включил там свет.

Еще не высохшие капли воды на стекле засверкали, таинственными бриллиантами украшая и без того совершенное мужское тело, и Лена замерла, сглатывая мгновенно набежавшую слюну. Задернет штору или нет? Но Дар делать это и не подумал. То ли потому, что был пьян и море ему оказалось по колено. То ли потому, что был уверен: соседка по комнате спит.

Дар двигался неторопливо, явно наслаждаясь процессом, как давеча сама Лена: поднимал вверх лицо, ловил ртом струи воды и улыбался. Его непокорно вьющиеся волосы, намокнув, распрямились, быстрые прозрачные потоки омывали смуглое, ладно скроенное тело — широкие плечи, выпуклую грудь, руки прекрасной лепки, промежность и ягодицы, которыми Дар нет-нет да поворачивался к темноте комнаты и, естественно, к зачарованно замершей Лене. Но совсем лихо стало, когда Дар выдавил на ладонь гель и принялся намыливать себя. Пальцы ласкающе проходились по животу, по груди, задевая мгновенно напрягшиеся соски…

Лена, не имея сил сдержаться, тронула себя между ног. Там было влажно, и все, кажется, даже пульсировало от притока крови. Первое же прикосновение сразу увело за грань — стало ясно, что теперь уже не притормозить и не убедить себя, что подсматривать нехорошо, а вуайеризм («Вот чертов Дар! Накаркал ведь!») — извращение и вообще зло.

Так что Лена лежала, следила за руками Дара, неторопливо двигавшимися по телу, и все более смело ласкала себя. А Дар… Дар словно нарочно делал все, чтобы окончательно лишить тайную наблюдательницу последних крупиц разума: трогал себя, гладил, с особой тщательностью мыл промежность…

Или уже не мыл? Ведь когда люди просто моются, у них на это не встает, нет ведь? И для того, чтобы сделать член чище, не нужно ритмично и неторопливо гонять по нему кожицу, при этом другой рукой нежа и перекатывая в пальцах яички. А Дар все это делал! И получал при этом явное удовольствие: жмурился, кусал губы и по-прежнему, сволочь такая, улыбался развратно-мечтательно. Маринка и Лерка были недостаточно хороши? Или, напротив, хороши настолько, что никак из головы не шли?

Мысль о девицах, от которых только что приперся Дар, несколько сбила настрой, оргазм отступил, и если бы этот козел блудливый теперь выключил воду и отправился спать, Лена сумела бы сохранить остатки самоуважения. Но Дар и не думал останавливаться. Теперь он принялся мыть голову. Мыльные потоки потекли по торсу, зарываясь в темные волосы в паху. Поднятые вверх руки позволили Лене видеть все тело Дара: каждую мышцу, каждую выпуклость, каждый изгиб. Но более всего по-прежнему манил член: покачивающийся при каждом движении, натянутым луком изогнутый вверх, темный от прилившей крови…

Лена невольно облизнула губы, представляя себе, каким он мог бы быть на вкус и какими были бы ощущения от прикосновения к блестящей гладкой головке. Минет она делала лишь однажды — парню, про которого начала было думать, что с ним все надолго и всерьез. Но именно минет положил этим мыслям конец. Парень оказался нетерпелив и даже груб, постоянно хватал за волосы, удерживая голову и не давая отстраниться, толкался членом прямо в горло. Лена слишком хорошо запомнила, как тогда беспомощно давилась и кашляла, и более на такое никогда не соглашалась.

И вот теперь, подглядывая за Даром, думала лишь об одном: как смело войдет к нему под струи теплой воды, опустится на колени и самым кончиком языка, словно бы испрашивая разрешение, коснется дырочки уретры… Коснется и глянет наверх, в лицо Дару, чтобы получить ответ, и увидит в глазах любимого человека не насмешку и не желание оттолкнуть, а жаркое возбуждение, жажду удовольствия и просьбу продолжать… И тогда Лена возьмется за дело всерьез. Начнет посасывать головку, станет лизать ствол и нежно целовать яички…

— Мххх! — Лена выдохнула в подушку, зажав зубами плотную ткань наволочки, и кончила.

В глазах стало темно, дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле.

— Ну что, налюбовалась? — с явно читаемой усмешкой в голосе спросил Дар.

Лена замерла, как мышь под веником, в секунду осознав, что Дар уже не в душе, а стоит совсем рядом, возле кровати. И наверняка слышит то, как она сопит, видит ее пододеяльную возню, потное лицо и прикушенную зубами наволочку. Мамочки! Мамочки родненькие!

Дар молчал, Лена и вовсе, кажется, дышать перестала, буквально остекленев от смущения и страха перед тем, что будет дальше. Однако ничего так и не случилось. Дар постоял еще рядом, потом то ли вздохнул, то ли хмыкнул, прошлепал к своей кровати, зашуршал свежим, хрустким бельем и улегся.

Лена приоткрыла один глаз. Было темно, но не настолько, чтобы погрузить комнату в полный мрак, так что соседняя кровать оказалась отчетливо видна. Дар лежал к Лене спиной и не шевелился. Влажные волосы разметались по подушке, во всей позе — напряжение. И вот как теперь жить-то дальше?.. Как?!

Просто лежать, слушать чужое дыхание, ждать, гадать и сдерживать себя, чтобы не начать скулить, объясняться и извиняться, было невозможно. Просто невозможно! Лена тихо встала, оделась и вышла, невесомо прикрыв за собой дверь номера. Полумрак круглосуточного, но в это совсем уж позднее время пустого бара оказался идеален для того, чтобы спрятаться от мира. Лена заказала себе чашку кофе, чтобы не нервировать бармена, и забилась в угол.

Если бы она сейчас была дома, то наверняка совершила бы что-то разгромно-разрушительное, но чужой город в чужой стране ставил в рамки, сковывал… Может, Дару, по крайней мере, хватит совести не трепаться о том, чему он стал свидетелем, и не издеваться особо зло над своей однокурсницей?

А после того, как все они вернутся на родину и сдадут зимнюю сессию, можно будет перевестись в другой институт, а то так и переехать в другой город, где Лену никто не будет знать, где до нее никому не будет дела…

— Вот она где! Кофеек пьет! — вздрогнув, выныривая из своих невеселых мыслей, она подняла голову — напротив, нервно притопывая ногой, стоял Дар.

— Я…

— Одно слово — Фифа! — Дар махнул рукой и вдруг решительно уселся напротив. — Ты куда драпанула-то? Я понадеялся, что, может, за презиками — вряд ли ж такая, как ты, в сумочке их пачками носит. А ты тут сидишь с похоронным видом, не ведая, что у меня полный боезапас…

— Боезапас… чего?

Дар вдруг ухмыльнулся совершенно хулигански и сунулся ближе, заставив Лену отпрянуть:

— Гондонов, Фифа! Или зря я старался, вокруг тебя гоголем ходил; хвостом крутил, ревность в тебе взращивая; и даже, увидев, какие нам перепали номера, подбил этого гамадрила Сашку, а главное, Машенцию на рокировку в составе постояльцев?

— Ты пьян, Дар…

— Да уж пришлось накатить для решимости — спасибо Маринке и Лерке, которые завсегда в состоянии «а у нас с собой было»! Иначе никак! Что я, стриптизер-профессионал, что ли, чтобы по трезвяку шоу «За стеклом» для тебя устраивать?

— Но…

— Да, блин, Фифа, пошли уже в нумера! А то мукает она, нокает… Или… — было поднявшийся на ноги Дар вдруг посерьезнел. — Или я все не так понял, и ты у меня на шее до сих пор не висишь не потому, что никак робость свою фифью не одолеешь, а потому, что я тебе со своими чуйствами на фиг не нужен?

— Ну…

— Фифа!

— Я не Фифа! У меня имя есть!

— Смотри ты, реакция на раздражители присутствует. Теперь бы еще понять: мне тебя дальше соблазнять всячески или без сиропа, и ты «облико морале» без страха и упрека, Леночка?

— Сам ты Эльда-арчик!

Дар показал Лене кулак, Лена Дару — язык, после чего оба замолчали, прощупывая друг друга взглядами, словно минеры нашпигованное взрывчаткой поле.

— Не молчи! — велел, дернув уголком губ, Дар. — Я тебе свой вариант танца мущщинских лебядей уже станцевал. Голяком в душе. По чесноку, теперь твоя очередь цыганочку с выходом устраивать!

Чувствуя себя парашютистом, который уже прыгнул вниз, но пока не знает — раскроется над ним купол или нет, Лена тоже поднялась на ноги и рубанула — как кольцо дернула:

— Я тебя люблю. Уже давно. Но я и представить не могла, что… Ну, что ты… тоже… ко мне… неравнодушен. Неравнодушен ведь или?

— Я неравнодушен, — согласился Дар и нервно засмеялся. — Но… Пуганый я, понимаешь? Не то что на воду — на лед дую с некоторых пор. Запал на тебя, но сам, первым, не смог к тебе подвалить, бздел. Мечтал, надеялся, что ты сделаешь хоть какие-то шаги навстречу, расставишь точки над «ё», а ты все никак… Знаешь, сколько я тебе писем написал?

— Но я ничего…

— Конечно ты их не получала! Я ж их все потер на хрен! А ведь такие там излияния были — на три романа хватит. Я идиот, да?

Дар смотрел исподлобья, нервно переступал с ноги на ногу, кусал губу. А Лена вдруг почувствовала огромное, всепоглощающее освобождение: парашют раскрылся, подхватил своим ярким куполом, не позволил расшибиться о землю. Да и стекло, все это время отделявшее ее от Дара — не то, что было в душе номера берлинского отеля, а другое, виртуальное, но куда более крепкое, созданное неуверенностью в себе и прочими дурацкими заморочками — теперь исчезло, растаяло, утекло водой, омывая душу.

И почему, интересно, эти два слова — душ и душа — так похожи?

Лена покачала головой — самое время прикладной лингвистикой заниматься! Дар ждал, и дальше испытывать его (а заодно и свое) терпение было глупо. Руки дрожали, во рту пересохло. Казалось важным в такой момент сказать что-то большое, серьезное и красивое — что-то куда сильнее простых и каких-то затасканно-скомканных слов о любви. Но Лена так не умела, а потому, смущаясь и отводя глаза, действительно как распоследняя фифа, лишь буркнула:

— Так что ты там… про боезапас?

— Она еще спрашивает! Он есть, его не может не быть! — улыбнувшись от уха до уха, откликнулся Дар и потянул Лену за собой. — Если уж я нам такой шикарный порно-номер организовал, неужто возможно, чтобы я обо все остальном не позаботился?

— Нуу…

— И раз я такой решительный, запасливый и хитрый, то с тебя сегодня твое шоу «за стеклом», исполненное для меня! А я буду лежать, смотреть и делать то, что делала ты, когда в душе вытанцовывал я.

— Э-э-э! — возмутилась Лена, заливаясь румянцем.

И тогда Дар, который разве что не бегом тащил ее в сторону лифтов, притормозил, а после, рассмеявшись так громко, что строгие немецкие девицы за круглосуточно работающей стойкой ресепшен, украшенной еловыми гирляндами в искусственном снегу, глянули осуждающе, сунулся ближе и, как и обещал, «припомнил»:

— Кто опоздал, тот не успел, Фифочка! Кто опоздал, тот не успел!