Виктория - значит Победа. Серебряной горы хозяйка

— Госпожа баронесса, её милость очнулась!

— В самом деле? А почему глаза закрыты?

— Слишком мало сил. Сегодня непременно откроет, вот увидите!

Моего лба касается… ладонь? Да, верно, прохладная ладонь. Легко поглаживает, осторожно массирует лоб и голову дальше кончиками пальцев.

— Да нет же, вам показалось, она же почти не дышит и такая же бледная, как и была!

— Госпожа баронесса, вы целитель? — спрашивает мужчина строго. — Вы что-то знаете о жизненной и магической ауре человека?

— Нет, господин Валеран, я не целитель, — мне кажется, что невидимая госпожа поджимает губы.

— Следовательно, не мешайте мне, — говорит он строго.

И продолжает обследовать мою голову. Как будто раздвигает волосы… стоп, какие волосы?

Волос я лишилась год назад, когда начали интенсивное лечение. Просто вылезли все, и новые росли медленно и неохотно. Поэтому — нет там никаких волос. Что за странные ощущения?

— И что там? Что вы у неё нашли? Она уже две полные недели лежит без движения, что там вообще может быть? — Не отстаёт неведомая мне женщина.

Я не понимаю, почему лежу без движения две полные недели, это как-то не бьётся с воспоминаниями.

— Госпожа баронесса, сделайте милость, прекратите болтать, — говорит врач неожиданно сурово.

— Ну, знаете, — из невидимой госпожи баронессы сочится обида, я распознаю её даже на слух.

А почему только на слух? Вдруг получится открыть глаза?

Это неожиданно требует некоторых усилий, а потом я открываю их… и вижу руки, вижу какие-то вычурные кружевные манжеты, бархат рукавов…

— О, вы справились, дорогая госпожа де ла Шуэтт. С возвращением в мир! — говорит мне врач.

В жизни не видела такого врача, а я их повидала немало — и вообще, и в последние два года-то уж точно. Он одет, как будто сошёл с картины какого-то весьма приличного художника середины восемнадцатого века. Тёмно-синий бархат с умеренной вышивкой, тонкое плетёное кружево, серебряные пуговицы. Ухоженные руки и кольца на пальцах. Лет ему… да как мне, наверное, за сорок.

— Если слышите меня — моргните, — говорит странный врач.

Я усиленно моргаю, у меня получается. Пробую пошевелить ещё чем-нибудь — носом, например, тоже выходит. Разеваю рот, дышу глубоко. Облизываю пересохшие губы. Чуть поворачиваю голову — и вижу женщину.

Она тоже моих лет и одета не так пышно, как этот непонятный врач. На ней тёмное платье, кружева на манжетах узкие, спереди на лифе шнуровка, по обе стороны от неё немного вышитых цветочков. Сорочка сколота у горла брошью, на голове накрахмаленный чепец, из-под него торчит седой локон.

И она так смотрит на меня, что понятно без слов — будь её воля, я бы никогда не очнулась. Интересно, что я ей сделала? Ничего не помню.

Мне не сразу, но удаётся еле слышно спросить:

— А где я? И что со мной было?

* * *

Вокруг бегают и суетятся, а я прикрываю глаза и отрешаюсь от них. И вдруг понемногу начинают приходить воспоминания. Только… в них нет места тому, что я вижу сейчас.

…Больница, поздняя ночь. Ещё палата в стационаре? Или уже хоспис? Две медсестры разговаривают.

— Вот так, смотришь и понимаешь, что случись такое — и ничто тебя не спасёт. Ни громкое имя, ни деньги.

— А у неё были деньги?

— Ну так и отдельная палата, и вообще оплачено всё, что можно, и препараты куплены самые-самые, каких простому смертному не достать никогда.

— Наверное, деньги собирали? Всегда ж таким больным собирают?

— Не знаю, я о сборах для Мирошниковой не слышала. Но она вот на днях буквально приглашала нотариуса и заверяла какой-то дар, кажется, каким-то детям на лечение.

— У неё ж нет детей, оставлять некому. Вот и распорядилась. Добрая женщина.

— А мужа тоже нет? Вроде, говорили, замужем она?

— Ой, ты что, это ж год назад ещё был скандал, она как заболела, так муж-то её и бросил и ускакал к молоденькой.

…Квартира, большая хорошая квартира. Моя любимая квартира. Мы с Сергеевым покупали её в ипотеку, выплачивали кредит, любовно обставляли, вылизывали, придумывали дизайны и прочие всякие вещи. Я никогда не думала, что придётся… придётся поступить так, как я поступила.

Я загремела сначала на полное обследование, а потом, уже с диагнозом на руках, на химиотерапию, и вот вернулась домой и обнаружила, что мужа у меня больше нет. Нет его вещей в шкафах и кладовках, нет его велосипеда, и даже кактусы свои забрал. На парковке не было нашей машины — новой, три месяца как купленной. Я-то так и не научилась водить, не до того было. А он — вполне.

Он даже ответил на звонок. Ровно для того, чтобы сообщить, что ушёл, что подаст заявление на развод через «Госуслуги», что машину забрал, с остальным разберёмся как-нибудь потом. И тут же отключился. Общие знакомые донесли, что машину он уже успел продать, купить две попроще, одну оформил на своего брата, вторую на некую юную нимфу, свою аспирантку. И точно так же поступил со строящимся загородным домом, в который мы планировали перебираться уже скоро.

Меня тогда порвало. Ах ты, значит, с остальным попозже разберёмся, да?

Я даже поговорила с Виталькой, его братом.

— Ну, Вика, ты же понимаешь всё, что ты хочешь услышать? — говорил он, а сам смотрел куда-то мимо меня. — У тебя такой диагноз, с которым долго не живут, а Лёха хочет жить долго и счастливо. С женой и детьми.

Ну да, ну да. Я-то бесплодна, и со мной, значит, жить дальше не нужно. Нужно только дождаться, пока я отдам концы, и с выгодой распорядиться имуществом, то есть той самой квартирой в дорогущей новостройке и дачей.

Вообще, прогноз был — максимум полгода. Потому что четвёртая стадия. Где вы раньше были, женщина, и почему только сейчас спохватились. И чего вы вообще хотите с вашим диагнозом?

Я хотела прожить то, что мне было отмерено, по-человечески. И я воспользовалась тем, что у меня, как и у Сергеева, была доверенность на всё наше имущество, чем он, например, воспользовался при продаже машины и прочего. Второй машины у меня не было, а вот квартира и дача — были.

Дачу я просто продала поскорее, и всё. Чуть снизила цену. Сергеев со своей нимфой гулял по Таиланду, если и узнал — то уже потом.

И я нашла человека, который искал хорошую дорогую квартиру и которому не горел переезд. И мы договорились. Я объяснила, что после моей смерти ему эту квартиру не факт, что продадут. Поэтому нужно успевать. А я готова сделать некоторую скидку от рыночной цены.

Сделка произошла, и в договоре было указано: в собственность только после смерти продавца, то есть меня, Мирошниковой Виктории Владимировны. А пока… вот так.

Счёт, с которого списывается коммуналка. Счёт, с которого оплачивается лечение и все медицинские манипуляции. И у меня ещё осталось на жизнь, осталось, да.

Этот год я прожила, как хотела и могла. Пока были силы — путешествовала. Не отказывала себе ни в чём, что могло меня хоть как-то порадовать. Пока могла — ходила на концерты и спектакли, наняла отменно готовившую домработницу, да даже двое мужчин у меня были, не разом, конечно, но последовательно. Бросала их сама, первого — когда случилось ухудшение, второго — незадолго до того, как попала в больницу уже окончательно.

А то немногое, что оставалось на счетах, я последним своим распоряжением перевела в фонд, занимающийся помощью детям с таким же диагнозом, как и у меня.

Сергеев не трогал меня и не подавал на развод — ни через «Госуслуги», ни как-то ещё, видимо, надеялся, что я слишком больна, ничего не предприму, и моя доля имущества просто упадёт к нему в руки как единственному наследнику. А может быть, и узнал, но — как и я, уже не смог ничего сделать.

И я даже немного работала в этот год. Вообще, я журналистка и последние десять лет вела популярное ток-шоу. Я могу разузнать о человеке всё, придумать вопросы и правильно их задать. И это выходило интересно, потому что — острые темы, тёмные пятна, человеческое любопытство к частной жизни. Так вот сначала я ещё выходила в студию сама, потом консультировала тех ребят, которые пытались подхватить. Но так, как у меня, уже не вышло, и программу закрыли.

* * *

… — Добрый день, вас приветствует Виктория Мирошникова и программа «Поговорим», сегодня нашим гостем будет…

Я смотрела на этого человека… и никак не понимала, как я должна его представить. Я забыла имя? Да со мной никогда такого не случалось, такого просто не может быть!

Он вроде бы выглядел нормальным, но почему-то из его головы торчали звериные уши. Такие, очень настоящие, и шерстью покрытые. Я не могла определить, от какого зверя это уши.

— Госпожа Виктория, вам сейчас не нужно этого делать.

— Как не нужно? Постойте, я, что ли, не в студии? А где я?

— Это… непростой вопрос, где вы. Я думаю, вы найдёте ответ. Вы там, где будете весьма необходимы.

— Я была необходима дома!

— Кому? Ваш супруг предпочёл вам другую, вашу программу закрыли, ваших родителей нет в живых, ваши дети не родились.

— Это всё болезнь!

— Верно, болезнь. Но теперь вы получите отменное здоровье, изрядное богатство и магическую силу. И я думаю, справитесь. Вы видитесь мне изумительной женщиной, вы не сдаётесь и побеждаете даже там, где это, казалось бы, невозможно.

— Я люблю побеждать, это верно. Но я не смогла победить болезнь.

— Зато смогли привлечь внимание вашей стойкостью к невзгодам. Вам понадобится.

— Постойте, для чего мне это понадобится?

Вообще, я думала, что мне уже не понадобится ничего. И распоряжений по поводу похорон не оставляла, потому что мне это сейчас безразлично.

— Для того чтобы жить долго, и вероятно, счастливо.

— Да ладно, не вышло ж уже? Ни долго, ни счастливо?

— Ещё выйдет, главное — не упускайте свои шансы. Но вы не из тех, кто упускает, вы справитесь. Удачи, Виктория, удачи в новой жизни!

Ушастый помахал мне, подмигнул и померк. И всё вокруг тоже померкло.

* * *

Я открываю глаза и вижу миленькую комнату — кровать с пологом, шёлковые обои, окно распахнуто куда-то… в весну или лето, там тепло. Пахнет нагретыми растениями, какими-то такими, каких дома я не встречала отродясь.

Кажется, мне подарили второй шанс. За что? Или не за что, а просто так? Но вся моя предыдущая… — первая?.. — в общем, жизнь меня научила, что бесплатный сыр только в мышеловке, а если всё хорошо, то ищи подвох.

И в чём же здесь подвох?

Меня называли каким-то мудрёным именем, я не запомнила. Но наверное, если я тут лежала неподвижно две недели, то некоторая потеря памяти будет логична и не вызовет изумления?

В комнате никого, куда они все делись-то? Пафосный врач, злая женщина, которая… которая до последнего надеялась, что я не очнусь, вот, сама не знаю, откуда я это поняла. А я, значит, очнулась.

Где-то сбоку открывается дверь — я ощущаю поток воздуха — и в комнату забегает… девушка? Стройная невысокая брюнетка, мне кажется — ей чуть за двадцать, и она очень встревожена.

— Викторьенн, — тихо говорит она. — Ты очнулась? Ты в самом деле очнулась, это не сказки?

— Я… очнулась, — слова, даже негромкие, пока ещё даются мне с трудом.

— Это хорошо, — быстро говорит девушка и улыбается. — Значит, кто-то сможет дать отпор Эдмонде, а то она уже решила забрать всё себе! Она так и говорила — Викторьенн никогда не очнётся, и наконец-то мой мальчик получит всё, что ему положено!

О, здесь тоже какие-то имущественные дрязги? Кто-то решил, что раз у меня получилось оставить с носом одного бывшего мужа, то я справлюсь и со всякими другими подлецами?

— Я, прямо сказать, даже и не знаю, — вздыхаю.

Кто она мне — друг? Враг? Союзник? Или же нет?

— Тереза, где ты? — слышится голос, тот самый, что уже знаком мне.

— Я у Викторьенн, она очнулась! Я посижу с ней!

— Тереза, у тебя нет других дел? — грозно спрашивает дама.

— Эдмонда, раз Викторьенн очнулась — она глава нашей семьи. Я жду её распоряжений, и тебе советую делать то же, — с хорошо ощутимым мстительным удовольствием говорит Тереза.

Всё-таки союзница? Ну, поглядим. Здравствуй, новая жизнь.

___________________________________

Друзья, я приветствую вас в новой истории и приглашаю вместе адаптировать к магическому миру новую попаданку )))) Будут приключения, развлечения, бытовые проблемы, раскрытие тайн, и любовь тоже будет обязательно! Оставайтесь с нами, добавляйте книгу в библиотеку, чтобы не потерять её, и подписывайтесь на мою страницу, если вы ещё этого не сделали, чтобы не пропустить какую-нибудь важную новость )

Всех люблю, ваша СК. Полетели )

Часть первая. Серебряной горы хозяйка

Я дала себе неделю на адаптацию и выздоровление. Ну как, в нашей больнице, если у тебя приличный диагноз, конечно, и ты в целом поддаёшься лечению, тебя и держать-то больше не станут. Если операция — снимут швы и отправят долечиваться домой. Если какой дневной стационар — то и вовсе на работу. Не просто ж так это придумали, да?

Очевидно, здесь другие стандарты, поняла я через некоторое время. И вообще всё другое. И будет ли работать мой жизненный опыт, пока неясно.

Первое и главное — о да, я выздоравливала. Это позабытое восхитительное ощущение наполняло меня, не побоюсь громкого слова, счастьем — постепенно, по небольшому шагу, но с каждым днём немножечко больше. И если в момент пробуждения мне было сложно даже шевелить глазами, не то что говорить, то через неделю я уже довольно уверенно вставала с постели и ходила — по трём моим личным комнатам, ела не только бульоны, но и какие-то тушёные овощи, довольно безвкусные, запивала это травяными отварами здешнего врача, и разговаривала.

Разговаривать было необходимо — как иначе понять, кто я, где я и что вообще происходит? Ещё неплохо получалось слушать, и здесь мне на руку оказался тот факт, что я, а точнее, то тело, в котором я очутилась, долго лежало без сознания и без движения. Слуги привыкли болтать, а слуг в доме оказалось как-то нездраво много. Ну то есть это с моей точки зрения много, а здесь все привыкли. И сами слуги — что их тут кормят и одевают за какую-то работу, и те, кого они обслуживали, — что слуги есть. И вот как раз от слуг-то я и получила самую полезную информацию о том, кто и что.

При мне всё время находилась служанка — одна или две. Я даже выучила, что первую зовут Мари, а вторую — Жанна, и обе они имели отношение непосредственно к Викторьенн де ла Шуэтт, так меня называли. Обеих устраивала должность и обязанности, и обе оказались весьма и весьма заинтересованы в том, чтобы я поднялась на ноги, да поскорее. И они преотличнейшим образом болтали между собой, если думали, что я сплю — обо всём, что происходило в доме, а я черпала из их болтовни полезные сведения. Мне довольно легко удавалось притворяться спящей, а что ещё делать прислуге, если хозяйка спит и ничего не просит? А чтобы никто другой тоже ничего не попросил, лучше всего скрываться именно в хозяйкиной спальне.

В итоге я так или иначе узнала то, что знали к тому моменту все.

Шестнадцатилетнюю сироту, воспитывавшуюся в монастырском пансионе, шесть лет назад взял в жёны Гаспар де ла Шуэтт. К тому моменту ему уже стукнуло сорок четыре, он похоронил трёх жён, но наследника не смог породить ни с одной. Поэтому, когда он увидел эту самую Викторьенн и узнал, что давно покойные родители оставили ей заметную сумму и немного земли, то сразу же обратился к настоятельнице монастыря, опекунше Викторьенн, с предложением о браке. Мать Кармела, кажется, не имела других предложений для подопечной и сразу же согласилась. Викторьенн стала госпожой де ла Шуэтт и прожила в браке те самые шесть лет, однако тоже не родила супругу ни сына, ни дочери. Господин де ла Шуэтт сначала беспокоился, после злился, приглашал к Викторьенн новомодных докторов и целителей — я пока не смогла уловить разницу между этими понятиями, но, судя по всему, разница была. Так вот и доктора, и целители хором говорили, что Викторьенн здорова и, очевидно, господину Гаспару следует получше стараться — наследник и появится.

Вопрос о наследнике был совсем не праздным, потому что наследовать было что. Господину Гаспару принадлежали изрядные владения на юге и юго-западе Франкии — и не просто так земля, а виноградники и серебряные рудники. Всё это работало как часы и приносило доходы, которые господин Гаспар не проедал и не прогуливал, а вкладывал в дело.

Мне даже показалось, что это какое-то не вполне дворянское поведение — не проматывать, а приумножать. И я поняла, откуда оно взялось — господин Гаспар был дворянином всего-то в третьем поколении. Его дед получил дворянство, когда помог кому-то из принцев с деньгами, и тот подписал ему патент. Старший господин де ла Шуэтт сразу же воспользовался привилегиями нового сословия и купил всё то, что раньше арендовал, а продавцы и рады были, как гласила легенда. Сын и внук продолжили дело с почти неприличным для дворян рвением; более того, та же самая легенда гласила, что ещё прадед господина Гаспара был еретиком-протестантом, был воспитан в традиции «молись, работай, довольствуйся малым», и эти представления о правильном поистёрлись за годы, но не исчезли совсем.

Так что господин Гаспар был богат, но оставить свои богатства сыну он никак не мог — потому что не случилось того сына, даже внебрачного.

О внебрачных связях господина Гаспара не говорили ничего. Я бы удивилась, если бы их не было совсем, но если он был женат на своих владениях, то где уж там место любовницам! Тем более что любовники нужны расточительные и щедрые, а господин Гаспар по единодушному мнению всех, кто говорил о нём, был изрядно прижимист.

И вот этот во всех отношениях достойный человек однажды отправился из столицы на юг, в те самые владения, чтобы лично надзирать за порядком в них, и взял с собой супругу, по словам доверенного целителя — наконец-то беременную. Однако незадолго до Массилии, конечной цели их путешествия, на отряд напали. Господина Гаспара застрелили на месте, госпожа Викторьенн получила по голове, осталась жива, но две недели находилась между жизнью и смертью — никто не мог сказать, очнётся ли она, даже целитель господин Валеран, состоявший в штате её супруга.

Она очнулась… только это уже была не Викторьенн, но я. И первое, что сказал мне господин Валеран на следующий день после моего пробуждения, должно было ввергнуть меня обратно, не меньше, — так он боялся.

— Госпожа Викторьенн, вы должны это знать. Вы потеряли ребёнка после нападения.

Я не ожидала такой информации, потому что в тот момент ещё не знала обо всех заморочках с наследником. И не поняла, как должна реагировать. Дома-то у меня даже беременности ни разу не случилось, нет опыта. Поэтому я просто вздохнула и закрыла глаза.

— Правильно, поспите, станет легче, — господин Валеран пожал мою руку.

А Мари с Жанной потом шептались, что у госпожи просто нет сил плакать, вот она и молчит. Потому что была бы она в тягости — то её права на наследство никто бы не посмел поставить под сомнение. А теперь госпожа баронесса будет бороться до последнего вздоха.

Так я узнала об истории с наследством. Точнее, о претензиях на то наследство.

Господин Гаспар уродился единственным сыном, но у него имелись две сестры. Обе младшие, и обе в настоящий момент вдовые. Обе сейчас жили в том же самом доме — в отличном, как я поняла, квартале той самой Массилии, куда ехали, да не вполне доехали.

Старшая из них, Эдмонда, вдовая баронесса Клион-сюр-Экс, и её сын Симон, нынешний барон.

И младшая, Тереза де Тье; её супруг не имел никакого титула и земли почти не имел, но его отец чем-то помог господину Гаспару, и господин Гаспар отдал за сына компаньона самую младшую сестру. Эта сестра родилась от второго брака отца господина Гаспара и была ровесницей Викторьенн, более того, они с Викторьенн вместе воспитывались в монастырском пансионе и дружили с тех самых пор. Так вот, супруг Терезы вскоре после свадьбы отбыл куда-то в армию и там через полгода умер, причём даже не в бою и не от раны, а от какой-то, судя по всему, кишечной инфекции, которая возникла от общей антисанитарии военного лагеря. Юная вдова быстренько вернулась в дом брата, где и осталась доверенной компаньонкой своей близкой подруги Викторьенн. Впрочем, периодически брат пытался подобрать для Терезы нового мужа, но ни одного варианта пока так и не сложилось, господина Гаспара всё время что-то не устраивало. Тереза же не стремилась снова замуж, её, судя по болтовне слуг, как раз устраивало всё. Оставшееся от мужа поместье приносило какой-то небольшой доход, но у брата, судя по всему, жилось сытнее и лучше.

И после безвременной кончины того брата госпожа Эдмонда заявила права на оставшееся после него наследство — на том основании, что её сын наполовину де ла Шуэтт, что он мужчина и, следовательно, должен получить всё.

Правда, я сначала не понимала — раз этот самый Симон сын барона, то у него ж должно быть баронство, и замок, и что-нибудь там ещё? Но после очередного скандала где-то там, снаружи, куда я пока не могла выбраться, и где решали, кто будет командовать домом и всем прочим, Мари быстро просветила меня. То есть, сообщила Жанне, которая была при мне и не могла выйти и послушать, хоть ей и хотелось.

— Баронесса-то наша совсем в раж вошла. Орёт, ничего не стесняется и швыряется подносами в господина Фабиана.

Я уже знала, что господин Фабиан — это управляющий, правая рука покойного господина Гаспара.

— И что ей снова не так? Кормят, поят, из дома не гонят, ни её, ни господина Симона.

— Вот и жаль, что не гонят, эх, некому. Уж господин Симон-то мог бы куда-нибудь податься. Другие вон кто при дворе, кто в армии! Но не наш этот…

— Вот и шёл бы служить.

— Ну что ты, не пойдёт он в армию. Он воевать не хочет. А на придворную жизнь кто ему деньги-то даст? Сказали, завещание огласят, когда госпожа Викторьенн на ноги встанет, спаси её господи, поскорее бы. Она, конечно, не сможет урезонить госпожу баронессу и господина Симона, но господин Фабиан-то тогда поборется! А господин Симон же решил, что он здесь хозяин, вот и требует то редкостной дичи, то заморских сладостей, то дорогих вин! И всех служанок перелапал уже, хорошо хоть сюда носа не кажет!

— Ехал бы в своё имение и там сидел!

— Куда там в имение, в нём, говорят, крыша течёт и мыши пол прогрызли, — фыркнула Мари. — Баронесса-то отчего здесь? Да оттого что у господина Гаспара в делах всегда был порядок, все сыты и присмотрены, и все при деле. А она ж любимая сестра, вот он ей и не отказывал. Хотя и говорил, что господину Симону нужно на службу. А она просила составить ему протекцию при дворе, но он не соглашался. Говорил — жить нужно по средствам, а раз все средства промотаны, так и не надеяться, что кто-то позаботится.

Оказалось, что помянутый барон, покойный супруг госпожи Эдмонды, был богат главным образом древностью рода, но никак не деньгами, и долго фыркал, что госпожа Эдмонда ему не ровня. Но взял её в жёны, потому что господин Гаспар свято выполнил волю своего покойного отца и не пожалел приданого. Правда, это приданое быстро истаяло — придворная жизнь стоит дорого. Владения оказались заложены, и господин Гаспар отказался их выкупать — мол, вырастет Симон, пойдёт служить и поправит свои дела. Но Симон служить не желал, а желал, чтобы кто-то оплачивал его хотелки, так я поняла.

И матушка Симона, госпожа Эдмонда, уже настроилась, что получит всё для сына, а тут неожиданно я. То есть для неё-то Викторьенн, но, судя по всему, за серьёзного противника она Викторьенн не держала.

Она даже пришла ко мне — я уже садилась на постели и пару раз встала, но пока ещё не могла долго находиться на ногах — голова кружилась. Глянула злобно и сказала:

— Ты не думай, что разбогатела! Как была нищей сиротой, так ею и останешься!

— Положим, не нищей, — приданое у Викторьенн было, иначе Гаспар бы на неё и не поглядел, как я думаю. — А остаться сиротой — дело недолгое. Смотрите, как бы вашему Симону сиротой не остаться, от такой злости недолго концы отдать, — проговорила я негромко — сил пока не было, — но уверенно. — Тогда ему придётся немедленно покинуть этот дом и жить у себя.

— Выдумала тоже, у себя! Не бывать этому! — прошипела Эдмонда и ушла, метя пол юбками и громко хлопнув дверью.

— Не огорчайтесь, госпожа Викторьенн, — Мари поправила мне подушку. — Господин Фабиан будет за того, кто назван в завещании, а это будете вы, вот увидите. И поверенный господин Тиссо — он тоже проследит за исполнением воли господина Гаспара.

— А когда… огласят завещание?

— Как только вы встанете и сможете выйти и послушать, господин Тиссо так сказал. А пока госпожа баронесса бегает по городу и ищет, кто бы за них с господином Симоном заступился в случае разбирательства. Обещает деньги из наследства, если дело выгорит.

Значит, нужно поскорее подниматься на ноги, так?

Что же, на ноги я рано или поздно поднялась.

Когда целитель господин Валеран дозволил мне одеться и выйти к обеду, я обрадовалась, как давно уже не радовалась ничему в жизни. Слабость никак не хотела уходить, ведь черепно-мозговая травма не шутки, голова ещё кружилась, но я несомненно выздоравливала.

— Господин Фабиан сказал, что если ты сегодня сможешь просидеть обед и ужин, и сможешь поесть, и тебе не станет хуже, то завтра утром господин Тиссо зачитает нам завещание, — тихо и горячо говорила Тереза.

Тереза частенько приходила ко мне в комнату посидеть и поговорить, но говорить долго мне пока ещё было трудновато. И она отлично справлялась сама — вспоминала моменты общего с Викторьенн прошлого.

— Помнишь, как мы с тобой выбрались из нашей монастырской спальни через окно и сидели на дереве? И лазали туда до тех пор, пока матушка Онорина не поймала нас за этим делом? А как уговаривали сестру повариху дать нам лишний кусочек? И мечтали о том, как будем жить за монастырскими стенами?

Когда господин Валеран заметил, что я далеко не всегда могу что-то сказать уверенно, он сделал совершенно нормальный вывод: частичная потеря памяти. И прямо сказал Терезе: госпожа де Тье, разговаривайте с госпожой Викторьенн побольше. И она вспомнит.

Почему-то Терезу напугало это заявление врача.

— Ты не помнишь? Молчи об этом, хорошо? — шептала она. — Если Эдмонда прозна́ет, то нам всем конец. У неё есть какой-то прикормленный нотариус, она обещала ему кучу денег из наследства. И обещала оспорить завещание, если вдруг она сама или Симон получат по нему недостаточно. А ей будет достаточно, только если Гаспар отписал им всё, а такого не может быть, понимаешь?

— Угу, — кивнула я.

А про себя думала — детка, знаешь, что может быть? Ко мне на передачу приходили такие люди, что ой, и дела у них были такие же. И делить имущество между родственниками люди любили во все времена, и во всех мирах, кажется, тоже. И господин Гаспар мог вообще посмеяться над всеми и завещать движимое и недвижимое имущество какой-нибудь богадельне.

Но нет, если он таков, каким мне кажется из рассказов, то при отсутствии явного наследника завещает тому, кто, на его взгляд, будет наилучшим управляющим. Госпожа Эдмонда, опять же по рассказам, умеет управлять примерно никак. Что-то я не верю, что допустившая разорение мужа сможет разобраться в делах покойного брата. Или же все о ней чего-то не знают, так тоже может быть.

Умеет ли управлять Тереза? Если да, то почему она здесь, а не у себя дома, есть же у неё какой-то свой дом? Или у неё отличный управляющий? Придётся узнать.

И что я знаю о третьем неизвестном, то есть о самой Викторьенн? Конечно, можно будет сказать, что я о чём-то забыла, но не обо всём же разом, да? И скорее всего, потеря памяти сыграет против меня, так что нужно молчать.

Терезе тоже было интересно — о чём я забыла. Она спрашивала меня о каких-то событиях — как мы праздновали в столице прошлое Рождество, как представлялись ко двору, как шили придворные платья, как танцевали на том единственном балу, куда господину Гаспару удалось получить приглашение.

Ага, единственный придворный бал. Значит, при дворе не фигура, так?

— А о Жермене ты помнишь? Понимаешь, его ведь так и не нашли.

Что ещё за Жермен? Я нахмурилась.

— Я не могу сказать с уверенностью, что помню.

— Ну как же, любимый секретарь Гаспара. Он был внимателен к нам обеим.

И что же скрывается за словами «внимателен к нам обеим»?

Я вздыхаю, стараюсь сделать это погорестнее. А Тереза продолжает еле слышным шёпотом:

— А о господине виконте ты тоже позабыла?

Какой ещё, к чёрту, господин виконт, Тереза? Да не помню я ничего! Расскажи сама, не мотай душу!

То есть, мне хотелось сказать это громко, но я не решилась. А Тереза вдруг запнулась, вздохнула… и начала говорить, сбивчиво и тихо.

— Ну как же, ты его любила, сильно любила. Была готова слать ему письма, но я не решилась передавать, Гаспар следил. И Жермен следил. Хоть одна записочка — и ты бы погибла. И даже беременность не спасла бы тебя, если бы Гаспар разгневался.

О как. Есть шанс, что ребёнок был не от мужа? Или нет такого шанса? Что вообще эта самая Викторьенн думала о своём муже и своей жизни?

— И что же, ты думаешь, у Гаспара было за что гневаться на меня? — спросила я так же тихо.

— Ты всегда говорила, что за мысли и мечты не спросят. И что в мечтах мы всегда свободны, как бы оно ни было на самом деле.

О как, Викторьенн, оказывается, была прямо философом, так выходит. И принимала судьбу как она есть? Или нет?

— Я и сейчас так думаю. Но вдруг у нас появилась возможность не только мечтать? — прошептала я Терезе в ответ.

— Это было бы замечательно, и я хочу этого больше всего на свете, господь свидетель, — радостно рассмеялась Тереза. — И я счастлива, что мы с тобой снова вместе. Все эти дни мне было совершенно не с кем пошептаться, поговорить о самоуправстве Эдмонды, посмеяться и поплакать. Как хорошо, что ты вернулась к нам!

— На всё господня воля, — сказала я на всякий случай.

— Это точно. Но теперь-то, когда господь помог, остальные пускай тоже помогают! И господин Фабиан, и господин Тиссо, и господин Палан! Ты вдова Гаспара, и ты носила его ребёнка, и не твоя вина, что тебе не дали его доносить. У тебя все права.

Интересно, думала я. Ты так говоришь потому, что искренне заботишься обо мне, или потому, что подруга всегда заботилась и о твоих нуждах тоже? Ладно, послушаем завещание и поступим исходя из того, что услышим.

— Спасибо тебе, что веришь в меня, — улыбнулась я и пожала Терезе руку.

Слабо и еле-еле, но по её ответной улыбке и ещё каким-то образом поняла, что она ожидала от меня именно этого.

Но чтобы покинуть комнаты, мне следовало одеться. Да не как-нибудь, а как подобает. И это оказалось… своеобразно.

Я уже думала, что выпавшие мне место и время очень похожи на нашу Францию середины восемнадцатого века. Я немного читала об этом — забавы ради, было интересно. Во время учёбы в университете — литературу эпохи, а потом ещё и некоторые другие источники. Потому что… было нужно.

Ещё до болезни я три года танцевала в любительском коллективе — мы занимались как раз эпохой барокко и рококо. Я была привычна к музыке, разбирала нотацию, которой записывались схемы танцев, умела сделать ногами нечто, недоступное тем, кто не учился специально… и носила костюмы. Мы шили их сами, или заказывали разбирающимся в теме мастерам. Так что — некоторый опыт у меня внезапно был.

Но в отличие от многих девочек, коллег по ансамблю, у меня не было иллюзий на тему того, что хочется попасть в прошлое, чтобы носить эти прекрасные платья каждый день. Я отлично понимала, как много зависит от того, в каком сословии ты родилась, кто твои родители, какие у них родственники, свойственники и вообще дружеские и деловые связи. Тем более — родиться женщиной, которая вовсе не самостоятельная единица и которая используется для упрочения тех самых связей, — сначала для отца, потом для мужа, потом для сыновей. И даже родись ты дочерью короля, тебе не будет проще, скорее наоборот — сложнее. Придворный протокол, обязанности, просватана заочно с детства — все принцессы так живут. О нет, я не хотела в попаданки, совсем не хотела.

А ещё я помнила, что меня здесь ждут изрядные бытовые трудности.

Споры о том, кто мылся, а кто не мылся, которые нет-нет, да заводили мои современники, теперь не имеют никакого смысла — потому что даже те, кто здесь моется регулярно, вряд ли имеют возможность делать это каждый день, а то и дважды в день. Меня не ждал в этом доме водопровод, равно как и канализация, а чтобы принять ванну, воду следовало натаскать и нагреть.

Пока я лежала и еле шевелилась, меня не мыли, но протирали влажной тряпочкой, и на том спасибо, как говорится. Но очень хотелось нормально помыться, нормально вымыть голову и сменить постель. Интересно, кто в этом доме заведует сменой постели? Или сначала мне следует утвердиться в роли хозяйки?

Ладно, хоть фарфоровую ночную вазу приносили исправно, и то хлеб.

Пока я просто старалась не думать о том, как давно у меня не мыта голова. Потому что начинала чесаться от одной такой мысли. Хорошо, хоть сорочки меняли — видимо, у Викторьенн их было достаточное количество. Ничего, встану на ноги — разберусь.

И вот момент вставания на ноги придвинулся вплотную.

В целом для меня не стало открытием ни приготовленное платье, ни разные процедуры по приведению меня в человеческий вид. Просто… ощутить всё это на себе было очень любопытно. Этакий исторический туризм, да?

То есть нет, уже эмиграция. Я не вернусь домой никогда, и… хорошо ли это?

Да кто его знает-то! Но второй шанс — это в любом случае хорошо, и нужно его не пролюбить. И если для этого придётся терпеть одевание в шесть рук — ничего, потерпим.

По редким визитам ко мне я поняла, что баронесса Эдмонда одевается скромно. Или оттого, что стеснена в средствах, или все возможные средства тратятся на сына. Кстати, этого сына я пока не видела.

Тереза одевалась в целом поживее — ткани с рисунком, на голове не чепец, но причёска, подводила глаза и румянилась. Украшений я на ней не видела — или нет, или дома не надевает.

Мне же предстояло надеть домашнее платье из лилового плотного шёлка, а под него — другую сорочку, чулки, корсет и три нижних юбки — Тереза сказала, что без фижм пока обойдёмся. Несчастные мои, то есть Викторьенкины, волосы замотали в плотный пучок, а сверху на него надели… парик. Я осторожно потрогала — вроде бы натуральные волосы, не буду думать, откуда эти волосы взяли. Цвет волос — непонятно бледный, и кое-где виднеются следы не вычесанной до конца пудры.

А когда меня принялись одевать, оказалось, что Викторьенн изрядно похудела за три недели болезни. Ну да, лежала же тряпочкой и не ела ничего, только пила понемногу, да бульон с ложечки, как-то так мне рассказали.

— Что ж такое-то, госпожа Викторьенн, как же мы вас оденем-то, — вздыхала Жанна.

— Ничего, Жанна, сейчас придумаем, — командовала Тереза. — Не утягивай корсет совсем, только зашнуруй, и достаточно. А платье подошьём, если будет свободно.

Насколько я понимала про эпоху, платье и прочее бельё — индпошив, то есть — шили на Викторьенн и по её меркам. Судя по корсету, у неё имелась недурственная грудь, не слишком тонкая талия и заметные бёдра. Сейчас же и грудь поуменьшилась, и талия стала тоньше — поголодай-ка три недели! Но девы колдовали надо мной прилежно и тщательно, и скоро сказали — готово. Я поблагодарила и сделала два шага до зеркала.

Шаблон попаданки — смотреть в зеркало и осознавать, что такое тебе выдали в новом мире. Мне выдали нечто заморённое и несчастное, к тому же одетое не по размеру. Как с чужого плеча, право слово.

Викторьенн была невысока и, наверное, выглядела этакой привлекательной темноглазой пышечкой, мне так показалось. То есть по моим домашним стандартам она бы выглядела пышечкой. Здесь-то вряд ли, я так думаю. Цвет волос я пока не поняла, ладно, помоюсь — разберёмся. А как здесь ухаживать за собой… тоже разберёмся.

— Нужно румяна наложить, — Мари уже несла склянку.

— Нет-нет, Мари, не нужно. Буду шокировать всех интересной бледностью, — усмехнулась я. — Я болею или как? Могу позволить себе выглядеть немного несчастной.

— Как знаете, госпожа Викторьенн, — по виду Мари, я теряла шанс самое малое на всю оставшуюся безбедную жизнь, но настаивать она не осмелилась.

Я почему-то отлично понимала всю их мотивацию. Или здесь всё совсем просто, или моя предыдущая жизнь научила разбираться в людях?

Ладно, идём дальше. То есть я взяла за руку Терезу, и мы отправились в столовую.

Я порадовалась про себя, что здешней версии меня не положено ходить одной, потому что я бы непременно заблудилась — куда идти-то, не знаю. Дом господина Гаспара оказался велик. Три этажа, ходы-переходы, много людей — кто кланяется, а кто и шныряет из-под ног, пряча глаза, и неизвестно, что говорит нам в спину, когда мы не видим и не слышим.

Дом полон людей, и наверняка у них есть своё мнение о том, кто должен здесь командовать. Да только их же никто не спросит, верно?

Тереза привела меня в светлую комнату, где за столом уже разместились двое. Известная мне Эдмонда, баронесса Клин-сюр-Экс, такая же строгая и серая, как обычно, и молодой человек лет двадцати пяти, наверное, это и есть её сын. Обильно припудренный, с напомаженным лицом, одежда сверкает серебряной вышивкой, под горлом кружевное жабо. Да уж, маменька жалеет денег на себя, но не жалеет на Симона.

— Поднялась, значит, — прошипела госпожа Эдмонда.

Я уже знала, что ей сорок два года и что её сын старше нас с Терезой, ему двадцать пять.

— Не вашими молитвами, — промолвила я, садясь на отодвинутый слугой стул.

Тереза разместилась рядом.

Так вышло, что хоть стол и был круглым, но сидели мы двое по двое — мы с Терезой напротив Эдмонды и Симона. И передо мной вальяжно расположился именно Симон.

— И что же, тётушка Викторьенн, вы уже здоровы? — лениво поинтересовался он.

— Почти, — сообщила я.

— И что собираетесь делать дальше? Вы ведь уже присмотрели себе другого мужа?

А на лице прямо написано — проваливай из этого дома. Если бы не какие-то представления о воспитании, то прямо так и сказал бы.

— И зачем же мне другой муж? — я глянула на парня недобро. — Надо же, я тут, значит, лежу, а меня уже замуж выдают, какая прелесть.

— Всем нужен муж, — заметил парень с мерзкой улыбочкой. — Правда, даже и не знаю, кто позарится на такую бледную и заморённую, так ведь, матушка?

Замолчал бы ты, что ли, раздражённо подумала я. Хотелось ответить нехорошо, но не ругаться же за столом?

Тем удивительнее было, что Симон раскрыл рот, вероятно, хотел что-то сказать… и не произнёс ни слова. Закрыл рот и уставился в свою пустую тарелку. Вот и славно, да?

Маменька его только смотрела на меня волком, но не задиралась. И то хлеб.

Впрочем, хлеб нам как раз начали подавать. Я поспешно накрыла колени салфеткой — накрошу ещё или накапаю, а как потом стирать?

Слуги понесли блюда — некий прозрачный бульон, в котором плавали редкие корешки и чуть-чуть мяса, почти несолёный. Я поискала глазами солонку на столе, не нашла, взяла за рукав слугу, поставившего блюдо с хлебом.

— Будьте любезны принести соль, — и смотрю как хозяйка.

Тот сморгнул, будто я что-то не то сморозила, а баронесса Эдмонда прошипела что-то вроде «ещё дорогую соль на неё тратить».

Вроде мы не бедствуем, или я что-то не так поняла?

Вообще, я не очень-то задумывалась о еде, пока мне приносили исключительно какие-то протёртые супчики и травяные отвары. А теперь вдруг задумалась. Что вообще здесь едят?

Однако соль мне принесли в красивой серебряной солонке с маленькой ложечкой. Я демонстративно добавила немного в тарелку, размешала, попробовала. Что ж, такой вкус меня радует намного больше.

— Благодарю вас, — кивнула слуге, отпуская его.

Бедняга чуть сквозь землю не провалился, вот так. И мгновенно исчез.

На второе подали столь же недосоленное жаркое из кролика с морковкой и ещё какими-то корешками. Как тут у них с картошкой, наверное, ещё не прижилась? А что с пряностями? На вес золота, да? Но мы же богаты, или как? Нужно разбираться.

Захотелось пойти на кухню и изучить меню. Успеется, да?

Запивали еду вином. Наверное, со своих виноградников. Лёгкое, почти не терпкое, но я сделала небольшой глоток и попросила принести воды. Дома мне после черепно-мозговой травмы вообще бы алкоголь запретили, тут тоже не стоит злоупотреблять. И вообще, горячего бы, запить всю эту еду.

Из горячего предлагалась опять же вода — согрели и принесли, я снова поблагодарила.

И поняла, что устала так, как будто провела в студии весь день и записала три программы на некоторое время вперёд — так делали, например, перед моим отпуском. Выложилась вся, даже сорочка где-то там, внизу, совсем мокрая от усилий. Поэтому стоило моим тарелкам-кубкам опустеть, и я чуть подождала, пока доест Тереза, поднялась — только и успели подхватить и отодвинуть мой стул — и поблагодарила прочих за компанию.

— Пойдём скорее, я сейчас упаду, кажется, — сказала Терезе в коридоре.

Она подхватила меня под руку и осторожно повела в мои комнаты. У меня реально ослабли ноги — хотелось прислониться к стене и дышать, но это лучше делать у себя и на кровати, и вообще поспать. Нужно собраться с силами и дойти.

Ничего, дошла, не развалилась. Упала на кровать и провалилась в сон, стоило донести голову до подушки. И проснулась от негромкого разговора рядом.

— Правду говорят, что госпожа Викторьенн там всем показала, кто хозяйка? — спрашивала Жанна.

— Говорят-говорят! Госпожа Эдмонда прямо язык проглотила, и господин Симон тоже. Не вздумали бы отыграться, — отвечала Мари.

— Они не ожидали, что она может дать им отпор. Я буду молиться, чтобы и дальше у неё так выходило.

— Только видишь — пришла и спит, а уже дело-то к вечеру.

— Господин целитель сказал — если не проснётся до заката — будить. И его звать.

Кажется, они уже собрались будить, поэтому я пошевелилась погромче и открыла глаза.

— Не нужно будить! Радость-то какая, вы проснулись! Сейчас позовём господина Валерана.

Вместе с целителем пришла и Тереза, тоже радостная.

— Эдмонда шипит у себя, обвиняет тебя во всех смертных грехах, — прошептала она. — Но ничего, переживёт.

— Как вы себя чувствуете, госпожа де ла Шуэтт? — осведомился господин Валеран. — Очень хорошо, что вы вышли наружу, поели и поспали. Это сейчас для вас самое важное — понемногу ходить, есть и спать. Лежите, не шевелитесь.

Я лежала, вытянув руки вдоль тела, меня окутывало приятное тепло, и от того тепла как будто прибывали силы. Вот и хорошо, пускай прибывают, силы нужны, впереди ужин.

К ужину меня взялись переодевать — потому что я ж упала спать в платье, и Мари с Жанной не сразу догадались его аккуратно с меня снять. И сейчас его куда-то унесли и обещали договориться с кем-то, кто умеет утюжить магией, чтоб вернее и аккуратнее.

Слова о магии меня немного насторожили, правда, потом я вспомнила напутствие странного ушастого человека из моего сна — что вместе со здоровьем мне отсыпали ещё и магической силы. Это что, я теперь маг? Как в кино, в играх и в книгах? Попаданка классическая обыкновенная — несчастная сиротка, прекрасная собой, с нехренической магической силой и неодолимой харизмой? Да ну, не верю.

Но потом мне прямо продемонстрировали, как это бывает. Мари сказала, что сейчас придёт Берта и поможет. А поможет потому, что господин Гаспар её сына на хорошую службу в столице пристроил, и второго сына тоже обещал отдать в обучение, мол, она и сама маг, и сыновья у неё такие же. А госпожа Эдмонда никогда так не сделает, потому что вредная и скупая, она никогда не думает о своих людях, а только о господине Симоне, и всё.

Берта оказалась женщиной лет так сорока, одетой скромно и опрятно.

— Доброго здоровьица вам, госпожа Викторьенн, слава господу, что вы поднялись на ноги, — сказала она, поклонившись. — Мы и дальше помолимся о вашем здоровье, вы уж нас не бросайте, хорошо? С госпожой баронессой, боюсь, не уживёмся.

— Благодарю вас, Берта, я постараюсь, — киваю, отчаянно надеюсь, что говорю правильно.

Вообще, нужно понять, кто тут как к кому обращается — кто на «ты», кто на «вы». Дома я обращалась на «вы» ко всему возможному персоналу, а как поступала Викторьенн? Нужно извернуться и узнать.

Пока же я наблюдала изумительное. Берту проводили в соседнюю с моей спальней комнату — гардеробную, там разложили быстренько три платья — то лиловое, в котором я обедала, и ещё одно из тонкой серой шерсти с вышивкой, и ещё одно полосатое. Все три — спокойных расцветок, отделанные нешироким кружевом и лентами в тон, но и лент, и кружева было немного. Очевидно, господин Гаспар не стремился одевать супругу модно и нарядно, но это вполне укладывалось в тот его портрет, который я себе представила.

И сейчас эта самая Берта просто вела ладонями по ткани — и складки разглаживались, а кое-где и небольшие пятнышки уходили. Платья свежели и хорошели прямо на глазах.

— А чего тут позашивали-то? — спросила Берта у Мари и показала ей лиф того самого лилового платья.

— Ну так госпожа Викторьенн после болезни очень уж похудела, — ответила та со вздохом.

— Меня, что ли, не могли позвать? Сделаем, чтобы было и аккуратно, и по фигуре, — уверенно сказала та.

И поскольку приближалось время ужина, то делать начали прямо сейчас.

Тот же самый парик с какими-то уложенными кудряшками Берта всё равно что над паром подержала. Точнее, держала Жанна, Мари аккуратно обрызгивала водой, а она водила ладонями вокруг, и от тех ладоней шёл пар. После процедуры кудряшки стали выглядеть значительно чище.

— Переуложить бы, — Берта оглядела парик критически.

— А может быть, я просто помою голову? — решила встрять я. — И мы как-нибудь уложим мои волосы?

Вообще, сидящая тут же и с восторгом наблюдавшая за всем Тереза была именно что с причёской из собственных волос. Тёмные локоны уложили в аккуратный узел на затылке, пару кудряшек вокруг лица выпустили наружу, да и всё. Может, мне тоже так можно?

Пока же мои волосы были заплетены в непрезентабельную косу непонятного серого цвета. Коса заканчивалась ниже лопаток.

— Не успеем уже, госпожа, — пожала плечами Берта.

— Завтра утром? — тут же среагировала я. — Или вечером, после ужина? Чтобы до утра волосы высохли?

— Волосы-то высушим, — кажется, Берте понравился мой настрой. — Но вы ж, говорят, пока ещё нетвёрдо на ногах стоите?

— Вот вымоюсь — и буду стоять твёрдо, — уверенно сказала я.

Кажется, все они не были так уверены, но не стали спорить. Да и мне сначала нужно было перенести ужин, а там будет видно.

Меня снова облачили в знакомое лиловое платье, только теперь Берта что-то сделала с лифом, и он стал выглядеть будто точно по мне. Аккуратно. И посвежевший парик тоже стал симпатичнее, и вообще, нужно бы ногти подпилить, и руки бы на ночь каким кремом намазать, просто чтобы стало поприличнее, да? Чистый и ухоженный человек всегда вызовет больше симпатии, чем неряшливый и абы как одетый. Нужно постараться, в общем.

А в уже знакомой комнате меня поджидал сюрприз: кроме баронессы и её сына, за столом восседал плотный высокий мужчина, одетый в серое сукно, но с крупными серебряными пуговицами. На голове парик, на носу бородавка. И кто это такой?

Меня спасла Тереза.

— Здравствуйте, господин Фабиан! Видите, Викторьенн встала! Смогла выйти к обеду, и сейчас тоже!

Названный поднялся и поклонился.

— Рад видеть вас на ногах, госпожа Викторьенн. И что же, вы уверены, что идёте на поправку?

— Да, господин Фабиан, благодарю вас, — я поклонилась ему в ответ, голова не отвалится, колени тоже. — Мне сказали о некоем завещании моего супруга, я так понимаю, этот вопрос не даёт покоя многим в этом доме, — и не смотреть на баронессу и Симона, совсем не смотреть. — И ещё я желаю знать, где похоронен мой супруг, и помолиться на его могиле.

По виду господина Фабиана я поняла, что сказала какие-то правильные вещи.

— Ну, положим, помолиться — это когда Валеран разрешит вам выходить из дому, что-то вы пока бледны чрезвычайно, — он пристально смотрел на меня.

— Так вот, нужно дышать воздухом, чтобы скорее выздороветь окончательно, — сказала я.

— Хорошо, возможно, вы и правы. Съездим. И что же, тогда я приглашаю Тиссо на завтра, и пускай оглашает, так?

— Так, — сказала я, снова не глядя на баронессу с сыном. — Хватит жить в неизвестности.

Они что-то бурчали на своих местах, но я представила, что мы с господином Фабианом здесь вдвоём, больше нет никого. И это отлично помогло отвлечься от бурчания, я его и не слышала почти.

Господин Фабиан поклонился мне, подал руку и помог сесть — я оказалась между ним и Терезой. И вдруг оказалось, что все смотрят на меня и чего-то ждут.

Команды, — сообразила я.

— Подавайте, — киваю с улыбкой тому слуге, что принёс днём соль.

Он срывается с места и мгновенно возвращается с блюдом, на нём хлеб. Следом идут другие и тоже ставят на стол блюда. Возле меня появляется та самая солонка.

Я улыбаюсь и благодарю.

Еда снова показалась мне недосоленной, а по смыслу была весьма и весьма незамысловатой. Что там, в жарком, кроме лука, морковки, чеснока и какой-то травы? Курица, что ли? Но ничего, мы ещё разберёмся, что они тут едят. И какие у них в доступе продукты, и сколько они стоят, и вообще. В этом ведь нет ничего сложного, да? Сколько человек живёт в доме и сколько продуктов они съедают, например, за неделю…

Так, я отвлеклась. А мне тем временем что-то говорят.

— Посмотрите на неё, расселась, в тарелке ковыряется! — шипела негромко госпожа баронесса, а сын её просто не сводил с меня глаз.

— И дорогую соль ей подавай, — добавил он.

— Можете есть мясо вовсе без соли, — пожала я плечами. — Ваше дело.

— Значит, крольчатина ей сама по себе не годится. Что-то пока Гаспар был жив, ты не привередничала, — мне показалось, что госпожа баронесса сейчас попытается съесть меня — в тарелке у неё уже было пусто.

— Я и сейчас ем всё, что предлагают, — пожимаю плечами. — Ничего не требую, ни редкостной дичи, ни заморского вина, — мне очень вовремя вспомнились разговоры Мари и Жанны.

К слову, вино-то я пока и не пью, всё ещё опасаюсь. Дома после такой травмы тоже ничего бы не пила. Так что всё закономерно.

А господин управляющий поглядывает на меня… со значением поглядывает. Может быть, удастся привлечь его в сообщники? Если его слово здесь вообще что-то значит? Или хотя бы попробовать, и если не удастся, то я буду знать, что сделано всё возможное?

— Господин Фабиан, — я пользуюсь тем, что баронесса что-то тихо говорит сыну, и он вынужден слушать, — мне нужно поговорить с вами.

— Охотно, госпожа Викторьенн.

— Вы можете прийти ко мне после ужина?

Он оглядел меня даже с некоторым изумлением. А что, так было нельзя? В этот момент баронесса и её сын закончили свои переговоры и синхронно на нас уставились. Я тут же перевела взгляд в тарелку и подобрала с неё вилкой остававшийся кусочек… крольчатины, как оказалось. Дома не понимала этого мяса, здесь тоже не понимаю. Наверное, у меня просто нет привычки к такой еде.

Снова попросить подогретой воды и запить. И раскланяться со всеми, в первую очередь — с неприятными родственниками.

И пока Симон отодвигал баронессе стул, господин Фабиан тихо сказал:

— Я зайду к вам… вскоре.

Вот и славно. Я кивнула в ответ — слышу, мол. Поднялась, дождалась Терезу и пошла.

Терезу кто-то окликнул — из прислуги, и что-то спросил. Я же не стала дожидаться и пошла себе дальше, дорогу вроде запомнила. Но стоило мне завернуть за угол, как уже поджидавший там Симон мгновенно притиснул меня к стене.

— Что ты выдумала, ведьма? Даже и не вздумай, поняла?

— А то что? — вообще сердце колотилось, как ненормальное, потому что я понимала — отпор я дать не смогу.

И потому, что ещё слаба, и вообще. Дома не дралась никогда, да и Викторьенн вряд ли что-то такое умела.

— А то будет хуже, — чёрные глаза смотрели злобно.

Вообще, он даже хорош собой, но эта злость в глазах всё портит — сощурился, оглядывает меня. А я оглядываю его.

— И что же, не боитесь угрожать посреди дома, полного людей? — щурюсь в ответ.

— И чего же мне бояться?

— А разве вам известно, кто возьмётся свидетельствовать против вас, случись что? — улыбаюсь легко, хотя мне и страшно, и противно.

— Никто не рискнёт, — быстро сказал он, слишком быстро, чтобы это было правдой.

— А вдруг? Нам никогда не дано знать до конца всех тех, кто нас окружает. И если вы со всеми столь же добры, как и со мной, драгоценный сын сестры моего покойного мужа, то врагов у вас поболее, чем друзей, — я старалась говорить пожёстче.

— Да что вы об этом можете знать, ведьма, — начал было он.

— Кое-что могу, — быстро сказала я. — Кто ударил меня по голове? Не вы ли? Меня должны расспросить, — об этом что-то говорили Мари и Жанна, что придёт дознаватель — как только я смогу отвечать на его вопросы. — Вот я и поделюсь своими соображениями.

— Больно мне это надо, я и так получу всё, — сказал злобно, и я поняла, вот прямо поняла — не врёт, скотина, и вправду он не причастен.

Но я увидела кое-что… и рассмеялась, вот прямо рассмеялась.

— Не смейте надо мной смеяться, ведьма, — прошипел он.

— Что заладили — ведьма, ведьма. У вас ведьмы все, кто вам не дал, так? — Кажется, вежливо этот молодой человек не понимает, будем грубо. — Ну и правильно не дают, зачем давать нищему, который даже дыры на сорочке заштопать не умеет? И слуг у него тоже, наверное, нет, а если есть — то их не научили держать в руках иголку, — презрительно сказала я.

— Вы о чём? — нахмурился он.

— О том, что кружево у вас на манжетах дырявое, — кажется, оно просто было ветхим и порвалось от старости.

Вообще, конечно, над таким смеяться грешно, но простите меня все, нужно ж как-то его продавить, чтобы в себя пришёл хоть немного!

— Вы… вы…

— А ещё можно руки мыть после еды, если не умеете есть аккуратно. И что, хотели ко двору, да? Да вас там засмеют, оборванного неряху. Зубы-то хоть чистите?

И вправду, от его рук пахло тем самым кроликом, и я не смотрела, как он ел — ножом и вилкой или ещё как-то.

Он отпрянул от меня, замахнулся… но послышались шаги, и ему пришлось отступить. Сначала на пару шагов назад, потом — дальше по коридору.

— Вы всё поняли, я полагаю, — холодно процедил он, прежде чем совсем исчезнуть.

А я выдохнула… и едва не стекла по стене на пол.

— Что тут было? С кем ты разговаривала? — спрашивала появившаяся Тереза. — Нужно было не ходить без меня! Эдмонда бы пережила, если бы ты послушала её камеристку, что ей нужны чистые простыни, а ей их не дали!

Ах, наша баронессочка тоже без чистых простыней? Потому, что её не слушают, или не знает, кому приказать? Что ж, сочувствовать не буду, своя рубаха ближе к телу. И своя… простыня.

— Идём, Тереза. Господин Фабиан должен прийти поговорить.

Господин Фабиан появился — мы ещё и дух перевести не успели, я-то точно. И что же я смогу ему предложить, чтобы он поддержал меня? Какие у него слабые стороны и тайны? Не знаю ничего, эх, где моя команда поддержки, которая могла раскрутить любого, ну, или почти любого? Что нужно господину управляющему? И могу ли я это ему дать?

— Что с вами случилось, госпожа Викторьенн? Честно сказать, вы совсем нехорошо выглядите. Не позвать ли целителя?

— Позвать, но после того как обменяемся мнениями. Скажите, вы знаете что-нибудь о содержании завещания? — спросила я, ни на что особо не надеясь.

Но если он был, как говорят, правой рукой господина Гаспара, то может и знать.

— Господин Гаспар обсуждал со мной возможные варианты. Но он не говорил, на каком именно остановился.

И я откуда-то поняла, что он не лжёт. И вправду не знает.

— Что ж, тогда я спрошу ещё. Вы уже придумали, что будете делать, если имущество достанется господину барону и его маменьке?

Он сначала нахмурился, потом рассмеялся.

— То есть — что я буду делать? Вы о чём?

Теперь уже я позволила себе усмешку.

— Вы, наверное, понимаете, что господину барону нужны деньги, а вовсе не имущество. Ведь он желает ко двору, а это расходы. На новую одежду — без дыр, на уход за собой, на какие-нибудь взятки, чтобы получить должность, или просто право бывать и напоминать о себе. Он продаст всё — и серебряные рудники, и виноградники, и землю — и получит эти самые деньги. Как вы думаете, каков шанс, что всё это перейдёт в одни руки и вы сможете продолжить ваше дело? Вы ведь тоже немало вложили в благосостояние моего супруга — и ваших сил, и времени, и ваших знаний.

Шанс был совсем крохотный, я могла сделать неправильные выводы из недостаточной информации. Но вдруг?

— Продолжайте, госпожа Викторьенн, — медленно сказал он, не сводя с меня глаз.

И сейчас он смотрел совсем иначе, не так, как за столом. Тогда это был некий поверхностный интерес, что вроде «надо же, выкарабкалась». Теперь же взгляд был цепкий — неужели его всё-таки задели мои слова?

— Если наследство останется за мной, мне потребуется знающий и доверенный человек, чтобы управляться с ним. Я никогда не вникала в дела супруга, — да он и не дал бы Викторьенн такой возможности, — но желаю исправить это упущение. И если наследство будет за мной, то ваша служба, ваши права и ваши доходы останутся за вами.

Интересно, обкрадывал ли он господина Гаспара? Я читала, что в то время честный управляющий считался едва ли не извращением, а годный как раз должен был красть, но — в пределах разумного.

Сейчас же господин Фабиан смотрел на меня… с большим интересом смотрел, в общем.

— И что же, вы не желаете выйти замуж как можно скорее? А то мы с вами сейчас договоримся, а потом придёт ваш новый муж и скажет, что ничего не было?

А что, брачных контрактов у них ещё нет, не придумали? Значит, придумаем.

— Господин Фабиан, я пока не собираюсь замуж.

— Но если ваше дело выгорит, вы окажетесь весьма перспективной невестой, лакомым кусочком. Именно потому, что будете богаты.

— Мне уж не шестнадцать, господин Фабиан. И я не монастырская воспитанница. Я уже однажды побывала замужем. И само по себе замужество не привлекает меня никак.

— Но вам могут назначить опекуна. Вы молоды и не вполне здоровы.

— А кто будет решать, здорова ли я? — Вот ещё новости.

— Всё зависит от того, что решил господин Гаспар. Но вы ведь понимаете, что госпожа баронесса приложит все усилия, чтобы опротестовать завещание, если оно окажется не в её пользу? Точнее, не в пользу господина Симона.

— Понимаю, и даже слышала, что она уже собирает силы. И готова использовать любые способы — скажем, господин барон уже угрожал мне сегодня после ужина. Пока не обещал ничего определённого, но уверял, что мне же хуже, если я не отступлюсь. Я тоже пытаюсь собирать силы, как же иначе? Кстати, а на чьей стороне господин Тиссо?

— Не представляю, — покачал головой управляющий.

Они не друзья, не союзники и не коллеги? Вообще, если речь идёт о, не побоюсь этого слова, управлении предприятием, то топ-менеджер и юрист должны быть в одной упряжке, нет? Или всё цементировал господин Гаспар, а как после его смерти — пока непонятно?

Господи, никогда не интересовалась управлением предприятиями. Но выбора нет, так?

— Хорошо, будем разбираться по ходу дела, — кивнула я. — Но как, мы договорились? Вы поддержите меня?

Он ответил не сразу, но вполне определённо:

— Поддержу, госпожа де ла Шуэтт, — он встал и поклонился. — А сейчас, я думаю, вам следует прилечь. Я уже отправил весточку Тиссо, он должен сообщить, в котором часу завтра подойдёт. Доброй вам ночи.

— Доброй ночи, господин Фабиан, — я тоже поклонилась, но подняться со стула не смогла — сил не нашлось.

Когда за Фабианом закрылась дверь, ко мне подскочили Тереза и Мари.

— Викторьенн, ты была великолепна! — затараторила Тереза. — Я и не думала, что ты сможешь заинтересовать его, он такой бука, всегда смотрел на нас с презрением, думал, ни я, ни ты ничего не понимаем в делах, а ты смогла объяснить ему!

— Я надеюсь, что смогла, — выдыхаю, закрываю глаза.

Я очень устала. И от хождений, и от противостояния с Симоном, и от этого разговора. Но если днём я просто упала и спала, то сейчас позволяю снять с себя парик, платье и всё прочее и переодеться в ночную сорочку.

А мыться будем завтра. Спокойной ночи.

Утром я проснулась сама, и кажется, время было подходящее. В соседней гардеробной разговаривали Мари, Жанна и Берта. Я не слышала слов, но мне стало очень-очень любопытно, вот прямо загорелось узнать, что они там обсуждают.

— Ты не видела, как госпожа Викторьенн вчера с господином Фабианом здесь говорила! Как равная, будто она всё-всё в этих делах понимает! — Внезапно я расслышала реплику Мари.

— Откуда бы? Или смотрела на господина Гаспара? Никогда бы не подумала. Или её в монастыре учили дела вести? — Это Берта.

— Какие там дела в монастыре! Вот домашнее хозяйство — да, они ж обе говорили, и госпожа Викторьенн, и госпожа Тереза. Но госпожа Тереза знать не хочет ни о хозяйстве, ни о делах, точно как госпожа Эдмонда. А госпожа Викторьенн разбирается. Она и раньше могла госпоже Сандрин что-то сказать, и та, бывало, соглашалась, даже если и сама не всегда думала так же. Фыркала, но делала, — сказала Мари.

Так, новое имя, кто это — госпожа Сандрин?

— Да у господина Гаспара все по струнке ходили, и госпожа Сандрин, и жена, и сёстры, и господин Фабиан тоже, — вступила Жанна. — А сейчас некому навести порядок. Госпожа Эдмонда вчера сильно шумела, что-то у неё там с постелью не то, а госпожа Сандрин сказала: как заведено, так и сделаем, завтра свежие простыни постелим.

О как. Кажется, мне срочно нужно знакомиться с госпожой Сандрин и привлекать её на свою сторону. А пока…

Я осторожно села на кровати, спустила ноги на приступочку, нашарила комнатные туфли. Кровать скрипела, и на скрип тут же прибежали и Мари, и Жанна, и Берта.

— Доброго вам утречка, госпожа Викторьенн!

— Как вы себя чувствуете? Сейчас попросим для вас завтрак!

— Господин Фабиан прислал человека передать — господин Тиссо придёт к полудню!

Отлично, конкретика.

— А который у нас час? — Нужно же понимать, сколько в моём распоряжении времени.

— Начало девятого, — сообщила Мари.

— Отлично. Мне бы завтрак, и помыться уже наконец-то.

— Вы уверены, госпожа? — Обе, и Мари и Жанна, смотрели с тревогой. — Вам не станет хуже?

— Мне станет лучше, — сказала я как можно более сурово.

Девы поклонились. А Берта улыбнулась:

— Вот и правильно, раз желаете помыться, то, значит, пошли на поправку.

Завтрак прибыл довольно скоро, и это оказался омлет, вот прямо омлет, и свежий хлеб, и немного масла, и — кофе, да? Кофе? О радость, о награда!

— Раз вы пошли на поправку, значит, будете арро, так? — спросила Мари.

— Буду, — кивнула я.

Слово запомним, и как же хорошо, что Викторьенн тоже любила кофе!

— Госпожа Эдмонда будет бурчать, что нечего тратить деньги на заморскую горечь, но вы же хозяйка, — выдохнула Жанна.

На птичьих правах хозяйка, что уж. Но готова делать всё, чтобы по-настоящему. Интересный проект, да?

Но чтобы получить этот проект, за него придётся побороться. Равно как и дома — чтобы получить финансирование, нужно долго доказывать, что ты разумна, благонадёжна и что деньги пойдут именно туда, куда заявлено.

Отличный завтрак поднял мне настроение.

— Пожалуйста, поблагодарите всех на кухне, было очень вкусно, — сказала я.

Девы переглянулись — что-то новое, да? Но Жанна кивнула и отбыла с подносом. А я оглядела Берту и Мари.

— А сейчас — что там нужно? Натаскать воды? Согреть? Кому скомандовать?

— Воды принесли, — поклонилась Берта. — Если вы готовы, можно пойти в умывальную.

О, умывальная. Отлично. Мне приносили кувшин и тазик, а тут прямо умывальная?

Комната оказалась следующей в ряду за гардеробной, и там на ножках стояла… фарфоровая ванна. Не всё потеряно, честное слово. А рядом — два бака с водой.

Дальше я стала свидетелем чуда, не меньше, потому что Берта всплеснула руками, и вода из бака оказалась в ванне мгновенно и вся, и ни капли не пролилось на пол. А потом она опустила ладони в воду и держала их там, держала, держала… и от воды пошёл пар. Ну и дела. Волшебство, как оно есть.

С меня сняли сорочку, придвинули к ванне приступочку, помогли забраться в горячую воду… блаженство. Полное блаженство. Как будто пришёл из долгого похода и наконец-то смог попасть в ванну. Я закрыла глаза от удовольствия и, кажется, едва не замурлыкала.

Берта, посмеиваясь, скомандовала остальным — чего стоите, мол, вперёд. И дальше меня в шесть рук приводили в порядок.

Спа-салон на дому в восемнадцатом веке включал отмокание в ванне, мытье — и спинку потёрли, и бока, и пятки поскребли, и ногти подстригли и заполировали, и все лишние волосы удалили каким-то средством, тоже магическим.

За косу взялась Берта — осторожно расплела, распутала пальцами мокрые пряди, и принялась мыть, а потом намазывать какими-то веществами и столь же осторожно расчёсывать. Меня дважды извлекали из ванны, полностью меняли воду, и погружали туда снова. Да, если бы не удивительные способности Берты — мыться бы мне в холодной воде, и никогда не достичь этого прекрасного состояния чистоты и лёгкости.

После мытья волосы сушили — сначала Жанна отжимала льняным полотенцем, потом Берта осторожно водила ладонями вдоль всей их длины и я ощущала приятное тепло. А потом меня завернули в простыню и подвели к зеркалу.

Что ж, в зеркале отражалась по-прежнему худая, но уже намного более симпатичная особа. Волосы у Викторьенн оказались светлые, прямые и неплохого качества — будут держать причёски как миленькие. Это хорошо, значит, по возможности никаких париков сомнительной чистоты. Сейчас же Мари заплела косу, уложила её на затылке, закрепила шпильками и накрыла кружевами.

Берта вновь что-то делала с платьем, теперь серым с вышивкой — оглаживала мои бока сзади, подтягивала шнуровку спереди, закрывала её клапаном, расправляла кружева — новые и прочные, не то что у Симона.

И в этот момент пришла Тереза — она тоже была одета в другое платье, серо-розовое, и причёсана, и косынка у горла застёгнута брошью с жемчужиной.

— Викторьенн, ты снова красавица! — сообщила она и бросилась обниматься. — Все упадут, как увидят тебя!

Я только вздохнула — куда там упадут, не верю. Поправила такую же косынку, закрывшую декольте, у меня брошь была с тремя жемчужинами. Нужно вообще провести ревизию — что у меня есть. Уже можно, справлюсь.

— Я слышала, господин Тиссо прибыл, они о чём-то беседуют с господином Фабианом в кабинете Гаспара, — говорила Тереза. — Пойдёмте туда, Эдмонда с Симоном тоже должны прийти.

Да, пойдёмте. И узна́ем уже, что там за завещание и с чем его едят.

Тереза привела меня в просторное помещение, где у окна удобно стоял стол — чтобы всегда было достаточно света, по стенам шкафы с непрозрачными запертыми дверцами, и несколько стульев. И там я увидела, кроме господина Фабиана, того самого поверенного, господина Тиссо, неизвестную величину.

Одетый с претензией — серый вышитый бархат, кружева много, и оно явно дороже, чем на платье Викторьенн, кольца на пальцах, одно даже с камнем. Видимо, нотариусы живут неплохо, как и у меня дома. Или пускают пыль в глаза — чтобы приманить состоятельных клиентов, кто ж доверит судьбу имущества юристу в ветхой сорочке?

Невысокий и подвижный, он нахмурился, увидев меня.

— Госпожа де ла Шуэтт, не слишком ли рано вы поднялись? — поинтересовался он вместо приветствия.

— Благодарю вас, нет, я в порядке, — киваю ему, киваю господину Фабиану и усаживаюсь в кресло у окна.

Тереза опускается на стул рядом со мной.

Госпожа баронесса с сыном появляются сразу же за нами.

— Господин Тиссо, как хорошо, что вы наконец-то пришли, — запела Эдмонда медовым голосом, я и не думала, что она на такое способна. — Не задержитесь ли после, выпьем по бокалу?

Тот только усмехнулся и ничего не сказал. Ну да, он-то всё знает, помогал же, наверное, составлять документ, или хотя бы заверял и принимал на хранение.

Симон уселся напротив меня и не сводил глаз с господина Тиссо. Наверное, надеялся, что жизнь его вот прямо сейчас изменится по волшебству.

А я — надеялась ли? Да нет, не надеялась.

Я ещё не настолько разобралась в происходящем, чтобы отчётливо понимать, за что предстоит бороться. Из болтовни Мари с Жанной я знала, что у меня есть приданое и некоторая вдовья доля, оговорённая при заключении брака, впрочем, небольшая. Это неотчуждаемо, и это то, на что я могу рассчитывать в любом случае. И вдруг на все эти деньги можно купить… что тут покупают? Квартиру? Или домик, маленький домик? Не столица, цены на жильё не должны быть донебесными. И вроде бы шла речь о каком-то небольшом земельном владении. Вдруг можно туда уехать? Или продать и опять же купить домик?

Но это — в том случае, если я ничего не получу. Сразу же проговорить худшее. А вдруг всё окажется лучше?

— Я вижу, что все заинтересованные особы собрались, — важно начал господин Тиссо.

Да его ж прёт оттого, что в его руках чьё-то благополучие, да как бы и не жизнь, подумалось вдруг мне. И мне это не понравилось.

«Знаете что, господин Тиссо? — думала я. — Нечего тут важничать. Делайте то, за чем пришли, и до свидания. Полагаю, господин Гаспар заплатил вам достаточно, чтобы вы просто выполнили свои обязанности. Ну ладно, хорошо выполнили свои обязанности».

Господин Тиссо вдруг закашлялся. Отдышался, оглядел нас.

— Я зачитаю. Этот документ был отдан мне в руки, и отдал его господин Гаспар де ла Шуэтт накануне своего отъезда из столицы в Массилию. Он был заверен независимыми свидетелями на моих глазах. И я готов представить вам его содержание.

Все мы навострили уши.

— Не томите, говорите уже, господин Тиссо, — баронесса всем своим видом показывала, что никак не может ждать, и промедление смерти подобно, то есть она тут сейчас грохнется в обморок, а мы пускай как знаем. Смотрела трепетной ланью, хлопала накрашенными ресницами.

Тереза смотрела заинтересованно, но совершенно спокойно. А вот Симон потихоньку отрывал и без того видавшую виды кружевную полоску от своей манжеты.

— Итак, я, Гаспар де ля Шуэтт, выражаю этим свою волю. Мною были получены от моего собственного отца земли — богатые и плодородные, и я всю свою жизнь занимался тем, что заботился о них и увеличивал все возможные доходы. Сейчас же я желаю, чтобы и после моей смерти владения эти были в надёжных руках и приносили прибыль.

Моя супруга Викторьенн де ла Шуэтт, урождённая де Сен-Мишель, в настоящее время носит моего сына. После появления на свет именно он будет наследником всего, что я нажил, а до этого момента наследницей является моя супруга. Ей надлежит прислушиваться к мнению Жака Фабиана, моего управляющего, который знает все тонкости дела ничуть не хуже меня, и советоваться с ним во всём, как до рождения моего сына, так и после того. Мой сын должен к моменту совершеннолетия быть готовым принять управление на себя, для этого он должен получить необходимое и достаточное образование, за чем должны проследить и госпожа де ла Шуэтт, и господин Фабиан.

Госпожа де ла Шуэтт должна быть надёжным опекуном для моего сына. Она не имеет права продавать ничего из того, что получает сейчас. Она должна следить за прибыльностью всего, что получает. Если прибыли не будет или она окажется недостаточна — госпожа де ла Шуэтт потеряет право владения и сможет пользоваться только процентами от общего дохода. Если она вознамерится снова выйти замуж до вступления в наследные права моего сына, то также потеряет право владения. Судить о размере прибыли смогут Жак Фабиан и Арман Тиссо.

Мои сёстры, Эдмонда, баронесса Клион-сюр-Экс, и Тереза де Тье, получили свою долю нашего фамильного имущества в момент выхода замуж в качестве приданого. Я полагаю это достаточным и считаю, что обе они в состоянии далее позаботиться о себе и своих близких самостоятельно.

Мой племянник, барон Клион-сюр-Экс, должен не ждать подачек от родни, а пойти на службу и научиться заботиться о себе и своей матери.

Далее считаю нужным выделить следующие суммы следующим людям…

…Господин Тиссо читал громко и с выражением, а я думала. Вообще, сказано ясно: «является наследницей». Но — это завязано на младенца, которого носила Викторьенн, и которого уже нет. Поэтому… сейчас увидим.

Из списка людей, которым причитались деньги, я запомнила только господина Фабиана — за беспорочную службу ему полагались две тысячи золотых ливров, и дальше — прежнее жалование, которое не может быть пересмотрено без его участия и согласия.

— И на этом всё, подпись: Гаспар де ла Шуэтт. Третьего июня тысяча семьсот шестьдесят восьмого года, Паризия. Свидетели, — в этом месте он почему-то усмехнулся, — Пьер Прюэтт, Роже Пти Во, и — Анри де Роган, герцог де Монтадор.

Тереза ойкнула, Симон подавился какими-то словами, я же ничего не поняла. Какие-то свидетели, да?

А госпожа баронесса пошла в наступление.

— Господин Тиссо, тут ясно сказано: «носит ребёнка». Но нет никакого ребёнка! Нет! Никого она не носит! И значит, главное условие не выполнено!

Она вскочила и наставила на меня свой палец, и будь её воля — убила бы меня этим пальцем.

— Не вина госпожи де ла Шуэтт, что нет ребёнка, — вступил господин Фабиан. — Мы до сих пор не знаем, кто напал на экипаж господина Гаспара. Королевский дознаватель придёт сегодня после обеда, возможно, он расскажет нам что-то новое. А пока — мы слышали волю господина Гаспара, и я думаю, вам, госпожа баронесса, следует отнестись к ней с уважением.

— Да бред это собачий, а не воля! Почему она? Ребёнка нет, значит — нужно разделить всё между нами с Терезой! Тереза, отчего ты молчишь?

— Я покорна воле Гаспара, — произнесла Тереза с непередаваемой улыбкой. — И советую тебе, сестрица, сделать то же. А если ты будешь добра, то Викторьенн может проникнуться твоими бедами и помочь тебе.

— Невозможно! Он сошёл с ума на старости лет! — продолжала вопить, не подберу другого слова, госпожа баронесса.

— Сядьте, маменька, — сказал Симон. — Мне вот странно, отчего не сказано ни слова о том, что будет, если ребёнок не родится, и если она сама умрёт! — кивнул он на меня. — Потому что в этом случае всё должно вернуться в семью!

— Об этом господин де ла Шуэтт не сказал ни слова, — покачал головой господин Тиссо. — Что вы скажете, госпожа де ла Шуэтт? Отчего вы молчите? Принимаете вы все связанные с этим имуществом обязанности?

— Принимаю, — сказала я.

— А вы уверены, что это подлинник? Вдруг подделка? — продолжала своё баронесса. — Гаспар не мог обездолить единственного племянника! Вы сговорились… с этой вот!

— Перестаньте нести чушь, госпожа баронесса, — мне хотелось одного — чтобы она уже наконец-то замолчала.

Баронесса с громким звуком захлопнула рот — зубы так и клацнули — и упала на свой стул. Стул скрипнул.

— Я это так не оставлю! Я опротестую! Именем Симона! — выдохнула она.

— Как же, а свидетели? — спросила я наугад.

Я не знала ни одного из названных. Не могла знать. И не представляю, знала ли их Викторьенн. Спрошу, наверное. Хоть бы и у Терезы.

— Вот именно, свидетели, — улыбнулась Тереза. — Я не знаю, кто таковы двое первых, но в подписи его высочества ты тоже готова сомневаться, сестрица?

Его… высочества? О как. Где наш Гаспар взял целое высочество? Как я поняла, он стремился скорее крепко стоять на земле, чем летать высоко?

— Ну какие дела могли быть у Гаспара с его высочеством, сама подумай, — раздражённо бросила баронесса. — Там никакого принца и близко не было! Приписали для солидности, и всё, так ведь, господин Тиссо?

А тот лишь улыбнулся.

— К вашему сожалению, госпожа баронесса, его высочество был в тот день у меня по своим делам. И господин де ла Шуэтт попросил принца заверить своей подписью документ, и принц не отказал. А двое других — случайные прохожие, которые никак не могли получить ничего по тому завещанию.

— Наверное, принц просто не читал, что подписывает, — заявила баронесса.

— Наверное, не стоит так говорить о принце, — вмешалась я.

Знать не знаю, что за принц, но — не будь тут его подписи, мне бы не досталось ничего, баронесса бы плюнула на последнюю волю брата и растёрла, да и всё.

— Госпожа де ла Шуэтт, раз вы готовы принять наследство, то вы должны знать следующее: здесь есть некоторые условия на отдельном листе.

Как всегда, маленькие буквы в конце. Почему я не удивлена?

— Излагайте, — разрешила я ему.

— Первым пунктом идёт запрет на продажу какой-либо части имущества до совершеннолетия предполагаемого наследника, но — этот пункт уже упоминался в самом тексте и более не имеет смысла. Но далее сказано, что вы не должны получать дохода меньше, чем получал господин де ла Шуэтт. А если вдруг так произойдёт, то вы должны быть отстранены от управления имуществом и какого-либо влияния на него.

— Но позвольте, если бы наследником стал мой нерождённый сын, — кстати, никто ж не усомнился даже, что сын, а вдруг это была дочь? — то это было бы понятно. Мне надлежало бы хранить, следить и преумножать. Но сын не родился, и я ещё желаю выяснить, кому это понадобилось, — я как могла сурово посмотрела на баронессу и Симона. — И скажите тогда, отчего же я должна быть отстранена от управления? Если я принимаю это наследство сейчас, то доходы с него — это уже только моё дело, не так ли?

Господин Тиссо изумился. Нет, очень изумился. Как будто портьера заговорила, да? Или дверной косяк?

— Да, это верный вывод, но вы ведь понимаете — записанная воля завещателя, — ласково, как дурочке какой, сказал он.

— Так и о ребёнке тоже написано, но ребёнка нет. А о другой версии развития событий он не подумал и не позаботился.

Дома есть чёткий закон, что, кто и когда. Наследники первой очереди и всех последующих. И наверное, в такой ситуации тоже есть выход, я не юрист, не знаю. А тут что?

— Я буду судиться, ясно? — сообщила нам госпожа баронесса.

— Ваше право, Эдмонда, — сказала я. — Но я буду отвечать, вы ведь понимаете это?

Она прошипела что-то неразборчивое.

— Должна ли я что-то где-то подписать? Заявить? Сделать? И что мне нужно сделать, чтобы быть избавленной от внимания посторонних лиц к моим возможным доходам? — спросила я у господина Тиссо. — Понимаете, доход любого предприятия — это коммерческая тайна. И кстати, кто таковы эти посторонние лица и что они понимают в ведении бизнеса?

— Господин де ла Шуэтт поручил мне подобрать таких людей, — поклонился Тиссо.

— И думать забудьте. Иначе, кроме иска от госпожи баронессы, получите ещё и иск от меня.

Ему как в лицо прилетело, честное слово.

— Вот, подпишите. Что выслушали, поняли и не имеете претензий, — он протянул мне чернильницу и… перо, да? Птичье… от реальной птицы перо?

Я, конечно же, знала, что раньше писали перьями. Но не думала, что доведётся самой.

— Претензии как раз имею. Но — выслушала и поняла.

Я так ему и написала: «выслушала и поняла», изрядных усилий стоило нацарапать разборчиво.

Так, а на каком языке я вообще пишу? Явно не на русском и не на знакомом мне французском. Память тела, да? Пишу, и ладно. Чем ещё порадует память тела? Вдруг чем-то полезным?

Он отдал мне одну из копий завещания и вышел, только что дверью не хлопнул. Следом побежала госпожа баронесса, за ней спешил Симон.

— Викторьенн, вы так боролись, я изумлён, — медленно произнёс господин Фабиан. — Неужели вы желаете управлять имуществом господина Гаспара? Вы же не знаете об этом ничего?

— Я намерена разобраться, — сообщила я ему как можно более непреклонно.

— Как вы это себе представляете — разобраться? — нахмурился господин Фабиан.

О да, о да, женщины в бизнесе не разбираются. Ни одна.

— Я понимаю, что это звучит… странно. Но я в самом деле желаю разобраться. О нет, не подумайте, я доверяю вам, и вашему положению не угрожает ничего. Вы сейчас тот единственный человек, который в курсе всех дел и тонкостей, без вас я не справлюсь. Поэтому я готова подтвердить все договорённости, какие были у вас с Гаспаром. Только сначала всё же, желаю узнать о деталях этих договорённостей.

Он посмотрел… странно посмотрел, вот.

— И чего вы ещё желаете?

— Для начала — ин… сведения об этом доме, — нужно говорить «сведения», а не «инфу», запомни уже, Вика. — Сколько человек здесь проживает и работает, на каких условиях, какие средства расходуются на обслуживание дома, как закупаются продукты, где и какие. А после — будем постепенно разбираться с отдельными частями того самого имущества.

Господин Фабиан вздохнул. Что я делаю не так?

Или женщине не положено совать везде свой нос?

— Госпожа Викторьенн, — начал он мягко. — Я ценю ваше рвение. Но ведь вы едва-едва поднялись на ноги после тяжёлой болезни, после нападения, унёсшего жизнь и вашего супруга, и вашего нерождённого ребёнка. Я понимаю, вы, наверное… несколько расстроены. Но не стоит так расстраиваться, всё хорошо. Я и вправду готов служить вам дальше, как служил господину Гаспару. Вы богаты и можете не переживать о вашей дальнейшей жизни. Я думаю, вы и мужа подыскать можете, мы придумаем, как это сделать, чтобы ни в чём вас не ущемить. Главное — чтобы он не захотел, как господин Симон, продать всё.

Я тоже вздохнула.

— Я пока не собираюсь замуж, и сначала я должна понять, чем я владею. Пока мне кажется, что госпожа баронесса знает о том лучше меня.

— Она, конечно же, будет судиться с вами. Но мы постараемся заинтересовать Тиссо, и он выиграет для нас процесс, вот увидите. Или заинтересовать кого-то ещё.

Я глянула на него. Тиссо? Почему-то мне не хочется привлекать его к делам, не доверяю я ему по итогу сегодняшней встречи.

— С какими ещё юристами работал мой супруг? Здесь и в столице? Господин Тиссо… он был его постоянным консультантом, или только для завещания?

Господин Фабиан снова посмотрел на меня внимательно.

— Вы правы, госпожа Викторьенн, только для завещания. Его обычные поверенные — это Палан и сын, у них контора в Паризии и здесь, в Массилии. Но по завещанию господин Гаспар назначил им вознаграждение, поэтому завещание он оформил и заверил через Тиссо. С Тиссо он иногда вёл дела, у него тоже контора и в Массилии, и в Паризии.

— Приглашайте на завтра господина Палана, или сына, или кто тут у них есть? Будем разговаривать. Пускай помогают нам обезопасить собственность от госпожи баронессы.

— Но, госпожа Викторьенн, мне кажется, вы торопитесь. Вам сначала необходимо прийти в себя.

— Я в себе, спасибо, — ох, друг мой, ты не видел, как мне доводилось орать на планёрках, если вовремя не находили нужную информацию, или если кто-то не договорился, или не исполнил назначенное, или исполнил на отвяжись, или ещё что там бывало. — И вот ещё. Скажите, если мы попробуем… немного задобрить госпожу баронессу? Ну там, чутка с ней поделимся. Чем-нибудь. По моей доброй воле. Что думаете? — я посмотрела сначала на господина Фабиана, потом на молчавшую всё это время Терезу.

— Она не согласится на малость, ей нужно всё, — вздохнула Тереза.

— Госпожа Тереза права, госпожа баронесса не согласится, — покачал головой Фабиан. — Но вы, конечно, можете ей предложить. Только что?

— Нужно придумать такой актив, от продажи которого нам не слишком-то поплохеет. И хорошо бы сделать это до того, как она перейдёт к активной войне. Так сказать, попытка досудебного урегулирования. Есть у нас люди, которые займутся этим? Не обидим.

Тереза смотрела не меня, только что рот не разинула. Кстати, Тереза.

— Скажи, Тереза, а чего хочешь ты? Эдмонда желает всего и сразу, Симон желает денег, а ты?

За все эти дни Тереза уже много в чём мне помогла, и я пока не заметила в ней двойного дна. Но почему она мне помогает?

Тереза рассмеялась.

— Если ты позволишь жить у тебя, как раньше позволял Гаспар, я буду рада. Ты, наверное, позабыла, а ведь он поначалу пытался выпроводить меня в мой дом, а после замуж, но не сложилось, и я очень рада, что не сложилось.

— Но ведь ты не должна всю жизнь жить при мне? Тебе захочется свою жизнь и свой дом, и я буду рада помочь тебе, — я смотрела на Терезу и пыталась понять — есть там что-то или же нет?

Но она рассмеялась и бросилась ко мне обниматься.

— Вот, ты точно выздоравливаешь! Ты становишься прямо как в пансионе — такая же уверенная, великодушная и очень-очень умная!

Я обняла её и тоже улыбнулась.

— Спасибо за помощь, Тереза. Без тебя мне было бы намного труднее сейчас. И если что-то будет нужно — скажи. Мы решим, мы сделаем.

Нет, не вижу я двойного дна. Может быть, его и нет? И это моя прошлая жизнь, точнее, её финал, сделали меня подозрительной?

А с другой стороны, кто-то убил Гаспара и постарался убить Викторьенн, и не его заслуга, что не удалось. И мне кажется, это был совсем не посторонний семье человек. Или задание давал не посторонний человек.

Впрочем, как там говорится? Всё тайное становится явным, да? Значит, и здесь станет.

— Господин Фабиан, вы говорили, сегодня придёт дознаватель? — перевела я тему.

— Верно, госпожа Викторьенн. В два часа пополудни.

— И до этого момента нам бы пообедать.

— И господин Валеран велел позвать его после оглашения завещания, чтобы он тебя осмотрел, — сказала Тереза.

Точно, было такое.

— Будь добра, попроси, чтобы его позвали, — улыбнулась я ей. — А потом будем обедать.

У меня оформилась пара мыслей по итогу разговора. Во-первых, какова была замужняя жизнь Викторьенн, если она перестала быть великодушной, уверенной, и, прости господи, умной? И во-вторых, что за принц и откуда он взялся в свидетелях завещания?

Господин Валеран согласился осмотреть меня прямо в кабинете. Глянул, и как будто ему что-то не понравилось. Ещё раз глянул.

— Господин Фабиан, госпожа Тереза, я прошу оставить нас с госпожой Викторьенн наедине, — сказал он так, что оба тут же поднялись и беспрекословно вышли.

А я напряглась.

— Что-то случилось, господин Валеран?

Он ещё раз взглянул на меня.

— Возможно. Позвольте осмотреть вас.

Осмотр оказался совершенно обыкновенным — он поводил руками вокруг моей головы, было тепло и щекотно.

— И как? — решилась спросить я.

— Вы уверенно идёте на поправку с каждым днём, — целитель уселся напротив меня, раньше там сидел господин Фабиан.

— Но вас что-то беспокоит, так?

— Не беспокоит, но… Госпожа Викторьенн, скажите, вас когда-нибудь обучали управляться с вашей магической силой?

— Что? — Я ожидала чего угодно, только не этого.

Какая ещё магическая сила? Сила — это у Берты, она руками платья гладит. И волосы сушит. А он о чём вообще?

— Ваша сила, — терпеливо повторил целитель. — Теперь несомненная. Я сомневался до нападения и вашей болезни, но сейчас сомнений быть не может.

Я посмотрела на него, на себя — на колени и лежащие на коленях руки, снова на него.

— Я даже не знаю, что вам ответить, господин Валеран. Может быть, я о чём-то забыла?

— Может быть, — не стал спорить он. — Но вы маг, вне всякого сомнения. И должны понимать, что вам необходимо научиться управляться со своей пробудившейся сутью.

— Но… я не умею утюжить одежду руками и сушить волосы, — сообщила я с честным взглядом. — И греть воду.

— Это может означать, что вы не владеете бытовой магией, только и всего. А может быть, просто не пробовали.

— Я ничего не пробовала, — покачала я головой. — И даже не представляю, с чего начать.

— Я тоже не могу сказать, что хорошо представляю, но я знаю, кого можно попросить о помощи.

— И кого же? — Наверное, можно попросить Берту, но захочет ли она и сможет ли?

— Граф Ренар сейчас в городе. Он больше не преподаёт в Академии, но провёл там много лет, и я думаю, большая удача, что он удалился из столицы сюда.

— И где его искать? — Вот, опять.

Я ничего не знаю об этом городе и его жителях. Дома всё решалось парой кликов, звонком, личной встречей, или же можно было направить на ту встречу помощника, если та встреча больше была нужна другой стороне, нежели мне. А тут что? У меня есть две камеристки и Тереза, и куда их можно послать? Кажется, никуда.

Тьфу, у меня целый дом и большое наследство. Я могу послать — кого и куда захочу. Правда, сначала бы всё равно понять, кто вообще у меня есть.

— Я могу встретиться с ним и рассказать о вас. Он, скорее всего, будет предубеждён против вас, потому что вы женщина и потому что до сих пор ничего не знали о своей силе. Но велика вероятность, что его заинтересует ваш случай.

— Я буду вам очень благодарна. Можно пригласить его на обед? Или на ужин? — Только тот обед или ужин должен быть приличным по смыслу и содержанию.

— Можно, — кивнул господин Валеран. — Я постараюсь сегодня встретиться с графом и передать ему ваше приглашение.

— Большое спасибо, — кивнула я.

В дверь застучали.

— Госпожа Викторьенн, идите обедать!

— Пойдёмте обедать, господин Валеран, — я начала подниматься, но он подхватил меня и поставил на ноги.

— Осторожнее, госпожа Викторьенн. Не стоит делать резких движений, пока не окрепнете. Вы идёте на поправку, но ещё не здоровы, запомните это.

Я только кивнула — что мне ещё оставалось? И приняла его руку.

Господи, ещё и магия. Ну прямо попаданка по классике. Попаданке положено щёлкать пальцами, и всё становится известно, понятно и прекрасно. А когда на неё волокут, говорить «ага, щаз». Почему у меня не так?

Я даже щёлкнула пальцами, прямо вот пока шли. Ничего не изменилось. Эх.

В столовой уже собрались все — и Тереза, и господин Фабиан, и баронесса с сыночком. Двое последних, кажется, пожелали съесть меня, а не обед.

— Явилась, воровка, — прошипела баронесса.

А её сыночек мрачно сверкнул на меня глазами.

— Если я ещё раз услышу хоть одно оскорбление в мой адрес, Эдмонда, вам с сыном немедленно придётся искать себе новое жильё, — отчеканила я и села на предусмотрительно отставленный господином Валераном стул.

Вообще, им и так придётся. Первым делом нужно выяснить о недвижимости — что там у кого и куда можно отселить этих вот родственников. Пускай себе живут отдельно и оттуда злятся на весь белый свет.

Тереза легко улыбнулась, господин Фабиан ухмыльнулся, а господин Валеран легко кивнул мне.

— Будьте добры, подавайте, — кивнула я выстроившимся слугам.

Так, прислуга. Тоже ведь придётся с каждым побеседовать и узнать — кто, что делает, сколько получает и где живёт. Мне уже прямо интересно, как всё это работает и каких расходов требует.

Подавали традиционное — некий суп-пюре, досолить — и вкусно, тушёные овощи, и ещё — открытый пирог с сыром, курицей и грибами, тоже вкусный, мне понравился. Я кивала, благодарила подающих и ещё успевала поддакивать взявшемуся за общую беседу господину Валерану. Он рассказывал городские новости: прибыл корабль с далёкого Востока, полгорода собралось поглазеть на разгрузку, королевский наместник граф Сегюр вернулся в город и должен объявить большой приём с балом, на столичном тракте поймали разбойников.

— Может быть, это те самые разбойники, которые напали на Гаспара и Викторьенн? — всполошилась Тереза.

— Может быть, — согласился господин Валеран. — Вот придёт господин королевский дознаватель, и спросим.

Я при этих словах глянула на молчащих Эдмонду и Симона, но оба они смотрели на меня с такой злостью, что хоть под стол падай. Я, конечно, никуда падать не собиралась и уже была готова поблагодарить всех и подняться, но тут пришёл ещё один слуга.

— Прибыл господин Ренель, королевский дознаватель, желает говорить с госпожой де ла Шуэтт.

— Проводите его в кабинет, — велела я.

Господин Ренель оказался весьма молодым человеком — ненамного старше Викторьенн. Как Симон, наверное, да только выглядел он намного успешнее и увереннее того Симона. Тёмные волосы завязаны атласной лентой в хвост, широкие плечи и тонкую талию облегает не старый камзольчик, но алый жюстокор, такие же алые брюки-кюлоты до колен — о да, это вам не бесприданник, живущий надеждой на какое-то там наследство, а человек, вид которого громко кричит о том, что у него всё хорошо.

— Добрый день, слушаю вас, — кивнула я ему, усаживаясь.

— Здравствуйте, госпожа де ла Шуэтт. Рад видеть, что вы поднялись на ноги, — кивнул дознаватель и хищно улыбнулся.

Увидел добычу?

— Да, мне удалось, благодарю вас. И что же, поймали тех, кто на нас напал?

— Отчего вы так уверены? Вы помните, кто это был?

Я покачала головой.

— Увы, нет, я не помню. Но вот только что мне рассказали, что поймали каких-то разбойников.

— Да, именно — каких-то. И это именно разбойники, то есть люди, которые выходят на дорогу, чтобы разжиться имуществом проезжающих путников. Я же слышал, что у вас ничего не пропало.

О как, ничего, значит, не пропало. А я не слышала. Нужно кого-нибудь расспросить.

Я поняла, что вообще ничего не знаю о нападении. При мне деталей не обсуждали, я совершенно не в курсе — кто ещё был в том экипаже, кроме Викторьенн, Гаспара и секретаря, куда дели кучера, при каких обстоятельствах напали, о чём там ещё спросить-то можно? И кого, главное.

— Валеран сказал, вы отчасти потеряли память. Что последнее вы помните?

А что я помню? Примерно ничего.

— Я узнала всех, кто меня окружает. Моих камеристок, родственников моего мужа, людей, которые служат, то есть служили ему. Господина Валерана, господина Фабиана. Наших слуг. Я понимаю, где я нахожусь, представляю, кто я, но не помню деталей. Бреду на ощупь, в общем. И спасибо тем добрым людям, кто помогает брести, например, руку протягивает и не даёт упасть, — я позволила себе усмешку.

Вообще, книжным попаданкам нередко выдавали память тела — кому во сне, кому просто как в замедленной съёмке, кому — как хранилище, в которое можно было обращаться по мере надобности за деталями. Мне не выдали ничего. Это было… достоверно, реально и нормально, но неудобно.

— Это… хорошая позиция. А вдруг вы сами покусились на супруга? Чтобы оказаться наследницей?

Тьфу ты.

— Раз вы в курсе, что я наследница, то должны быть и в курсе про условия и сопутствующие обстоятельства, — сказала я недобро.

Вообще, господин Гаспар, каким я его уже успела себе представить, мог бы быть и поумнее. В смысле — составить завещание почётче. Потому что и документ дурацкий какой-то, и мне уже готовы предъявить, что в моих интересах было избавиться от мужа.

— Это вы о чём? — вкрадчиво спросил Ренель, не сводя с меня чёрных своих глаз.

— О том, что завещание завязано на того ребёнка, что не родился у меня, знаете вы об этом? — Я тоже умею пристально смотреть.

Бесцеремонно разглядываю кружевное жабо, серебряную брошь на нём, рисунок вышивки на алом сукне, манжеты, кольца на пальцах.

— И отчего же он не родился?

— Расспросите господина Валерана. Я в тот момент ещё не пришла в себя, — качаю я головой и сжимаю губы.

Не знаю, что бы думала Викторьенн, выживи она. Хотела она этого ребёнка, или нет, или, может быть, думала, что порадует мужа долгожданным наследником, или сама была рада без памяти, что наконец станет матерью?

— Хорошо, я непременно последую вашему совету, — кивает он. — А сейчас извольте рассказать, как происходила подготовка к отъезду. Что говорил ваш супруг, с кем он обсуждал маршрут, что он собирался здесь делать, и кто вообще знал о поездке.

— Я думаю, вам нужно задать эти вопросы Терезе. Терезе де Тье, сестре Гаспара. Моей подруге, — говорю спокойно, пускай видит, что я честна и обо всём этом ни сном ни духом.

— Почему именно ей?

— Возможно, мы с ней что-то обсуждали перед поездкой. Возможно, она видела приготовления и знает о них больше моего.

Я уже слышала краем уха, что Тереза и камеристки ехали в другом экипаже, он был впереди, а экипаж, в котором находились Гаспар, Викторьенн и пропавший секретарь Гаспара Жермен, чуть задержался, и напали именно на него.

Ренель смотрел недоверчиво, но я изо всех сил думала о том, что — не знаю. Не помню, не могу сказать. Увы. Знала бы — сказала бы непременно.

— Знаете ли вы, госпожа де ла Шуэтт, где находится секретарь вашего супруга, Луи Жермен?

— Нет, господин Ренель, не знаю, — твёрдо ответила я.

Я и вообще его не знаю и помочь не смогу.

Точно так же я ответила и ещё о двоих, кого тоже не нашли. Кучер и лакей, находившийся на запятках кареты.

— Может быть, нашли тела? Или… их части? — поинтересовалась я.

— Откуда в вашей голове взялась мысль о частях тел? — Он снова впился в меня взглядом.

Откуда-откуда… от верблюда. Но он прав, Викторьенн не журналист, о криминале ничего не знает и никогда не беседовала с теми, кто имеет отношение к теневой стороне жизни. И программ не делала ни с ними, ни с их жертвами.

— Просто подумала, — пожимаю плечами. — Если человека нигде не могут найти в живом виде, то он может где-то оказаться в виде мёртвом. И… тело можно спрятать не только целиком, но и по частям.

— Вообще, вы правы, конечно, — он качает головой, смотрит заинтересованно.

Да, сидит такая блондинка, сама еле живая, и рассуждает о частях тел. Сюр какой-то. Пожимаю плечами — мол, вам виднее.

Но он снова хищно улыбается, и на меня обрушивается град вопросов. Во что были одеты Гаспар, Жермен, кучер и я сама, то есть Викторьенн. Лошади какой масти были запряжены в карету? Какие вещи были у меня с собой? В котором часу в тот день выехали с постоялого двора?

Наверное, он надеялся, что я устану отвечать «не знаю», сорвусь, как-то выдам себя. А я и вправду не знаю, поэтому мне было легко, хоть и надоело уже отвечать одно по одному. Не знаю, не могу сказать, не помню. Вещи — спросите у моих камеристок, Мари и Жанны, они ведь их собирали. Спросите у господина Фабиана, у Терезы, у господина Валерана.

— А почему вы не предлагаете спросить у баронессы Клион, другой сестры вашего покойного супруга? — вкрадчиво поинтересовался Ренель.

— Потому что она с готовностью обвинит меня во всех смертных грехах и ещё в чём-нибудь, — рассмеялась я. — И сын её Симон добавит обвинений.

— Конечно же, безосновательно? — тут же отреагировал он.

— Именно, — кивнула я с улыбкой.

— Хорошо, я приму это к сведению, — он поднялся. — Могу я ещё обратиться к вам по этому делу, госпожа де ла Шуэтт?

— Безусловно, — я слегка наклонила голову. — И я желаю знать, как продвигается расследование. Мой муж погиб, я сама потеряла здоровье и ребёнка, мне кажется, это нельзя так оставлять. Кстати, баронесса Клион и её сын живы и здоровы, если что, на них никто не нападал.

— Вы о чём? — он тут же навострил уши.

— Ни о чём, просто факт. Можно принять его к сведению, — улыбнулась я ему.

Впрочем, он поднялся и откланялся. А я поняла, что очень хочу кофе и с кем-нибудь поговорить обо всём этом.

Если по-честному, мне не нужно было никакого кофе, или как он тут называется — арро, а лечь и полежать. Но, кажется, это железо нужно ковать, пока оно горячо. То есть немедленно.

Заглянула Тереза: мол, как дела? Я улыбнулась ей и попросила найти господина Фабиана и распорядиться об арро для нас троих.

Управляющий нашёлся тут же, и поднос с кухни тоже принесли быстро. Кувшинчик с арро, свежая выпечка — то, что надо.

— Господин Фабиан, заприте, пожалуйста, дверь, чтобы нас не тревожили, — начала я.

— И что же, от подслушивания тоже запереть? — поднял он бровь и достал из верхнего ящика стола статуэтку.

Я пригляделась и увидела фарфоровую собачку в корзинке.

— Запереть, — если можно так сделать, то пускай делает, да ведь?

Господин Фабиан кивнул мне, потрогал что-то в основании статуэтки и поставил её на стол.

— Говорите без опаски, госпожа Викторьенн.

О как, господин Гаспар-то был во всеоружии. Во всём, кроме этого завещания.

— Благодарю, господин Фабиан, вы очень правильно сделали подслушивание невозможным. Я скажу сейчас кое-что, это не должно выйти за пределы кабинета. И если я узнаю, что выйдет, у меня не будет других подозреваемых… кроме вас двоих, — улыбнулась я.

— Я понимаю, — закивала Тереза. — Я никому не скажу. Клянусь! Я не маг, конечно, но обычные люди тоже исполняют, что обещали, если они хорошие люди.

— Я тоже клянусь, — медленно произнёс господин Фабиан.

— Благодарю вас, — кивнула я им обоим. — Понимаете, господин Валеран прав: я почти ничего не помню из своей прежней жизни. Я помню людей, но не помню события. И когда меня начинают спрашивать о том, что было накануне нашего отъезда сюда, я могу только разводить руками.

— Ренель спрашивал? — нахмурился господин Фабиан.

— Да. Несколько раз, всегда задавал вопрос чуть иначе. Но я не смогла ответить ему ничего толкового. И понимаю, что хочу знать сама. Скажите, господин Фабиан, Тереза, что вы знаете о том, почему Гаспар решил поехать в Массилию?

Они переглянулись.

— Он всегда так делает в это время года, — пожал плечами господин Фабиан.

— Он желал обезопасить тебя от дурного воздуха столицы, — сообщила Тереза.

— Дурного воздуха? — не поняла я.

— Конечно. Лето, жара, нечистоты. Король, конечно, распорядился, чтобы убирали и вывозили, но не все же разбежались исполнять, — вздохнула Тереза. — А Гаспар как узнал от господина Валерана, что ты понесла дитя, так и завёлся: скорее уезжать, и возвращаться уже только с ребёнком. Когда он благополучно родится.

— Вот так, значит, — ладно, это можно понять, наверное. — А отчего вдруг завещание? Вообще, как часто Гаспар писал завещания?

Тереза пожала плечами — видимо, с ней никто этих вопросов никогда не обсуждал. А вот господин Фабиан задумался.

— У него было написано завещание, довольно давно, сразу же, после вашей свадьбы, — глянул он на меня. — Не знаю, что он в нём писал, мне не говорил. А написать новое решился, как узнал о том, что всё-таки станет отцом. Он был необыкновенно рад этому событию, говорил, что всё не напрасно, и жизнь его не напрасна, и младший Гаспар займёт своё достойное место на семейном родословном древе.

— А если бы родилась дочь? — не поняла я. — Откуда эта уверенность, что родится сын?

Господин Фабиан вздохнул.

— Понимаете, госпожа Викторьенн, я ведь один раз спросил его в точности так же. А вдруг родится дочь.

— И что он вам сказал?

— Чтобы я не смел каркать, вот он что сказал. Что ребёнок непременно родится, что это будет сын, что он будет здоров и силён и непременно вырастет ему помощником и наследником. Даже и слышать не хотел, что может случиться иначе. Что поделать, господин Гаспар привык добиваться всего, чего желал. И ещё больших богатств, и помощи королевской семьи, и рудники эти серебряные, которые не хотели ему продавать, тоже заполучил. Вот и решил, что и в этом деле господь не оставит его и поможет, так и говорил.

Что тут скажешь? Ничего, только вздохнуть.

— И его не остановили трудности пути? — Нужно же знать.

— Да какие там трудности, каждый год ездили, и всё благополучно было, — отмахнулся господин Фабиан. — Достаточно большой отряд не по зубам разбойникам, на это и расчёт.

— Тогда… что же случилось? Откуда взялись разбойники в этот раз?

— Я был в одном из тех экипажей, что оказались впереди, — покачал головой господин Фабиан, — как и госпожа Тереза. Мы даже не слышали криков и выстрелов, как те, кто ехал следом, ветер был от нас. И напали не на открытом месте, а в лесу. И… всё случилось очень быстро. На месте нападения довольно быстро оказались те из слуг, кто ехал сзади верхами, заглянули внутрь, но господин Гаспар уже не дышал, вы дышали, но лежали без чувств, и у вас была разбита голова, а остальных не нашли.

— Выходит, кто-то готовился тщательно и исполнил задуманное очень точно, — сказала я. — Кому же так мешали Гаспар и я? И… почему меня не застрелили?

— А господин Валеран не сказал? В тебя тоже стреляли, пуля задела плечо, — сообщила Тереза.

Значит, Гаспара сразу насмерть, а в Викторьенн промахнулись, и для гарантии ударили по голове. И она бы тоже не выжила… если бы не я. И… кому-то было очень нужно, чтобы я выжила. У него на голове звериные уши, я помню. И он не сказал, для чего это провернул. Придётся узнать, да?

— И как же нам теперь узнать правду? — спросила я у своих доверенных людей.

Тереза вздохнула и развела руками. Господин Фабиан тоже вздохнул.

— Ренель — опытный дознаватель, даром что молод и выглядит как петух. Он докопается до правды.

— Хорошо бы, — вздохнула я. — Благодарю, что выслушали, друзья. Теперь я немного лучше понимаю, что случилось и что мне делать дальше.

— А что дальше — Палан обещался прийти утром в десятом часу, — усмехнулся господин Фабиан. — А сейчас ступайте уже отдыхать, что ли, на вас лица нет.

Вот и пойду, потому что вправду устала — не передать как. Господин Фабиан выключил собачку и спрятал, и отпер дверь, а Тереза улыбнулась, помогла мне подняться и повела в мои покои. Если что, поужинают без меня.

А завтра займёмся деталями завещания.

Наутро я проснулась бодрой и весёлой, и, кажется, даже какой-то хороший сон видела, но ничего не запомнила. Лежала, соображала, что там было вчера и чем мне грозит и завещание, и совершенно непонятная мне магическая сила — что там только наш врач разглядел? На мой взгляд, ничего не изменилось ни во мне, ни в мире.

С другой стороны, а что я знаю об этой их магии? Да ничего пока, кроме того, что платья можно руками чистить и гладить, и воду греть. Так что — пускай будет, да?

И имущество тоже пускай будет. Послушаем сегодня второго юриста, что скажет. Если работал с господином Гаспаром, должен говорить по делу, а не драть нос, как нотариус Тиссо.

А вот вопрос о покушении на семейство де ла Шуэтт огорчал. Потому что кто бы это ни затеял, он, скорее всего, знает, что Викторьенн осталась жива. И раз этот человек знал детали о путешествии Гаспара — кто в каком экипаже, в какой последовательности едут и когда окажутся в лесу, — то узнает, что, несмотря на отсутствие ребёнка, я приняла наследство. Другое дело, стала бы Викторьенн вникать в дела или положилась бы на господина Фабиана? Я-то стану, и пусть только попробуют помешать, я придумаю, что с ними сделать. А если злоумышленники рассчитывают на характер Викторьенн, то… они немного просчитались, вот.

Я поднялась с постели, отметила, что сегодня это даётся мне легче, чем вчера и позавчера, нашла на приступочке свои комнатные туфли и пошлёпала в умывальную. По дороге нашла в гардеробной Мари и Жанну, обе поклонились низко, Мари пошла со мной, Жанна усвистала за завтраком.

— Который час, Мари? — Кажется, наш первый посетитель придёт в девять, так мне сказали вчера?

— Недавно восемь пробило, рано ещё, спали бы, — Мари подобрала мои волосы и лила тёплую воду на руки.

— Так вот дела, куда уж спать, — отмахнулась я.

— Ну какие там дела, — начала было Мари, а потом уставилась на меня. — Или правду болтают, что вы вместо господина Гаспара теперь будете?

— Буду, — кивнула я, отфыркиваясь, и взяла полотенце — вытереть лицо.

— Куда ж это годится-то, вам бы платьев новых, да на балы, вон, говорят, наместник королевский на следующей неделе бал даёт, вам бы приглашение! Вы ж дама, куда вам по полям да по рудникам ездить!

— Разберёмся, Мари, и с полями, и с балом тоже.

Что говорить, мне хотелось посмотреть на здешний бал. Я видела, как мои бывшие современники создают подобные реконструкции, но тут-то всё самое настоящее, так?

Тем временем Мари заплела мои волосы, приколола сверху кружева и помогла одеться. Застёгивала крючки на поясах юбок, шнуровала спереди лиф.

— Эх, нужно снова Берту звать, пускай лишнее убирает, — платье всё ещё было мне велико.

— Может быть, ушить? Есть у нас портной? — А вдруг?

— Есть Большая Бланш, я спрошу, возьмётся ли она, — кивнула Мари.

Тем временем Жанна принесла завтрак — похожий на вчерашний, и с кофе, со здешним кофе. Хорошо-то как! А пока я ела, пришла Берта и двумя движениями привела мой болтающийся лиф в приличное состояние.

— Бланш? Может быть, и возьмётся, — кивнула она, когда ей изложили дело.

— А почему может не взяться? — не поняла я.

Вообще, я и сама понимаю, что нужно сделать: распустить боковые швы и рельефы и убрать в них лишнее. Но мне ощутимо не до того.

— Да она не шьёт господских платьев, — пожала плечами Берта. — Простые сорочки, да штаны, да жилетки, да дырки штопает, а с тонкими тканями не умеет. А возьмётся ли господин Дешан, здешний портной, я и не знаю, раз бал объявили, то у него, наверное, отбою нет от заказов.

Так, разберёмся. Ещё Терезу спрошу — что тут с приобретением одежды. А пока — вперёд, в кабинет.

Я успела вовремя — только вошла, как появился и господин Фабиан, а следом за ним молодой человек серьёзного вида, в чистейшем белом паричке, синем суконном камзоле и синих кюлотах, чулки его были такими же белоснежными, как и парик, а кожаные туфли украшены бантами. Если и старше Викторьенн, то ненамного.

— Вот, госпожа Викторьенн, извольте видеть — господин Палан-младший, — представил его управляющий.

— Слушаю вас, госпожа де ла Шуэтт, — господин Палан поклонился мне и сел на стул, который я ему указала.

А господин Фабиан достал вчерашнюю собачку в корзинке и установил её на стол. Пускай охраняет, правильно.

— Рада видеть вас, господин Палан. Знаете ли вы уже о завещании моего супруга?

— Да, госпожа де ла Шуэтт. Знаю. Весьма благодарен господину Гаспару, ибо за мой не такой уж большой вклад в его дело он решил вознаградить меня.

— Что ж, значит, давайте разбираться дальше. Потому что я желаю понять — что я могу, чего не могу, что может баронесса Клион, что может барон, её сын, и как нужно поступить, чтобы обезопасить имущество от посягательств. Кстати, господа, — я строго взглянула на них обоих, — я правильно полагаю, что дела у нас в порядке? Или мне следует о чём-то узнать? Чтобы, так сказать, не питать иллюзий?

Оба переглянулись, и что-то там было, такое, неуловимое. Но я уловила — лёгкую нерешительность. Впрочем, оба тут же взглянули на меня.

— Дела в порядке, госпожа Викторьенн, — уверенно произнёс господин Фабиан.

Он старше и опытнее, так? Поэтому… если что, потрясу именно его.

— Это отрадно слышать, — улыбнулась я. — Господин Палан, слушаю вас. Могу ли я как-то обезопасить себя и имущество от притязаний баронессы и её сына?

— Госпожа баронесса непременно будет судиться, но это долгое дело, и у неё нет денег на хорошего поверенного, — улыбнулся мне Палан.

— А у меня?

— А у вас есть, — важно кивнул он. — Вы приняли наследство, значит, мы продолжим работать с вами, как до того работали с вашим супругом. И если понадобится, то отец, конечно же, возьмётся представлять ваши интересы.

— Хорошо, — киваю, — а что там у нас со свидетелями завещания? Что вы знаете о них?

— О его высочестве — то же, что и все, — пожимает он плечами в ответ.

— Откуда он взялся в этом документе, объяснит мне кто-нибудь или нет? Отчего-то я не верю, что господин Гаспар водил с ним такое близкое знакомство, что попросил заверить это самое завещание, и тот не отказал.

— Но Тиссо сказал — его высочество был там же по своим делам, — попытался напомнить мне господин Фабиан.

— А господин Тиссо так высоко летает? — поинтересовалась я. — Вхож к принцам? Или принцы заходят к нему запросто, выпить… арро и узнать, что нового носится в воздухе?

Снова переглядываются, только теперь уже неуверенно. Сами не знают?

— И как вы думаете, что будет, если потребуется подтвердить в суде волю Гаспара? — я внимательно взглянула на обоих.

Они молчали, молчали… потом заговорил господин Палан.

— Что-что, сложно будет. Господин Гаспар зря не взял в свидетели знакомых, которых легко найти. Конечно, отец предпримет всё, что нужно для розысков двух других свидетелей, но принц, боюсь, и не вспомнит, что его просили о такой услуге. Его каждый день просят о множестве дел, да и он вообще военный, а не законник.

— Но должен же знать, что подписывает, нет?

На меня взглянули с ужасом. Я непочтительна?

— До принца далеко, — пожал плечами Фабиан. — А госпожа баронесса у нас здесь.

— Хорошо, тогда можно мне завтра увидеть перечень имущества? Если будет с примерной оценкой — совсем хорошо. И подумаем, можем ли мы умилостивить её чем-нибудь. Предложим немного, но с условием, чтобы думать об остальном забыла, — пояснила я для Палана.

— Думаете, сработает?

— Так это некая синица в руках. Говорят, она лучше, чем журавль в небе, — пожала я плечами. — А откажется — ничего не получит, так ей и нужно сказать.

Не знаю, есть ли у них тут пословица про синицу и журавля, но пускай будет. И я вижу отчётливо, что меня поняли.

— Отдайте ей старый дом в столице, — усмехнулся господин Фабиан.

— Старый? — не сразу сообразила я.

— Да, купленный ещё в годы батюшки господина Гаспара. Правда, он не в самом лучшем виде, но жить можно. А своего дома в столице у барона Клион-сюр-Экс сейчас нет. Вам же останется новый.

— Принимается, — соглашаюсь я сразу же. — Но сначала я всё равно желаю видеть документы на этот дом. Что там — размер, оценка состояния, особенности?

Оба снова уставились на меня совершенно синхронно.

— Что вы имеете в виду, госпожа Викторьенн? — осторожно спросил Палан.

— Ну как, такая, например, бумага, что согласно независимой оценке такого-то и такого-то, недвижимость, именуемая «дом старый», находится там-то, имеет такую-то площадь, два этажа, мансарду и погреб, пол в первом этаже провалился, но не вполне, подлежит ремонту, мансарду обсидели голуби, но можно помыть, а покосившиеся ворота способны исполнять свою функцию, то есть через них можно попасть внутрь, — пояснила я со смехом.

— Отличная идея, госпожа де ла Шуэтт, — поклонился Палан. — Потому что дом хоть и находится в точности в таком состоянии, как вы описали, но расположен в хорошем районе, и стоимость его не самая малая.

— И господин Гаспар держал его как раз как возможный к продаже актив, — пояснил управляющий. — Но сам в нём никогда не жил и не собирался. А вы зря говорите, что не помните, всё вы отлично помните, как я погляжу, — ухмыльнулся он.

Что это — я попала в десяточку, сама того не зная? Вот и хорошо. Вдруг ещё куда попаду?

— Я честно сказала, что помню не всё, — отмахиваюсь. — Но согласна на авантюру с домом.

— Есть документ о приобретении этого дома, — сказал Палан. — Господин Гаспар пару раз при мне доставал его, рассматривал и убирал обратно. Его беспокоило имущество, не приносящее доход, но расставаться с этим имуществом ему тоже было жаль.

— Тогда пускай это имущество послужит нашему всеобщему спокойствию, — усмехнулась я. — Если получится, конечно. И если госпожа баронесса попросит — вежливо попросит, понимаете, да? Я даже и на ремонт ей что-нибудь подкину. На косметический. В смысле, небольшой. На глобальный пускай господин барон ищет деньги.

— Он не справится, — скривился Палан. — О его последних долгах отец уже не желал слушать, господин Гаспар велел ни при каких обстоятельствах за него не ручаться, он и не ручался. Господин барон изволил злиться.

Ага, то есть старший господин Палан в курсе вопроса, отлично. И в курсе особенностей характера господина барона.

— Вот и пускай злится дальше, но — в столичном доме, так, господа? — я оглядела обоих. — Что, второй раунд завтра в это же время, и смотрим, чем мы владеем, верно?

— Верно, — улыбнулся мне Палан.

Прямо расцвёл с этой улыбкой, я даже залюбовалась. Вот и хорошо, люблю, когда мои сотрудники довольны мной и своей работой.

В дверь стукнули: мол, госпожа, обед готов.

— Разделите с нами обед, господин Палан?

Он тут же подскочил и подал мне руку. Господин Фабиан прятал собачку и посмеивался, а мы с юристом важно направились в столовую.