Винтербург. Книжная лавка на углу дома № 8

В том краю, что зовётся Винтербургом, царил ныне вторый месяц зимы — наилютейший и наибеспощаднейший из всех. Студёный ветер, подобно своре незримых гончих, рыскал по щербатым мостовым узким улочкам, хватая на лету и унося в ледяную круговерть рожденные небесами снежинки, дабы те сгинули во мраке.

Город тот был мал числом обитателей своих, и жизнь в нём текла скудно и убого.

Заснеженные улицы тесно обступали дома с хищными, устремлёнными в небо шпилями из почерневшего железа — они взрезали низкое зимнее небо, точно копья забытой армии. Окна стрельчатой формы, неестественно вытянутые вверх, таращились на прохожего пустыми глазницами, и в этом взгляде чудилось нечто мертвецкое, нечеловеческое. Массивные двери тонули в глубоких перспективах порталов, заострённых кверху, словно входы в склепы, и каждый такой проём манил и отталкивал одновременно, обещая за порогом либо покой, либо неведомый ужас.

Каждый камень здесь, каждая кованая деталь шептали о веках, давно канувших в Лету. Винтербург и впрямь казался одним из древнейших городов этого забытого богами мирка — местом, где время если и течёт, то совсем иначе, тягуче и вязко, как застывающий на морозе дёготь.

Живую душу здесь можно встретить лишь дважды в сутки: на рассвете, когда город только продрает глаза, и в глухих сумерках, когда тени выползают из укрытий и становятся почти осязаемыми. В это время обыватели торопливо перебегают от дверей к дверям — одни спешат на смену, другие, наоборот, возвращаются под защиту тёплых стен, стараясь не задерживаться взглядом на каменных изваяниях, что сторожат их с карнизов и фронтонов. Слишком уж пристально глядят эти горгульи, слишком много веков в их выветренных лицах. Во все же прочие часы улицы Винтербурга безжизненны и пустынны, словно вымерли после морового поветрия. Лишь самые отчаянные, повинуясь жестокой необходимости, решаются высунуть нос из тёплого, уютного чрева дома, дабы поспешить в лавку за скудным провиантом.

Ныне город неуклонно, год за годом, обращается в огромный, безмолвный музей забытый, оставленный на милость вьюг и равнодушия, никому более не нужный. Число жителей тает с каждым годом. Люди попросту покидают свои ветхие очаги, навсегда затворяя за собою тяжёлые двери и оставляя на фасадах лишь насмешливые дощечки с надписью «Продаётся» да сиротливые цифры телефонных номеров, которым никто никогда не позвонит.

Мира родилась и выросла в городе, который никогда не знал лета. Так же как она никогда не знала материнской или отцовской любви. Здесь не сменялись времена года, только зима перетекала в ещё более лютую зиму, и этот круговорот холода казался таким же вечным и незыблемым, как сама жизнь. А может, и самим её отсутствием.

Совсем недавно она покинула стены закрытой Винтербургской школы, где прошло всё её детство. Маленькая Мира с любопытными голубыми глазами подолгу глядела на других детей, тех немногих счастливчиков, кого по выходным отпускали домой. К живым людям, связанным с ними кровными узами. Отпускали только отличников и тех, чьи родичи ещё числились среди живых, но по тем или иным причинам не могли или не желали заниматься воспитанием отпрысков в полную силу. Остальные же никогда не покидали школьных стен. И потому для них, как и для Миры, Винтербург за пределами знакомого высокого каменного забора оставался мифом, городом-легендой. Они не знали, как выглядит рыночная площадь, не видели домов, где в очагах день и ночь горит огонь, не представляли, что такое свободная жизнь.

Мира испытывала глухую, почти животную радость от того, что Винтербургская «тюрьма» осталась позади. Что больше никогда не увидит чёрствых преподавателей, таких же холодных, как сам этот город.

После выпуска Мира потратила долгие холодные месяцы на поиски работы. Месяцы эти тянулись один за другим, серые и безнадёжные, как бесконечная череда похоронных процессий. Винтербург не щедрился на вакансии — город засыпал, таял на глазах под тяжестью высоких сугробов, съёживался, уходил в себя, как старик, чувствующий приближение конца. Магазины закрывались один за другим, ставни на окнах не открывались годами, и только ветер гулял по рыночной площади, вздымая снежную пыль над пустыми ларьками.

Наконец Мира устроилась в старую книжную лавку, что располагалась на углу её дома. Дом № 8 стоял на окраине, такой же молчаливый и заброшенный, как и всё в этом городе. Истинные его хозяева покинули Винтербург несколько лет назад. Уехали туда, где, возможно, существовали другие времена года, где деревья меняли цвет, а небо не вечно давило свинцовой тяжестью.

Странным образом дом не был разграблен. Никто не вынес мебель, не сорвал половицы в поисках спрятанных ценностей, и не разбил окон в приступе вандализма. Дом просто спал мёртвым, глубоким сном, укутанный снаружи серебристым саваном снега, а внутри бледной кисеёй паутины, что свисала с люстр, как траурный флёр.

Мира поселилась в этой квартирке сразу же после выпуска. В один из бесконечных вечеров, когда ветер выл особенно жутко, а температура упала настолько, что стёкла в доме покрылись причудливыми ледяными узорами, напоминающие чьи-то костлявые пальцы. Она просто открыла дверь, и та поддалась со старческим скрипом, будто дом вздохнул, принимая новую жиличку.

Никто в городе не задавал вопросов. Никто не стучал в дверь с требованием объяснить, по какому праву сиротка заняла чужое место. Никого не волновало, что в окнах квартиры на втором этаже теперь по вечерам мерцает тёплый оранжевый свет, а из трубы, что десятилетиями зияла чёрной пустотой, вдруг потянулись к небу серые клубы дыма. Винтербургу было всё равно. Винтербург принимал любую жизнь, потому что сам давно уже был мёртв, а мёртвые не возражают против соседей.

Зима.

Ледяной ветер острыми иглами впивается в лёгкие, едва лишь осмеливаешься сделать вдох за порогом. Огромные сугробы перегораживают улицы, словно сам город возводит баррикады против редких прохожих. Вечный снегопад застилает глаза пеленой, в которой тонут очертания домов, шпилей, запертых ставней. Низкая минусовая температура превращает Винтербург в гигантскую морозильную камеру, где время застыло вместе с водой в трубах и кровью в жилах.

Дороги пустуют. Лошадиных повозок почти не осталось — разве что самая отчаянная упряжка проскрипит полозьями по замёрзшей колее, да и та спешит скрыться в тёплой конюшне, пока животные не превратились в ледяные изваяния. Город ждёт. Чего — никто не знает. Может быть, весны, которая никогда не наступит. Может быть, смерти, которая уже давно здесь хозяйка.

А в доме № 8 на втором этаже горит очаг. И девочка по имени Мира сидит у огня, читает книгу, под музыкальное сопровождение ветра за стеной.