Владыкины

Эту часть города Арсений знал плохо. Слепленные между собой, разновеликие, с обрушившейся штукатуркой доходные дома, кое-как разъезжающиеся на узкой улочке кареты, громко смеющиеся или ругающиеся за грязными окнами люди, запах готовящейся еды. Совсем не то, к чему он привык!

Но даже сквозь эту какофонию «ароматов» мужчина чувствовал, что идет в нужном направлении. Можно было назвать это притяжением, а на деле – животная необходимость получить искомое.

Уверенно остановившись перед тонкой, пробитой кем-то в нескольких местах деревянной дверью, он брезгливо взялся за железную ручку, покрытую слоем многолетней грязи и в голове еще больше прояснилось – он идёт по верному пути.

Больше полугода он боялся признать, что всё закончено. И вот ровно час назад почувствовал то, от чего уже отвык – она его звала!

Дверь оказалась приоткрытой. Арсений толкнул ее, сделал шаг внутрь, замер и прислушался. Пахнуло из комнаты дешевым чаем, грязными телами, и… травами! Будто с летнего луга принесли в этот грязный дом щедрую охапку и заварили в большом, закопчённом над костром чайнике.  

Не видя вокруг себя ни обстановки, ни людей, Арсений быстро пересёк коридор и толкнул последнюю дверь.

— Т-ты? – удивленно спросил он замерев. Человек со стороны решил бы, что мужчина в дорогом костюме хотел видеть на месте улыбающейся девушки совсем не её.

— Все никак не привыкнешь? – её звонкий голос и улыбка были ему знакомы, безусловно…

— Ксе-ения, Ксения!  – он бросился обнимать, почувствовав в ней сестру, которую уже не надеялся увидеть.

— Погоди, мне нужна всего неделя! Моя неделя! – она отстранилась, и Арсений увидел в руке девушки стеклянный стакан.

— Не злись, братец. Так надо! – она залпом выпила всё содержимое, бросила стакан на кровать, и только тогда сама обняла его: прижала с такой силой, что он задохнулся в знакомом и одновременно чужом запахе.

Он не мог проронить и слова. Ровно до того момента, когда девушка начала оседать в его руках. Пытался докричаться, потом принялся бить по щекам, но девушка или крепко спала, или была без сознания.

Вдруг то самое ощущение, от которого он уже отвык, по которому, конечно же, не скучал, навалилось пеленой, и в глазах начало темнеть.

— Ксения, не смей! Не смей! – вслух он успел произнести только ее имя.

 Все, что он безмолвно кричал не услышал бы даже вошедший в комнату старик – выпивоха, которому ровно час назад девка, лежащая сейчас на кровати, дала купюру, чтобы побыть в комнате пару часов.

— Ты её убил? – буднично спросил старик, обращаясь к лежащему на полу и корчащемуся, словно от удара под дых мужчине.

— Уходи, жива она. Поспит немного. Закрой дверь! – рычали с пола. – Денег ещё дам. Комнату не трогай. Замок есть?

— Есть! – прошептал дед.

— Оставь на ручке. Десять купюр с меня! – голос лежащего на полу мужчины в дорогом костюме приходил в норму.

— Сделаю в лучшем виде! И бельё могу достать чистое, если надо! – уже из-за закрытой двери и бодрее прежнего не унимался дед.

Через полчаса мужчина встал, почистил костюм, укрыл лежащую на кровати девушку одеялом, забрал с кровати большой, и ощутимо тяжелый узел, и вышел из дома, закрыв комнату на замок. У него было целых три часа на одно дело, и всего неделя на второе!

Девятнадцатью годами ранее…

Татьяна металась по свой комнате, часто дыша и косясь на дверь, за которой голос мужа начал меняться уже со спокойного, уверенного и любящего на резкий.

«Не начнут же двери ломать?» - пронеслось в её голове.

— Татьяна, милая, это уже не смешно. Вторые сутки…

— Уходите, прошу. Всё хорошо, Павел! Мне нужно некоторое время… я сама выйду к вам, - дрожащим голосом ответила Татьяна и бросила взгляд на детскую зыбку в белоснежном убранстве.

— Я дам тебе ещё часок, хорошо? С Арсением всё в порядке? – голос мужа тоже чуть дрогнул, когда он произнес имя сына.

— Да, он спит, - Татьяна села возле колыбели и уставилась на младенца. – Клянусь, с ним всё хорошо!

За дверью стало тихо, но она была уверена: муж не ушел.

— Таких ведь сразу забирают, Танюша. Таких в домах родителей оставить никак нельзя! Императорский указ, - скрипучий голос старой няни разорвал наконец-то случившуюся тишину.

— Я знаю, нянюшка, знаю! – прошептала Татьяна, и слёзы застлали глаза.

Татьяна выросла в хорошей семье: древний род, отец — военный генерал, у матушки личный театр. А дядя был знаком с  прежней императрицей Ольгой. Усадьба на Главном проспекте, летняя резиденция в часе езды от города. В усадьбе пруд. И немыслимое количество подруг, желающих быть ближе к девушке из такой-то семьи.

Мужа, как обычно это делается, выбрала семья. Но Павел был ей мил: статный, хорошо сложённый, он умел вести беседу так лаконично, но в то же время так интересно, что не надоедал во время ухаживания. И не надоел за год брака. Полюбился даже, прикипелся, прирос, а точнее, дополнил её, насколько это было возможно.

Первенца ждали все. Татьяне угождал и муж, и домашние, и ближайшие родственники. А она надеялась, что это будет сын. Потому что брат её мужа Константин обещал взять мальчика к себе на службу.

А он не кто-нибудь, а личный секретарь Императора! Вот где крылась вся выгода её отца – отдать дочь в семью, где доступ к Его Величеству открывается без каких-либо условий. И место это передаётся по семейной ветви Владыкиных настолько давно, что генеалогическое древо начинается в самых зачатках феодализма.

Родила Татьяна легко. И недоумевала от россказней про сложные роды, а то и смерти в них. Её схватки продлились минут сорок. Дремала часто, а потом, в момент, когда доктор объявил звать отца, и начались потуги.

При ней ежеминутно была сестра мужа Екатерина. Они с Константином двойняшки, и Татьяна побаивалась, что такое может повториться и с её первенцами. Но Бог миловал, подарив сына.

Екатерина, как и её брат, бывали в Екатеринбурге редко, но золовка, словно зная, что сноха вот-вот родит, прибыла накануне вечером. А ночью всё и началось. Константин приехать не смог, но Татьяна прекрасно понимала: сам личный секретарь Императора!

Пробыла в их доме Екатерина неделю, да она и раньше на большее время никогда не приезжала: была меценатом, много времени уделяла детским домам, которые призревала с юных лет. Замужем не была, поскольку всю себя отдала богоугодному делу.

Муж, занятый почти всё время работой, начал чаще появляться дома, много времени уделял сыну, отмечал, что мальчик «умненький», не по возрасту смышлёный. Татьяна таяла от его внимания, от любви к ней и мальчику, как масло возле печи.

В доме Владыкиных царил мир и упокоение. И это отмечали все гости, коих в доме бывало достаточно.

Всё настроилось в доме с младенцем, потекло своим чередом ровно до года. Тут то и случилось страшное. Как раз перед приёмом, который назначили в честь годовщины первого наследника известного рода.

Нянюшка Афанасия, старая, но до сих пор не согбенная, качавшая в люльке ещё мать Татьяны, а потом и её саму, была главной няней. Допускала к младенцу только ещё одну девушку лет семнадцати, выросшую в особняке, сиротку Ольгу.

Муж настоял, чтобы кормила младенца Татьяна, да она и не против была: с первого дня, как Екатерина подала ей кричащий комочек и помогла приложить к груди, будто счастье в неё вливалось при каждом кормлении. Такой любви, такого обожания и такого чистого света внутри она не испытывала до этого самого момента.

И вот накануне днём, когда, искупав мальчика, мать уложила его в полотенце, вытирала и творила молитовку, он замер, заворочался, а потом и вовсе перевернулся на живот и громко заплакал.

Татьяна, не понимая, что случилось с сыном, подхватила его, прижала к себе, засуетилась. Хотела уже было кричать, чтобы врача звали, но сынок в полотенце, зажатый в руках, затих и даже вдруг засмеялся.

Татьяна выдохнула облегченно, положила на кровать и, развернув, качнулась, а потом осела на пол.

Афанасия кинулась к ней с водой, напоила, не понимая, что приключилось сначала с ребенком, а потом с её любимицей. Сама глянула на дитя, барахтающееся в мягком полотенце, и, схватившись за сердце, опустилась рядом с Татьяной.

На огромной, почти царского размера кровати, в белоснежном махровом полотенце, играя своею ножкой, смеялась девочка.

Дверь Павел Ильич сломал самолично. Как только услышал за ней вой. Выли так, словно в доме покойник. И он даже не различил, кто именно издаёт этот протяжный, выкованный крайним горем, исходящий из самых глубин ужаса человеческого вой.

Павел Ильич кинул взгляд на кулёк в руках сидящей на кровати заплаканной жены. В нём весело сучил ручками и ножками его сын. Выдохнул Павел так, будто самое страшное обошлось. Обошлось совсем неожиданно.

— Расскажи, Татьяна, - хриплым, будто сорванным визгом или криком голосом приказала нянька. Она сидела в углу комнаты.

— Мне кто-то объяснит? – Павел смотрел то на одну, то на другую. — Вставайте, комната закрыта второй день, холодно здесь. Идём в гостиную. Там камин развели. Должен Константин приехать заранее. А через пару дней и Екатерина сможет нас навестить, - он осторожно, словно боясь напугать жену, положил руку на её плечо, потом приподнял и повёл к двери.

Нянька шла за ними неслышной, чуть заметной тенью.

Перед камином Павел забрал у жены свёрток, передал няньке и попросил его укачать. Жена принялась хвататься за пелёнки, и Павел указал няне присесть здесь же рядом, чтобы Татьяна видела её.

— Говори, милая, – муж сел рядом на диванчике и с болью в сердце наблюдал, как его любимая женщина в кровь продавила себе ногтями руку. 

Он мог бы сказать, что всё хорошо, всё правильно, но не имел на это права: она должна была дождаться положенного времени. И должна была при этом не сойти с ума.

И такое уже было в их семье. Стоящий у камина дворецкий мог многое рассказать, коли это было бы позволено.

— Там… там… - женщина только переставала реветь, как начинала снова, потом бросала взгляд на сильно постаревшую за последний день няньку, словно искала поддержки. Но та качала головой. Это означало, что ей не показалось. Это означало, что все увиденное ею видела и няня. А значило это, что жизнь её закончена. А как узнает муж, то и его, вероятно, тоже. Если он и правда так любил сына, как говорил.

— Говори! – закричал Павел, Таньяна вздрогнула, а напуганный младенец заплакал.

— У нас его заберут. Он … он…

— Перевёртыш ваш сынок, господин министр! – выпалила за Татьяну нянька. Младенец притих с последними её словами, будто понял, что речь о нём.

В комнате повисла такая тишина, что разгорающиеся в камине дрова защёлкали, как орудия. А тяга в трубе переросла в вой, будто по трубе этой ползла нечисть, услышавшая слова старухи, и теперь торопилась залезть в дом и забрать ненужного ребёнка.

— Он не перевёртыш! – уверенный тон Павла заставил Татьяну поднять голову и посмотреть на него с надеждой. Её муж – один из важнейших людей в России, а его брат настолько близок к Его Величеству, что ближе только исподнее. Она задышала часто, слёзы высохли.

— Павел… ты сможешь замять… это…

— Не смей даже намекать на то, что мне придётся участвовать в обмане! Он не перевёртыш, Татьяна! – Павел перебил супругу и свёл брови. Потом бросил взгляд на безучастно наблюдающего сцену дворецкого. — Он Владыкин. Тебе с этим жить и тебе это всегда скрывать. Полностью всё расскажу, когда приедет Костя. Если ты перенесёшь всё, останешься при доме и при сыне. Если же не справишься…

— Справлюсь, перенесу! Я всё перенесу, только знать должна, что он жить будет! С нами будет жить, со мной! – Татьяна подскочила с дивана и бросилась на грудь мужу. Схватив его лицо своими окровавленными ладонями, она целовала то одну его щеку, то вторую, потом принималась целовать в губы и снова переходила на щёки.

Он не отнимал её от себя, хоть не принято такое при слугах. Но в нём жила надежда, что это не последние минуты, когда он видит её в здравом уме и трезвом рассудке. Хотя… не больно-то это уже и походило на рассудок. Но решить это должен только его брат. А донести до супруги всю тайну должна его сестра.

После этого в усадьбу прибыл доктор, и Татьяна с няней, получив по инъекции успокоительного, были уложены в постель. Павел забрал сына в свою спальню, впервые закрыл дверь изнутри на ключ и позвонил Косте.

— Началось? – брат на другой стороне провода по первым словам приветствия понял, что случилось в доме.

— Да… Ты можешь прибыть раньше? – с мольбой спросил Павел.

— Как только доложу Императору. Паша, как только смогу! – Константин отвечал мягко, обнадёживающе, и Павел, наконец, выдохнул и расслабился.

— Как она?

— Мне кажется, очень плохо, но готова скрывать всё. Они с няней решили, что…

— Перевёртыш? – в интонации брата появился смешок.

— Да, а потом…

— Это хорошо, Паша. Это очень хорошо. Она уже решила для себя, смирилась даже с перевёртышем. Я прямо сейчас пойду к Императору. Держись и не выпускай Сеню из вида. Держи при себе! – даже не порекомендовал, а приказал брат.

— Уже забрал. Василий усилил охрану дома. Всё, как ты приказал и научил! – уверил брата Павел и посмотрел на спящего младенца.

***

Екатерина в свои сорок с лишним лет выглядела молодо: каштановые волосы без намёка на седину, чуть вздёрнутый носик, чёткий овал лица. Все движения её были полны грации. Она редко бывала в их доме, но Татьяна всегда рада была неболтливой, рассудительной и внимательной сестре мужа.

Сейчас Татьяна рассматривала гостью, наклонившуюся над колыбелью Сенечки.

Константин отбыл, как всегда, не предупредив, рано утром. Но к обеду за столом у них уже была эта царственная женщина с золотистыми глазами.

— Тяжелый разговор будет, Танюша, - гостья улыбалась, как доктор, который должен был озвучить смертельный диагноз.

Она отошла, наконец, от колыбели и уселась рядом с Татьяной на диван.

— Я второй день места себе не нахожу. Глаз дергается, сна нет: за сына боюсь. Но Павел мне обещал, что не навредит ему. И никто не навредит, - с нажимом на «никто» ответила Татьяна.

— Не навредят, милая, - гостья положила свою руку на ладонь Татьяны, и та вдруг почувствовала лёгкость. Видимо, именно поддержка ей и была нужна.

— Я начну рассказывать, а ты слушай, вникай. Но знаю, что придётся смиряться, придётся сживаться с этим. Ты готова? – уточнила Екатерина и пересела в кресло напротив. – Арсений спать будет сейчас пару часов. Он нас не прервёт, - уверенно добавила она.

— Говори! – выдохнув, ответила хозяйка дома.

— У нас очень необычная семья, Танюша. Даже особенная. И очень важная для… для всей империи важная! Началось это еще со времён боярства. Я эту историю знаю от истоков, но это долго. Буду рассказывать пока необходимое. Самое важное.

— Хорошо, Катюша, как скажешь! – Татьяна не знала, чего ожидать от их беседы.

— В каждом поколении в нашей семье рождается двойня, как мы с Костей. Могут быть ещё дети и, как правило, всегда есть. Это впервые, чтобы в семье, как мы с братьями, только трое. Обычно пятеро и больше детей. Ну, надеюсь, вы всё это исправите. А вот Арсений… мог быть и один. Но… он не один. Их двое, Танюша, - Екатерина сидела на самом краешке кресла с прямой спиной, красивым наклоном плеча, а вот руки её словно места не находили.

— К-как… к-как двое? – Татьяна попыталась сглотнуть, но во рту пересохло. Собеседница заметила это и указала на чашку чая, стоящую на кофейном столике из малахита.

— Двое. Ты ведь увидела девочку? Оно как раз после года и проявляется, милая. Но это нормально. Они жить будут в одном теле. Три недели Арсений, а четвертая неделя – её. Да, я знаю, о чём ты хочешь спросить, - Екатерина опустила глаза, подумала, прикусив губу, а потом продолжила: - Тело тоже будет меняться. Всю жизнь.

— Но… - только и смогла произнести Татьяна.

— Ты же никогда не видела нас с Костей вместе, правильно? Потому что и мы с ним такие вот… как твой сын. Я должна за неделю тебе всё рассказать, помочь со всем справиться. Девочку мы привезли уже. Отказница. Болезненная.

— З-зачем? – Татьяна часто моргала и трогала лицо руками, словно проверяя, на месте ли оно.

— Твоей дочери нужно жить где-то три недели. А Арсению на неделю можно и здесь подыскать мальчишку. Придётся тебе в итоге жить с тремя детьми. Но ты привыкнешь. Всё поймешь со временем…

— Но зачем? Как это? Кому это надо? – Татьяна расстегнула верхнюю пуговицу на белоснежной шёлковой блузе. Екатерина не тронулась с места. Ей хотелось обнять, пожалеть, переждать какое-то время, чтобы не выливать на сноху столько нового. Но нужно было, чтобы Татьяна сама справилась с этим.

— Кому это надо, ты узнаешь позднее. Сейчас тебя надо научить ловить их в чужих телах. Пока они говорить не начали, это легко, - голос Екатерины зазвенел, когда она засмеялась. - Если рядом будет младенец, в него и переселится. Потому что бессловесное существо.

— А если в кошку? – Татьяна вытаращила глаза и замерла.

— Нет. Только в человека. Но нужно следить, чтобы больше детей в доме не было. А лучше во всей усадьбе! Но тебе нечего бояться. Ваш Василий…

— Василий? Дворецкий? – перебила рассказчица Екатерину.

— Да, ваш дворецкий… м-мм, не совсем простой человек. Он из тех, кто чувствует перемещение. Он может отыскать вашего ребенка. Обоих детей. Но об этом позже, потому что пока они не начали ходить, бегать, это не столь важно. Сейчас ты должна следить, чтобы в детской было трое детей.

— Но как? Как я объясню второго ребенка? Или, - Татьяна резко встала и принялась ходить по комнате. Каждый раз, оказываясь возле колыбели, накрытой белоснежным покрывалом, замирала, - или нам придётся скрывать девочку?

— Нет. Вы можете объявить о ней. Если пустить слушок, что родилась двойня, а девчушка родилась слабой, и вы не хотели заявлять о ней… а сейчас, когда девочка поправилась…

— Но ты сказала: она только неделю будет. Ч-чёрт! У меня голова кругом. И мутит так, словно напилась воды в жару, - Татьяна положила руку на вздымающуюся грудь и с мольбой посмотрела на Екатерину. Казалось, она умоляет её сказать, что всё это неправда.

— Пока её роль будет играть привезённая мной девочка. Потом же, когда она начнёт учиться, они будут относительно похожи. Но в университете не придадут значения переменам в её внешности.

— Но… как? Почему?

— Потому что в этом университете учатся только вот такие… необыкновенные дети, Танюша.

— Все они… как наш Арсений? Тоже…

— Нет. Таких больше нет. Только Владыкины. Но и об этом мы поговорим позже. Сейчас тебе достаточно того, что ты знаешь. Я побуду тут неделю, помогу и на деле всё покажу. Ты привыкнешь. И ты справишься, дорогая моя, - уверившись, что молодая мама сама крепится, не сдаётся, и разум её всё так же светел, Екатерина встала, подошла к Татьяне и обняла её.

Татьяна обмякла, будто подрезали в ней какой-то невидимый стержень, державший её, но в то же время причинявший боль. Она мягко опустилась на диван, чувствуя лёгкость, уверенность и такое количество силы, каких не ощущала никогда раньше.

Разве что в моменты, когда кормила сына. Но это были лишь вспышки, секундные озарения. А объятия Екатерины творили чудеса.

— Что ты со мной сделала? Почему мне так хорошо и легко после…

— Я немного поправила твоё здоровье, дала тебе сил. Ты чувствуешь это от сына? – не отпуская ладонь снохи, спросила гостья.

— Да, но…

— Пока у него силёнок маловато, понятно. Разницу ты увидишь после десяти лет. А в пятнадцать она станет почти такой же мощной , как моя, - Екатерина смотрела на мать очередных «из рода Владыкиных». Она не спешила рассказать ей всего. Для принятия сказанного нужно было время. И этого было достаточно. Остальное она узнает позже. И Екатерина надеялась, что к тому времени у неё будут ещё дети. Как минимум двое.

— Я назову её Ксенией! – задумчиво, но уверенно произнесла Татьяна и, закрыв глаза, глубоко вдохнула. Впервые за эти страшные дни она снова почувствовала счастье и покой.

Тёплый весенний свет скользнул по подушке и коснулся лица девушки. Ресницы её затрепетали, и недовольная гримаса смешно исказила правильные черты.

— Новый день – новая жизнь! – прошептала она как можно восторженнее привычные слова, которым научила тётушка Екатерина.

Ксения не понимала, зачем их нужно было произносить до того, как сознание полностью освободится ото сна, но она делала это каждое утро. Так было нужно.

Она открыла глаза и, заметив, что шторы раздвинуты, что-то прошипела, вспоминая нехорошими словами горничную, которая снова пробралась в её комнату до рассвета. Правил в их семье было столько, что когда-то ей казалось: запомнить всё просто невозможно. Но принято было не заучивать, а запоминать на практике.

Поэтому часто семья собиралась, чтобы обсудить очередную оплошность Ксении, а реже – Арсения. Их не ругали, не наказывали, но давали понять, что совершённая ошибка может стоить жизни как им, так и их родителям. А позже, когда появились младшие брат и сестра, то мать вспоминала и их.

Повторять ошибки не хотелось, поскольку одно дело рисковать собой, а совсем другое – жизнью милых карапузов и родителей.

— Ещё два дня, – напомнила она себе и откинула одеяло.

Каштановые волосы вились дурацкими завитушками, пушились, никак не хотели укладываться в гладкую причёску. Волосы раздражали её даже больше, чем дворецкий Василий. Тот оказывался за спиной в самый неожиданный момент. Когда вчера она с трудом успела домой к положенному времени, он уже ждал её на дорожке возле ворот.

Ксения обвела взглядом комнату и нахмурилась: комната была слишком детской для восемнадцатилетней девушки. Она поражалась, что мысли о житейском приходили только по утрам, словно какая-то незримая женская часть именно в это время суток активизировалась. Утром Ксения была похожа на мать: сведённые брови, крепко сомкнутые губы, цепкий взгляд янтарных глаз, сосредоточенность на мелочах.

Утренняя Ксения заканчивалась после завтрака, когда  отец, тихо переговариваясь с Сеней, вводил его в курс дел на работе. Она превращалась в слух, во внимание, она растворялась в их голосах, пытаясь отстраниться от гомона младших брата и сестры.

В столовой сегодня было особенно шумно: тринадцати и четырнадцатилетний подростки спорили о музыкальных предпочтениях. Место Ксении было как раз между ними. На этом же краю стола сидела мама. А вот Арсений с отцом всегда завтракали и ужинали на другом конце.

Небольшая, но уютная столовая всегда казалась ей семейным островком, где нет места обидам и склокам.  Слуги выходили, как только накрывали стол. Их было так мало, что Ксения, впервые побывав ещё малышкой в другом доме, решила, что с её домом что-то не так.

Слуги в доме Владыкиных казались невидимками. Исключением был лишь Василий – высокий, крепкий, гладко причёсанный, с нейтральным выражением лица сероглазый дворецкий.

Ксения только после пятнадцати лет поняла, что он не меняется ни капли все эти годы. А когда решила поговорить об этом с братом, тот, как всегда, надменно хмыкнул и велел не лезть в «эти дела».

— У тебя сегодня танцы, и ты не забудешь о них, как в прошлый раз, верно? – голос матери вывел Ксению из задумчивости, которой она камуфлировала подслушивание разговора за другим концом стола.

— Нет, мамочка, я не забуду. Могу пропустить специально, поскольку мне это малоинтересно, но забыть – нет, – Ксения улыбнулась матери и поняла, что нить беседы отца и брата потеряна.

— Почему я не могу учиться там же, где Сеня? – недовольный Михаил нехотя жевал кашу. Он, как и Варвара, в отличие от старших, был похож на мать: тот же овал лица, тот же прямой нос, надменный изгиб губ.

А вот Сеня с Ксеней, как их называли дома, были почти точной копией отца. Волнистые волосы, донимавшие обоих, особенно сейчас: во  время моды на гладкие, переливающиеся в укладке. Чуть вздёрнутые носы, чётко очерченные губы, скулы, глубокие впадинки над верхней губой, чуть острые подбородки.

— Потому что так нужно, – отвечала мать, и так менялась в лице после подобных вопросов, что желание спрашивать о подобном отпадало начисто.

Варваре зимой исполнилось четырнадцать, и она уже начинала превращаться в девушку. Некоторая полнота, «сдобность» девчушки вдруг оказалась кстати: черты лица и тела будто таяли там, где нужно, а где необходимо было остаться этой самой мягкости закреплялись.

Ксения же была длинноногим оленёнком с крупными коленями до шестнадцати лет. Но её это совсем не беспокоило, хоть и замечала разницу между собой и сверстницами.  Тело её не беспокоило вообще.

Потому что, в отличие от остальных, у неё не было своего тела.

Сейчас, за завтраком она сидела в теле той самой девочки, которую когда-то привезла в их дом Екатерина. Болезненная, выжившая только потому, что находилась в руках Владыкиной, она была подложена в кроватку к Арсению. И уже через пару дней смеялась и вставала на колени, пытаясь подняться еще и на ножки, как мальчишка – сосед по манежу.

Двадцать один день Ксения жила в этом теле, считала своим, но понимала, что та испуганная, мало что-то понимающая девчушка, высвобождающаяся на семь дней – истинная его хозяйка. Она начинала болеть уже на шестой день, поскольку жизненные силы её полностью зависели от Ксении.

Было ли у неё своё имя? Никто не знал. Её называли Ксенией, берегли, лелеяли, как дорогое жильё, как временное пристанище, оболочку для дочери. Но она этого попросту не понимала, считая, что она на самом деле полноценный член семьи. Только вот… думала, что есть у неё помимо младших лишь старшая сестра. Миша с Варей знали эту тайну. Но как только они начали даже не говорить, а лопотать, Константин, их великолепный, известный на всю Империю дядюшка, привёз с собой странного мужчину. Они заперлись с погодками в комнате на каких-то пару часов. И теперь Михаил и Варвара попросту не могли и рта раскрыть, как только речь заходила о старших детях Владыкиных, о том, что творится в доме. Эта странность жила в их головах, обсуждалась с матерью и отцом. Но не на улице!

По периметру их дома словно стояла какая-то защита, и охраняла она некий пояс вседозволенности внутри. Но только они выходили за порог, язык переставал слушаться, если речь заходила о семье. Они могли говорить о матери, отце, о брате и сестре, но только в общих чертах. Тайна держалась крепко.

Это же чувствовали все немногочисленные слуги. Но всех, кто не был приближен к этому дому, такое поведение их обитателей нисколько не удивляло: дом самого Министра Тайной Канцелярии был сам по себе местом, где жила тайна.

— Дети, у каждого из вас сегодня много уроков, много дел. Позвольте пожелать вам удачного дня. Вечером я хочу узнать от вас всё, чему вы научились, – голос отца моментально пресекал все разговоры, и в столовой воцарялась полная тишина.

— Спасибо, отец! Тебе тоже хорошего дня, – Михаил улыбнулся главному мужчине в семье и ускорился с завтраком. Здесь принято было доедать завтрак до чистых тарелок.

Обедать Владыкины могли кто где, а то и вовсе не успеть. Ужинали дома также всей семьей, если у главы семейства не появится каких-то важных дел или встреч. А вот завтракать просто обязаны были вместе.

— Я провожу вас до школы, – Сеня посмотрел на брата и сестёр так же, как это делал отец, и Ксения закатила глаза. – Что на этот раз не так, Ксеня?

— Прекрати себя вести, как аристократ из девятнадцатого века. Ты выглядишь смешно. Тебе восемнадцать, а выражение лица пытаешься такое смастерить, будто все шестьдесят, – не смогла промолчать Ксения.

Отца смешили их пикировки. Это было нормально. Он сам вырос рядом с такими вот братом и сестрой. Правда, Екатерина была несколько скромнее и при родителях себе подобного позволить не смела. Но сейчас и время было совсем другое.

— А ты оставь уже попытки казаться обычной девчонкой, Ксень. И прекрати подслушивать наши разговоры. Дела Тайной Канцелярии тебя не касаются, – Сеня манерно вытер рот салфеткой, склонил голову в сторону отца и матери, чем вызвал очередную ухмылочку Ксении.

Чёрный костюм и чёрная рубашка, галстук с графитовым оттенком, туго забранные назад волосы и проникновенный взгляд – этого уже было бы достаточно, чтобы считаться одним из самых интересных юношей в университете. Но у Арсения были ещё козыри в рукаве, о которых, естественно, знала сестра и родители.

И всем этим «багажом» он пользовался с преогромным удовольствием. Мало того, он ещё и торопился приумножить свои навыки. Кроме одного: он совершенно не желал заниматься делами Тайной Канцелярии, к которым его уже пытался привлечь отец. В отличие от сестры. Ксения отдала бы многое, чтобы занять место брата в этой самой интересной части жизни Империи – в тайнах, от которых кружится голова, а по лопаткам пробегают мурашки.
***

Две последние недели Арсений не находил себе места, слушал в пол-уха, на занятиях просто не мог сконцентрироваться, возвращался домой с неохотой и до рассвета не мог заснуть.

Эта девушка появилась в его жизни в один из вечеров, когда после спортзала друзья затащили его в бар. Восемнадцать ему исполнилось больше семи месяцев назад, но спортивная высокая фигура открывала двери практически любого заведения. В отличие от однокурсников.  

В этом баре часто можно было видеть старших студентов Первого Университета Его Величества. Ведь находился он в квартале от их альма-матер и работать начинал как раз после окончания занятий и курсов.

Сеня тяготел к прекрасному. Несмотря на значительные успехи в боксе, ставшем модным к середине двадцатого века, находил время писать картины. Да так подробно и умело, что опытные мастера пророчили ему великое будущее.

В баре всегда было накурено. Звучали в основном джаз и босса-нова. То и дело на сцене-пятачке появлялись новые певички, выступали с авторскими песнями юнцы, собирающие группы. Но основным магнитом здесь выступала атмосфера некоего закрытого клуба. В бар не пускали абы кого, тем самым делая это место элитным. Вход стоил денег. На эту сумму средней руки человек мог прожить неделю, не отказывая себе во фруктах и сладостях. Последние были особенно дороги и редки.

— Надеюсь, твой страшный слуга сегодня не появится в самый непредсказуемый момент? – хлопнув по спине, спросил Матвей Антипский, светловолосый, крепкий, в отличие от Сени, легко знакомящийся с девушками, водящий дружбу с большей частью женской аудитории университета.

— Он обещал не приходить раньше одиннадцати, - Сеня не опустил глаз, так как знал, что у всех его друзей есть подобные соглядатаи. Это и защита, и наказание для молодежи. Такие слуги, им казалось, имеют больше власти, нежели они, наследники великих родов.

Студенты, проживающие в Екатеринбурге с семьями, завидовали белой завистью тем, кто приезжал из других городов. Жизнь в общежитии казалась волшебным подарком судьбы. Полная свобода хоть и ограничивалась правилами, но лазейки были. И ими с радостью пользовались все иногородние.

— Сказали, эта Селеста выступает всего один раз в неделю. Она слишком много стоит, чтобы бар мог позволить её себе чаще, - Митя Ольшевский поднял руку, давая понять официанту, что они готовы сделать заказ.

Митя, в отличие от своих высоченных друзей, был коренастым, туго сбитым и коротко стриженным. Голубые его глаза, казалось, отражают небо даже от тарелки с борщом. Он, наверное, больше всех их мог считаться душой компании, поскольку мог шутить не думая. В нём эти шутки компилировались моментально, словно он имел некую связь с космосом. Острый на язык, внимательный, резкий, как пружина, он выступал в их компании тем, кто легче всего строил планы и быстро их приводил в жизнь.

— Она из Порто… говорят, что её отец принадлежит славному роду, а вот мать… в общем, байстрючка с хорошим голосом, - выдал свою порцию информации Матвей.

— Уверен, она окажется очередной пустышкой, - Арсению друзья уже раз десять обещали нечто необыкновенное, в очередной раз затаскивая в бар «Экрю».

Официант быстро принес и поставил на их столик три бокала на ножке. В них, цвета густой чайной заварки, пенилось тёмное Исетское пиво. Бар любили ещё и потому, что пивоварня находилась прямо за стеной бара. И можно было быть уверенным, что накануне это пиво варилось совсем рядом. А потом охлаждалось во льду.

— Нет, на этот раз точно. Я её уже видел, - Митя посмотрел на Сеню своими синими глазищами, и тот увидел в них не то свет, не то лёд. Такой синий лёд бывает только на Байкале, где Сеня проводил с отцом неделю ежегодно.

И в следующую зиму их с отцом тет-а-тет разрушит уже ставший четырнадцатилетним Михаил. Вспомнив об этом, Сеня сжал губы. Это время наедине с отцом он ценил больше всего. В эти дни отец ни словом не упоминал работу, много молчал, рассказывал что-то если только Сеня сам спрашивал его.

В эти дни Сеня мог быть собой: он по долгу, до слёз в глазах всматривался в белоснежную гладь льда, соединяющуюся у горизонта с небом, мог по часу смотреть в горизонт, не шелохнувшись. Ему казалось в эти моменты, что он слышит свои мысли. Нет, не то, что думает, а то, что в нём существует на самом деле, под наледью из необходимых, навязанных идей.

До их приезда прямо на лёд привозили домик. Одна из стен была стеклянной, от пола до потолка. Возле неё, сидя в кресле, Сеня и проводил большую часть времени. Отца интересовала охота, рыбалка, и днями он пропадал где-то. А вот вечером, когда небо за прозрачной стеной становилось сатиновым, покрывалось миллиардами мерцающих точек, они садились на пол, прижимались спиной к кровати и молча пялились в эту бездну.

— Ты чего? – Митя толкнул Сеню в плечо. - Уже представляешь, как эта птичка станет твоей? – он хохотнул, и Матвей поддержал его.

— Нет уж, это моя привилегия, господа, - Матвей мотнул головой, и его гладкие как шёлк, каштановые волосы качнулись вокруг головы.

— Вот же ты стервец, Мотя, ну ты и ловелас ! – цыкнув, Сеня покачал головой.

В зале бара приглушили свет. Потом он и вовсе померк. А через минуту озарил вспышкой, словно молния. И Сеня успел увидеть на низеньком помосте девушку в шубке из тончайших перьев.

Когда по одной начали загораться уютные теплые лампы на столах гостей, воздух в зале затрепетал от гитары. Тонкие, столь изящные переборы он не слышал ещё никогда. Может, это была и не гитара вовсе, но точно были струны.

Девушка сидела на высоком стуле. Одна нога её касалась пола носком туфли, вторая упиралась в тонкую опору стула. Легкая шубка из черных нежнейших перьев по чуть распахивалась, то оголяя колени, то открывая взору блестящее короткое платье, декольте, белоснежную шею.

Она играла на гитаре, но пальцы её скользили по струнам так, словно это не пальцы были, а мотыльки: чуть касались, отлетали на безопасное расстояние на секунду, как от огня, и летели обратно.

По полу вокруг неё начал стелиться туман. Он уже видел это тысячу раз и знал, как его производят здесь. Но никогда этот морок не был так кстати, как сейчас.

— Я же говорил, - нарушил ровную мелодику Матвей. Хоть и шёпотом, но голос его был в этой музыке настолько лишним, что брови Сени сами собой сошлись на переносице.

Девушка запела, не поднимая головы, и лица её пока не было видно. Гладко зачесанные, собранные в пучок волосы, блёстки на них каким-то совершенно волшебным образом сливались с одеждой, делая всю фигуру похожей на великолепную птицу, стоящую на одной ноге.

И когда на второй строчке песни она посмотрела в зал, сердце Сени дрогнуло: даже такое количество блёсток не скрывало её красоты, её совершенства. Ярко накрашенные и оттененные розовым глаза блестели, словно вот-вот на них появятся слёзы, рубиновые губы раскрывались, как лепестки цветов. И голос. Этот голос с хрипотцой, вырывающийся при каждом их движении, обволакивал зал. Люди молчали.

Только сейчас Сеня понял, что зал полон. Все столики заняты, а те, кто не успел забронировать, стоят сейчас позади их, где иногда, самые раскрепощенные устраивали танцы. Ни шепотка, ни скрипа стульев, ни даже щелчка зажигалки слышно не было.

— Матвей, я обещаю, что больше ни о чём тебя не попрошу! – прошептал Сеня, как только девушка замолкла, а в зале стало темно.

— Быстро! За мной! – скомандовал Матвей, и они, расталкивая стоящих позади людей, выбежали на улицу.

— Куда? Чего стряслось-то? – недоумевал Митя, хоть и выбежал, не задавая вопросов в баре.

— Все уезжают отсюда. Я уже был готов к этому, - Матвей бежал за угол, туда, где за забором стояла та самая знаменитая на всю Империю Исетская пивоварня. – Митя, ищи экипаж. На Главном проспекте их сейчас пруд пруди! Подъезжай к повороту и ждите нас там. Здесь он будет слишком долго разворачиваться, - приказал Матвей. 

И Митя бросился из проулка на гулкий проспект.

Сначала подъехал закрытый экипаж, человек сходил к воротам, позвенел в колокольчик. В кирпичной стене открылась дверка, освещая желтым светом серую, не успевшую еще зазеленеть землю. Закрылась. А через минуту раскрылись ворота. Экипаж въехал, закрыв собой ту заветную дверцу.

Арсений еще не понимал, что задумал друг, но сердце как-будто почувствовало её близость. Её… той самой певички, что в этот момент занимала каждый уголок его молодого сердца. Сердца, которое оставалось холодным и равнодушным  к первым красавицам Империи.

— Бегом на проспект, - приказал Матвей. 

И Сеня, вспомнив все правила быстрого бега, припустил за ним. Теперь он уже знал, что задумал его друг.

Митя подхватил их моментально. И, дождавшись, когда экипаж выедет из проулка, приказал вознице следовать за ним.