Внутри меня

Что остаётся в воспоминаниях с годами? Черты лица, голос, поступки? Может быть. У людей в памяти близкий человек живёт со своим миром, своими прожитыми вещами.  Я помню только боль. Мне больно вспоминать, доставать из памяти куски прожитого. Да и доставать иногда не хочется, - ранит. Всё связанное с детством в большинстве своём ранит меня изнутри до сих пор. Комок боли, ран, комплексов - моё детство. Мои родители. Всё моё существо кажется мне же таким ничтожным, низким, жалким, что становится мерзко и ощущение не достойного нормальной жизни человека, меня не покидает даже спустя двадцать с лишним лет.
Пока рана снова открыта и воспоминания сочатся, делают больно, вырисовывается образ его.

Отец сам не получал, наверное, то, в чем так нуждается ребенок, того ощущения семьи, которое должны давать родители своей плоти и крови. Чёрствость с какими-то редкими проблесками шизофренической заботы о душевном состоянии чада, всё это смешивалось и , не кривя душой, лучше бы в сухом остатке была только чёрствость. Не умеющий явно жалеть и нежничать со своим чадом, человек только усугублял и без того искаженное состояние моих детских мозгов. Инстинктивно велась забота об основных потребностях. В моем случае: еда, одежда, обучение, лечение и воспитание. Казалось основное родительское назначение выполнялось и чего нужно ненасытному дитя?! Чего не хватало?! Но глубже смотря, эта поверхностная забота выполнялась так примитивно, что была сравнима с незаконченным делом. Делом столько безнадежным и провальным, что его лучше было бросить загибаться, нежели самоубыточно доводить до конца. И всё же, отец доводил.  И теперь, спустя столько лет, глядя на себя, до сих пор перекладываю то заботническое отношение, от которого комплексы пожирают моё существо, не оставляя единого шанса. Уважение к себе перекладывается на лицо и я понимаю, как ничтожны это слова. Хотя это так важно уважать себя: себя, своё лицо, данное тебе природой, свой стиль жизни, просто себя принимать полностью. К лицу особое отношение: вспоминая его, я не могу избавиться от воспоминаний горящей щеки, треска тех пары тройки пощечин, отвешенных мне так старательно и звонко. Детские щеки, принявшие эти пощёчины, забыли бы, но пощёчины нашли меня и в возрасте, когда человек изучает себя, ставит себя же перед собой, пробуждая любовь к себе и уважение, принимая себя. Не было принято. Лицо моё до сих пор осталось в памяти тем, "рылом", чем-то страшным, омерзительным, что нужно поднять выше, вытереть после подаренной еле заметной помады. Тем, что нельзя показывать так часто в зеркале, ибо это "рыло" не столько красиво, дабы занимать примного времени перед стеклом. Так было упущено восприятие себя. Я потеряла ту нитку, которая связывала части моего тела в самодостаточное, уверенное, хотя бы подобное человеку внешне существо.
О боли....в том младшем школьном возрасте, когда чадо любит родителей безмерно, преданно следуя с ними во всех делах - я следовала не долго. Не уважение - страх брал верх и покорность в большинстве случаев достигалась страхом. Ни о какой связи дитя - родитель- разговор речи не заходило совершенно. Да и кто среди взрослых проблем, таких важных и жизнесмертных будет хотя бы допускать необходимость разговора по душам с неполноценным человеком, незрелым, столь глупым, коего считают ребенка. Какой с ним разговор у взрослого человека. Это убило во мне напрочь даже шанс допустить возможность о нормальности разговора с отцами. Ведь отцы не разговаривают с детьми обо всём на свете, это ненормально.
Так в одном доме, питаясь за одним столом и находясь в кровном родстве, жили полностью чужие дети и родители. И это было нормой. Никак иначе. Иное не зналось, значит происходящее было правильным. А дальше... Выросла...сбежала... Всё равно, но ни за что не оставаться, уезжать.
Теперь по прошествии лет, смерти человека - отца, я не испытываю любви при воспоминаниях, но ком поднимается от боли.  Именно боли. Клоками всплывают воспоминания - жертвы: выполняя долг обучения чада, он жил в условиях, внешне названных бы большинством скотскими, а меньшинство корректно обходя острые углы, назвало бы эти условия отвратительными к существованию. И темне менее они были таковыми. Боль гложит разум, разум всё ещё того не единственного ребенка, ради которого, собственно человек находился в этих условиях. И при воспоминаниях ребенку становится настолько больно, что он начинает ненавидеть себя, ненавидеть себя за то, что о нём пришлось заботиться. И тут же сознанием путает взрослый, неясно насколько, но годами зрелый человек, разум которого твердо говорит: он сам выбирал для себя положение и окружал тем бытом, к которому привык. Бытом, изначально привитым ему в детстве родителями и который он принёс в свою родительскую жизнь. И разум успокаивается.
Родитель даёт опору чаду, безусловно, и было бы неверно, лживо отрицать: опора материальная дана была, соизмеримая с возможностью, но всякий родитель стремиться и обязан сию опору предоставить. Вот только между той тонкой, худой опорой и уничтоженными частями детской души что именно важнее...это не вопрос задан, поскольку ответа не будет дано. Восприятие нормального сломано, душа ребенка застряла в теле взрослого человека. И глядя со стороны, я вижу как стареет тело, уходит время, а внутри меня сломленный аутист, не приспособившийся к окружающим, не увидивший в зеркале себя.