Во временное пользование

Черную тень я замечаю слишком поздно. Все же беспечность, к которой привыкла в Испании, дает о себе знать. 

Захожу, бросаю сумку на стол, иду в полутьме к дивану, до сих пор вяло  удивляясь, почему здесь нет, как в нормальных домах, выключателя на входе. 

У дивана ,со стороны окна ,  стоит лампа. 

Верхний свет горит только в прихожей, а потому я двигаюсь по привычному маршруту. 

И присутствие постороннего замечаю не сразу. 

А заметив, какое-то время неверяще и подслеповато вглядываюсь, отчаянно пытаясь убедить себя, что это все просто неудачная тень от торшера. 

Но,  когда тьма шевелится и начинает двигаться в мою сторону, взвизгиваю и пытаюсь бежать обратно , к свету прихожей, отчего-то веря, что, как только я попаду на освещенную территорию, морок развеется. 

Но морок быстрее. И гораздо, просто пугающе, сильнее. 

Меня перехватывают, не дав сделать и двух шагов, дергают обратно в круг тьмы, а потом вовсе валят на диван, да еще и рот зажимают, не давая не то, чтоб крикнуть, но даже и вздохнуть. 

- Тихо. Ти-хо… - хрипит морок, и в этот  момент мое обезумевшее от страха сознание посещает узнавание! 

Оно строится даже не на звуке, нет! На осязании, обонянии! 

От него пахнет табаком. И спиртным. И еще немного кожей, это от куртки, наверно… Какая глупость, в наше время носить кожаную куртку… Провинция…

Черт! 

- Макс… Макс… - мычу я в железную лапу, по-прежнему закрывающую мне половину лица. Он замирает, а потом наклоняется и шумно вздыхает запах моей кожи. Возле шеи. И я застываю. 

От ужаса. Уже второй волны ужаса. Потому что сначала, при узнавании, меня немного отпускает, и даже где-то облегчение появляется, потому что морок знакомый лучше морока незнакомого… Но после того, что он делает… 

Он держит меня, по-прежнему крепко и жестко, от него пахнет спиртным,  дышит шумно и тяжело и , на самом деле,  производит впечатление малоадекватного человека. 

- Зачем ты вообще приехала сюда, м? – хрипит он так тихо и мучительно, словно… Словно ему больно. 

А затем проводит ладонью по моему дрожащему телу, вниз,  потом наверх, цепляя по пути тонкую ткань платья, задирая подол, оголяя бедра… 

Я замираю в этот момент. Таращу в темноту ошалевшие испуганные глаза, и не дышу даже, кажется. Только сердце тяжело бьет в грудную клетку так, что, наверняка, он слышит, как идет резонанс. 

- Гладкая такая… О чем думала? Сидела бы в своей Барселоне, овца… - рука добирается до нижнего белья и тормозит там, как будто раздумывая,  как дальше поступить. Решая. Я осознаю, что это рубеж, и,  не сдержавшись от ужаса, неслышно и жалобно скулю… 

Словно упрашивая жестокого мужчину отпустить. Пожалеть. 

Пощадить. 

Он опять вдыхает воздух возле моего уха, потом неожиданно лижет покрытую мурашками кожу. Меня словно током бьет! 

Становится невыносимо жарко, невыносимо тяжело и болезненно! То место, которого он касается языком, которое лижет жадно, как хищник самку, буквально огнем горит. 

Зачем он…

Господи, зачем так? 

Что делать мне теперь? 

Как остановить?

Между тем, он  убирает руку от губ, наверно, чтобы попытаться раздеть меня, и я в этот момент не кричу, хотя надо бы, а лихорадочно шепчу, все так же таращась в темноту полными слез,  слепыми глазами:

- Макс, Макс, прекратите, пожалуйста, опомнитесь, Макс… Макс… 

- Заткнись. Просто заткнись сейчас. Дай мне себя уже трахнуть, а? Ну сколько можно дразнить? 

Я вообще не понимаю, о чем он сейчас. Какое дразнить? И в мыслях не было, вообще никогда! 

Я кое-как выпрастываю руки из-под его тела и упираюсь в железные плечи. Оттолкнуть, конечно, не оттолкну, но все же хоть как-то обозначу свое несогласие!

- Макс… Вы пьяны, Макс, придите в себя! Я не хочу… Так! Не хочу!

- Да я от рождения в себе! Не хочешь так? А как? Как хочешь?

Он замирает, прекращая свое разрушительное воздействие на мое тело, смотрит в  лицо напряженным взглядом. А я , от облегчения, от того, что  хоть какой-то диалог с ним наладила, отвлекла немного, выдыхаю. И зря. Потому что теплый взволнованный выдох касается его губ, и в следующее мгновение я уже ничего не могу говорить   и теряю свое шаткое , с таким трудом отвоеванное преимущество. 

Его поцелуй – пьяный, жестокий, дымный и сумасшедший. Как и он сам. 

Я не отвечаю. 

Я все еще надеюсь на его благоразумие. 

На то, что он придет в себя. Но с каждой секундой надежда моя все слабее. А вот огонь, разгорающийся опять, так и не потухший еще со времен нашего первого поцелуя, все ярче. 

И это беда моя. 

Это  -  моя погибель. 

Потому что он останавливаться больше не намерен.

А я не намерена ему больше мешать. 

В конце концов, этот финал был предопределен. 

С момента нашей первой встречи. 

У него был острый, давящий взгляд, черные короткие волосы, грубая черная щетина на щеках и нос с горбинкой. А еще широкие плечи, крепкие руки и татуировка на шее. 

Короче говоря, совершенно не располагающий к себе тип. Пугающий. Мрачный. 

Зачем ты пришла сюда, Уля? 

О чем ты думала? 

Может… Может, убежать, пока не поздно? 

- Ну? 

А нет… Поздно. 

Голос, хриплый и грубый, под стать пугающей внешности, заставил подпрыгнуть на месте и испуганно сжать сумочку. Я поймала себя на странном жесте – выставила ее вперед, словно защищаясь, и тут же опустила вниз. 

Выпрямилась. Выдохнула. Твердо посмотрела в черные жестокие глаза. 

Спокойно, Уля. Приди в себя. Ты, в конец концов, Кореева, а эта фамилия еще что-то значит. Для тебя, по крайней мере. 

- Добрый день! Мне нужен Макс Розгин. 

- Ну и?

Он оттолкнулся вместе с креслом назад, потянулся,  что-то доставая из шкафа, стоящего справа, положил перед собой папку с бумагами. 

Черт… Все же я в глубине души рассчитывала, что это не он. В смысле, что это не тот, кто мне нужен… Но, похоже, ошиблась. 

И все же, пожалуй, лучше уточнить.

- Это вы? 

Он сунул в рот сигарету, не спросив моего разрешения, щелкнул зажигалкой. Выдохнул табачный дым. 

- Это я. Что вам нужно? Я не беру новую работу. 

- Я вам звонила… Вы сказали, подъезжать.

Главное, твердо это сказать. Потому что я , конечно, звонила, но с ним не разговаривала. Женский голос ответил довольно нервно, что по всем вопросам мне нужно разговаривать непосредственно с «господином Розгиным». И так язвительно было выделено именно это, что я сразу поняла – дело нечисто. Но, с другой стороны, мне не отказали. Чем не повод понять это так, как мне выгодно?

- Я не мог никому ничего сказать. Меня в городе не было всю неделю. 

- Ваш секретарь…

- У меня нет секретаря. Вы ошиблись. Всего доброго. 

После этого он отвлекся на экран монитора, прикусив дымящуюся сигарету зубами, защелкал мышкой. 

А я неожиданно для себя успокоилась. 

Нет, так нет. Все равно выгонит, значит, надо использовать последний шанс. Он для меня реально последний. 

Поэтому я решительно сжала сумочку, прошла к столу и нагло уселась в кресло для посетителей, разместилась с удобством и даже ногу на ногу положила. 

Получилось нахально. 

По крайней мере, господин Розгин на меня внимание обратил. Откинулся на спинку кресла, оглядел меня тягуче и довольно жутко, искривил губы в усмешке. Это тоже у него жутковато вышло. 

- Мадам, вы, может, в уши долбитесь? Я с вами вежливо разговаривал, указал направление для выхода. Чего вы добиваетесь? Или думаете, что я силой не выволоку? 

Если он пытался смутить меня нарочитой грубостью, то нисколько не преуспел. 

Нет, конечно, раньше я бы точно покраснела, побледнела и вылетела из этого кабинета с такой скоростью, что только ветер  в ушах свистел. Но это раньше. И это была не я. Это была другая Уля. 

А сегодняшняя я не могла просто так уйти. 

Не могла. 

- Мне нужна ваша помощь. Мне вас порекомендовали…

- Мадам, мне плевать, - перебил он меня, - кто меня порекомендовал и за каким хером это сделали. Хотя, если вы назовете мне имя рекомендателя, я , так и быть, не поленюсь и скажу ему за это спасибо. Несколько раз. Но это никак не изменит ситуации. Я не беру новой работы. И вам лучше уйти сейчас. 

- Вас мне рекомендовала Варвара Петровна. 

Он замер на полсекунды, потом удивленно оглядел меня опять с ног до головы, уже очень даже внимательно. 

Я еле сдержала торжествующую усмешку. 

Ну что, супермен, не ожидал?

Он помолчал, потом опять щелкнул мышкой, закрывая программу. 

- Слушаю. 

Я выдохнула. 

Первый этап пройден. 

Она странная. 

Очень странная баба. 

Нет, у него бывали разные клиенты, и, кстати, по наблюдениям, чем страннее, тем легче расставались с бабками, но тут что-то прям особенное. 

Она стояла в проеме двери, словно обрамленная в черную рамку картина, и смотрела на него одновременно напугано и отчаянно. 

Большие глаза, на пол лица, бледная кожа, не знавшая солнца, волосы темного непонятного цвета, затянутые в узел. Худая, длинноногая. Пальцы тонкие на коже сумки смотрятся скульптурно. 

Словно аристократка из девятнадцатого века заявилась к нему, гордая и неприступная. 

Захотелось как-то сбить флер. Поэтому грубое «ну?», без приветствия,  было очень кстати. 

Дрогнула, глаза еще расширились… Ну да, Княгиня долбанная, здесь тебе не дворец…

Почему «Княгиня»? А хрен ее разберет. Как-то само нарисовалось в голове. Пусть там и остается. 

У Макса был вагон работы. Он вообще в офисе случайно оказался, заехал забрать документы, да почту проверить. И надо же! Поймала! Будто караулила. Хотя, странно ее представлять стоящей возле двери и ожидающей его. 

Нет, случайность. 

Везучая Княгиня. 

Или нет. 

Он не собирался брать новые заказы в любом случае. Тут со старыми бы разгрестись. Да и отдохнуть хотелось, поехать куда-нибудь в тайгу, где ни одной живой души на километры, засесть в заимку и провести там всю осень. Ловить рыбу, охотиться, дышать лесом. 

Отличный план. 

И, возможно, он даже его осуществит. Если быстренько завершит то, что есть. 

Посетительница была не к месту. Потому сразу и отправил. 

А она не ушла. 

Удивился наглости и отправил грубее. 

И через секунду залипал на коленках, показавшихся из-под юбки, когда она села в кресло для посетителей. Без приглашения. 

Коленки были девственно белыми. Круглыми. Красивыми. На них отлично смотрелись бы синяки. Или потертости. 

Он сморгнул. 

Поднял взгляд на белое лицо без грамма косметики. 

Посетительница смотрела отчаянно нагло. 

Так, что невольно появилось желание эту наглость стереть, заменить чем-нибудь более подходящим к ситуации. Слезами, например. 

Макс Розгин умел добиваться своего и никогда не испытывал пиетета перед женскими слезами. 

Но тут не получилось. 

А рекомендация от тети Вари вообще заставила оценить происходящее в другом ключе. 

За все это время тетя Варя просила только один раз. А он готов был помогать еще миллион. И то не выплатил бы долг. 

Поэтому Макс твердо посмотрел в темные , отчаянные глаза Княгини  и приготовился слушать. 

- Ульяна? – голос говорившего был тихим и каким-то… Безжизненным, что ли…  -  Вы развили серьезную активность. 

- Кто вы? Представьтесь! – я тут же нажала на значок специальной программы, позволяющей записывать разговор.

- Это неважно. И можете отключить программу записывания. Ничего особенного я  вам  не скажу. Это просто беседа. Дружеская.  

- Слушаю. 

- Пока вы развлекаетесь, борясь с ветряными мельницами, ваш брат расстраивается. Это был его осознанный выбор, и ему становится очень не по себе, когда он видит, что вы хотите разрушить его жизнь…

- Дайте мне поговорить с Кириллом, - потребовала я, уже понимая, что имеет в виду собеседник. 

- Он не хочет с вами разговаривать. Он расстроен. Так сильно, что ему стало плохо с сердцем. Мы вызвали врача, лечим его. Наш брат нам дорог! А вам , похоже, нет…

- Прекратите! Дайте мне с ним поговорить! – я вышла из себя и закричала. 

Но голос был издевательски спокоен:

- Не надо кричать. И , если хотите , чтоб вашему брату стало лучше, стоит прекратить делать те глупости, что вы делаете. Это последнее предупреждение. 

Собеседник отключился, а я еще долго сидела в ступоре. 

Ситуация повернулась так, как я и не рассчитывала. 

Отвыкнув в спокойной и дружелюбной Европе от реалий родного края, я позабыла , как тут могут себя вести люди. И до сих пор не могла поверить в происходящее. В азарте и гонке за достижением своей цели, я забыла про то, что у меня есть уязвимые места. Может, дело в том, что Кирилл никогда не был моим слабым звеном? Наоборот, я всегда считалась неприспособленной к жизни, неуверенной в себе. Не от мира сего. Творческий человек, что с меня взять? Родители всю жизнь взращивали во мне эту рафинированность, считая, что девушке очень полезно заниматься чем-то этаким, приятно-необременительным. Они были уверены, что мне никогда не придется выживать, не придется самой зарабатывать себе на пропитание. Кирилл, как наследник и старший брат, тоже полностью поддерживал этот их настрой. И после смерти папы и мамы, погибших неожиданно и не оставивших завещания, просто привычно взял на себя все рутинные семейные дела. Ему это было в радость. А я…

А я полностью погрузилась в творчество. 

Оно не приносило финансового благополучия, но, при постоянной и мощной денежной поддержке Кирилла, только радовало. Меня охотно брали на выставки, приглашали в  различные движы, которыми так богат мир искусства. Когда есть средства , тебе открыты многие пути. 

Я настолько увлеклась, настолько погрузилась в свою жизнь, что постепенно потеряла связь с реальностью. И с братом тоже. 

И вот теперь реальность ударила меня в отместку за глупость и наивность. 

Записанный разговор я бережно сохранила. Но больше ничего не сделала. 

Просто испугалась, наконец-то. 

Потому что голос человека, разговаривавшего со мной , был очень спокойным. Нейтральным. И абсолютно маньяческим. 

Мне надо было прийти в себя, продумать дальнейшую стратегию, которая теперь не могла включать в себя лобовые грубые атаки. 

Пока я соображала, что делать дальше, события начали развиваться очень быстро. Словно кто-то дал отмашку по моей проблеме. 

Номер гостиницы, где я жила, перевернули вверх дном. Украли ноутбук, какую-то технику, украшения. Хорошо,  что я все самое ценное – карточки и документы, всегда носила с собой. 

Заявление в полицию ничего не дало. 

Потом у меня закончились деньги. 

Выставка в Барселоне сорвалась, инвесторы отказались от сотрудничества со мной по неизвестным причинам. 

Моя квартира в Барселоне,  арендованная на несколько лет вперед, неожиданно оказалась опять выставлена в аренду. Мои вещи, картины, инструменты… Все пропало. 

На личных счетах в банке было совсем немного, я же всегда рассчитывала на поступления от своей доли в компании! 

Я не была коммерческим художником, предпочитая делать то, что хочется, не гналась за прибылью! 

И теперь не имела ни контрактов, ни толковых связей… Ничего. Мой агент что-то говорила о том, что времена сложные, и надо бы притормозить, переждать… 

Но я не могла ждать!

Мало того, что у меня не оставалось средств к существованию, так еще и Кирилл тревожил. Конечно, я понимала, что повлиять на решение взрослого человека не могу, но черт! Мне показалось тогда, во время единственной нашей встречи, что он… Ну, что он не совсем искренен… Или мне так показалось? 

Короче говоря, я оказалась в жуткой ситуации. В родном, вроде бы, городе, но без денег, без помощи, без родных. 

Памятуя разговор на террасе, больше я к друзьям и партнёрам отца не ходила. И осознала, насколько я была слепой дурочкой, что вот так вот думала, будто никто ничего не знает, и мне помогут. Конечно, они все знали! И, может, даже что-то получили от Кирилла… Или ЗА Кирилла…

Тут во что угодно поверишь, в любой бред. 

В гостинице жить стало опасно. Я все время боялась , что кто-то зайдет ночью. 

Стала искать съемное жилье. 

И все чаще мелькала мысль бросить все и уехать. 

Конечно, жить за границей я теперь не могла, не позволяли средства. 

Но,  может, в другом городе я смогла бы устроиться на работу… Правда, я не знала, на какую. Ничего в голову не приходило. 

И к тому же, я не могла уехать просто так. Бросить Кирилла. 

Не могла. 

Начала перебирать всех знакомых людей в городе, к кому можно было бы обратиться за помощью. Высокопоставленные друзья отца и приятели Кирилла отпадали. Мои школьные знакомые… Смешно. 

И вот тут я подумала про Варвару Петровну. 

Она преподавала у меня рисование, и потом я ходила к ней на дополнительные занятия в художку. Моя первая, самая любимая учительница рисования. 

Именно она разглядела во мне искру, как она говорила. 

Мы все это время не теряли связь, переписывались в мессенджерах, я советовалась даже с ней по поводу отбора картин для последней выставки. 

Только она во всем этом жутком городе, превратившемся для меня в ловушку, могла хотя бы дать дельный совет. 

Я написала ей. 

И тут же была приглашена на чай. 

Варвара Петровна жила, как и полагалось настоящей художнице, в мансарде старинного дома, прямо на одной из центральных улиц города, в его историческом центре. 

Квартиры  и  земля   здесь стоили бешеных денег, и скромная учительница, конечно, себе ничего подобного позволить не могла. А вот вдова генерала КГБ – вполне. 

Муж Варвары Петровны умер еще до перестройки, но остались его связи, старые приятели, которые, как я поняла, охотно взяли шефство над красивой женщиной, утонченной художницей. 

Это все я узнала уже позже, из переписки. А в детстве я обожала бывать у нее, смотреть, как филигранно разбивается солнечный свет о витражи огромных стекол, как изысканно смотрятся разноцветные лучи на белых полотнах стен, как нежно и сочно вьется по ним цветочная зелень. 

Сама Варвара Петровна работала в художественной гимназии, преподавала рисование, и ни в чем, как я поняла, не нуждалась. Она, в отличие от меня, сумела извлечь выгоду из своего положения. Или я просто не доросла еще до этого? 

Кроме преподавания, Варвара Петровна с огромным удовольствием занималась благотворительностью. Ездила в детские дома, вела какие-то бесплатные кружки рисования и черчения, устраивала конкурсы, даже оплачивала наиболее талантливым ученикам обучение в гимназии. Своих детей у нее не было, поэтому всю нерастраченную энергию и любовь она отдавала тем, кому это нужнее всего. 

Я не хотела вовлекать любимого учителя в свои проблемы, а, после того, что произошло, опасалась вообще кому-то рассказывать. Мало ли, вдруг невинные люди пострадают? 

Судя по последним событиям, у этой проклятой секты были длинные руки. Ну, или я просто настолько невезучая, что все разом свалилось. 

Поэтому я ехала к Варваре Петровне исключительно с надеждой, что она подскажет недорогое съемное жилье. Ну и, может, с работой поможет. 

Потому что, как бы я ни хорохорилась, но надо было что-то есть, на что-то жить. И придумывать, как мне добраться до Кирилла своими силами, не привлекая посторонних людей, которые могут пострадать по моей глупости. 

«Дети Неба»… Сука…

Розгин , сохраняя непроницаемое выражение на лице, потянулся за очередной сигаретой, думая, что неплохо было бы и выпить. Чего-нибудь крепкого. На нервяке. Потому что, как он и предполагал, проблем от этой странной бабы – вагонище. Предполагаемых проблем. Потенциальных. 

Княгиня еле заметно поморщилась, сильнее сжала тонкие пальчики на сумке. Розгин только усмехнулся. 

Неженка. Дым ей мешает. 

Взгляд опять сполз на круглые колени. Да ну нахрен. Надо прекращать. 

Вещи посетительница рассказывала вообще не занимательные. А очень даже банальные. И геморройные. 

Про секту Розгин знал, само собой. Не очень много, но достаточно, чтоб понимать, что полезет туда только дурак. Там по закону все было очень даже правильно. И сама секта официально считалась благотворительной организацией, помогающей разного рода бедолагам, попавшим в сложную жизненную ситуацию. Брат Княгини бедолагой, конечно, не был, но пошел туда сам. Не под давлением. Бумаги подписывал тоже сам. И даже общался с сестрой. И лично просил не беспокоиться, если Розгин ситуацию правильно оценил. Не подкопаешься. Никак. 

И теперь вопрос : чем он-то может помочь? И вообще… Надо ли помогать? 

Тетя Варя просто так ее бы не отправила к нему, значит, надеется, что Розгин хотя бы что-то предпримет. 

Но тетя Варя этого дерьма не касалась. А вот Макс – да. Давненько, правда, но впечатления остались любопытные. 

- Мадам, - он не мог перестать обращаться  к ней  этим глупым словом, оно просто идеально  ложилось на рафинированный образ утонченной леди, - если вы виделись с братом, если он вам все сказал… То здесь никак не поможешь. Бабки не вернешь. Их можно попытаться вернуть только при условии, что на момент подписания документов он был под чем-то.

- Под чем-то?

Она открыла рот и округлила глазки. Макс еле подавил желание выругаться. Наивная болонка…

- Под воздействием запрещенных препаратов. Медикаментов, – терпеливо пояснил он,  – но даже если он таким и выглядел, чтоб это доказать, необходима экспертиза. А для этого его надо оттуда вытащить. А, я так понял, что он там по своей воле находится.

- Но… 

- Его удерживали?

- Нет, но…

- Кроме того, что он, как вы говорите, «выглядел просветленным», еще какие-то признаки насилия, применяемого к нему, были?

- Нет, но…

- Тогда хочу огорчить вас, мадам. Я ничем не смогу помочь. 

- Но Варвара Петровна…

- Варваре Петровне привет. 

Он встал, заканчивая таким образом беседу. Сделать он реально ничего не мог. Мужика оттуда, конечно, силой вытащить можно, но оно ему надо? Мужику самому, в первую очередь? Хрен его знает, начнешь так тащить, а он еще и сопротивляться будет. Просветленные, они такие. Не любят, когда их из просветления вытаскивают. 

Княгиня встала, выпрямилась стрункой, оскорбленно поджала губы, отвернулась, скрывая влажные глаза. И правильно. Нечего здесь плакать. Розгина этой хренью не проймешь. 

- До свидания, господин Розгин. 

- Прощайте. 

Она уже давно ушла, а Розгин все сидел в кресле, щурясь от сигаретного дыма то на дверь, закрывшуюся за ней, то на кресло, в котором она сидела, элегантно сложив ногу на ногу. 

Он знал, что все сделал правильно, но все равно скребло. И не отпускало. 

Ну что, плюнуть на все и свалить в тайгу? Как хотел? 

Лучше так. Все мысли глупые выветрятся. Как и аромат ее духов, до сих пор тонко ощутимый  в комнате даже сквозь мощный дух дешевых сигарет. 

Сотовый ожил внезапно. По идее, никто звонить не должен бы. Тем более, на личный. 

Розгин глянул сначала на часы, выругался, поняв, что задумался и просидел в офисе лишних полчаса, а потом на экран. И выругался повторно. Княгиня успела доехать до тети Вари и нажаловаться. Зараза. 

- Максимка, - голос тети Вари, как всегда нежный и мелодичный, в этот раз отдавал холодом, - я тебя часто о чем-то прошу? 

- Здравствуйте, тетя Варя, - вежливо поздоровался Розгин, - редко. Второй раз на моей памяти. 

- И на моей. 

Розгин помолчал, ожидая продолжения, но его не последовало. Черт. Невозможная женщина. Теперь он должен придумывать, как извиняться за то, чего не совершал. За свои, на минуточку, совершенно правильные действия! 

Только одна женщина могла с ним такие штуки проворачивать безнаказанно! Даже жене бывшей не позволялось!

- Теть Варя… 

- Максимка, я хочу пригласить тебя на чай сегодня, - перебил его хрустальный голосок, - к  шести часам будь добр. 

- Да я уже не в городе…

- До свидания, Максимка. 

И трубку положила. Розгину оставалось только выругаться в очередной раз. 

Невозможная женщина. 

Подъезжая к дому тети Вари с коробкой  эклеров с ирисовым кремом, которые она обожала, Макс был практически на сто процентов уверен, что увидит там дневную мадам. И заранее готовился. 

Конечно, грубить он при тете Варе не будет, но и от своих слов и намерений не откажется. Он не волшебник, в конце концов! 

Но, на удивление, его бывшая учительница была одна. 

- Максимка, - она торопливо отложила длинный мундштук с зажженной сигаретой и подошла обнимать. 

Макс подхватил тонкое легкое тельце, чмокнул в щеку. Ну вот как так может быть? Для всех он бешеная псина, Макс Розгин, и только для нее по-прежнему Максимка, мелкий пронырливый шкет, спрятавшийся однажды от участкового у нее в мастерской и разворотивший там все, что было плохо приколочено. 

Тогда она его не сдала. Поднявшемуся следом участковому сказала, что никого и ничего не видела. А потом долго отпаивала звереныша чаем с малиновым вареньем и  кормила эклерами с ирисовым кремом. 

- Ах, мои любимые! – Она забрала у него из рук коробку, - помнишь!

- Такое забудешь… - проворчал Макс, разуваясь, - теть Варь, я ненадолго. И все, что мог сказать, я уже этой мадам сказал. 

- Садись, будем чай пить. 

Тетя Варя, словно не услышав его, прошла к кухонной зоне, достала чашки. 

Максу только вздохнуть оставалось. И сесть за стол. 

Тетя Варя всегда отличалась бульдожьей хваткой. И он не вырвется. 

Это точно. 

Выходил он от нее через час, в диком раздражении. 

В основном на себя, конечно. Потому что отказать не смог. Ну вот не смог – и все. Эта женщина творила с ним совершенно нереальные вещи! Словно гипнотизировала, бляха муха! И ведь все правильно ей отвечал, вроде, все логично… 

Но, в итоге, согласился на все ее предложения. 

И на то, что еще раз к Княгине сходит. И на то, что попробует по крайней мере встретиться с этим просветленным дураком и выяснить, реально ли там просветление,  или все же наркота? 

И на то, что по своей, сука, воле, поступит к Княгине во временное пользование, потому что по-другому этот бред и не назовешь. 

То есть, будет рядом с ней, пока не решатся ее проблемы. А они у нее, из-за ее тупой и непродуманной активности, вполне серьезные нарисовались. 

И теперь он, Макс Розгин, будет ее оберегать и защищать, а еще по ее вопросам бегать, пока все не разрулит. 

И он, дурак, согласился. 

И теперь недоумевал: КАК???

И еще думал о том, что этой женщине, его тете Варе,  надо не картины рисовать, а по меньшей мере, страной руководить. Потому что так виртуозно ставить на колени серьезных мужиков во имя благих целей и своих потребностей… Это умение высшей категории. Из-за таких женщин в древности войны начинались. И заканчивались. 

И он вот тоже. Попал. 

Кроме себя, злился еще и на Княгиню. Откуда вылезла вообще? Ведь,  не будь ее… 

Ну да ничего. Посмотрим еще, кто кем попользуется в полном объеме…

Макс решил не откладывать в долгий ящик и рванул сразу по нужному адресу. 

Княгиня жила с обычной панельке на первом этаже. 

Воняющий кошками подъезд, обшарпанная дверь. Приоткрытая. И мужские глумливые голоса. Тихий, словно задушенный вскрик. 

Это он вовремя, похоже…

Макс  расстегнул куртку, проверил ствол. 

И тихонько зашел внутрь. 

Я приехала домой уже ближе к вечеру. Вымотанная просто ужасно. 

Соступила с каблуков, едва не застонав в голос от невыносимого ощущения. Ступни буквально выворачивало. Все же не привыкла я к такой обуви, не умею носить. Мне бы кеды легкие, или кроссовки. Балетки. 

Но сегодняшний визит к господину Розгину был слишком важен, чтоб подойти к нему легкомысленно. Я должна была предстать перед ним солидной женщиной, с деньгами и перспективами…

Плохо получилось. Неудачно. 

Розгин сразу же раскусил меня. И выгнал. Отказался помогать. 

А ведь я в самом деле готова была отдать ему серьезные деньги! Боже мой, да я бы все отдала, все имущество, только бы брата вернул! 

После гибели родителей мы с ним остались одни. 

И вот теперь у меня даже его, этой тонкой ниточки, связующей меня с тем беспечным веселым и родным прошлым… Даже этого не было. 

Передо мной всплыло пустое блаженное лицо Кирилла, и мгновенно передернуло от омерзения. 

Брат всегда был себе на уме, конечно. Но не до такой степени. Верил в Бога, ходил в церковь. Искал себе женщину, правильную, духовную. Был у него такой пунктик. Чистая женщина, для которой семья и дети – превыше всего. Не знаю, каким образом он его заполучил, этот бзик, но вот было такое. 

При этом Кирилл не гнушался радостями жизни совершенно. Постоянно вокруг него прыгала вязанка непонятных девиц, постоянно по вечерам пятницы он ездил развлекаться в какие-нибудь клубы… То есть, вел вполне обычную жизнь обеспеченного мужчины. 

Это не мешало преуспевать в бизнесе, держать на плаву то, что создал отец. 

Он ведь совсем неглупый, мой братик. 

Как же так произошло? Как так случилось?

Я всю голову сломала, пытаясь найти ответ на этот вопрос. Ругательски ругала себя за то, что мало с ним общалась, поглощенная своим творчеством, никому не нужным, своей богемной жизнью. Переписка и еженедельный созвон по скайпу не способствовали сближению. 

Вот теперь и получила по полной программе за свой эгоцентризм…

Брат непонятно где, непонятно кто с ним рядом… А вдруг его бьют? Вдруг мучают? Из-за меня? Из-за моей глупости? 

Стало зябко, болезненно как-то, и я поторопилась в ванную, чтоб смыть с себя весь кошмар сегодняшнего дня. 

Съемная квартира, которую я нашла не без помощи Варвары Петровны, была бедненькой, но чистенькой. А больше мне ничего и не требовалось. 

Хотелось в душ, а потом просто лечь и забыться. Отключить мозг хоть на какое-то время. 

Встав под теплую воду, я попыталась расслабиться. Варвара Петровна меня сегодня все же немного успокоила. 

Господи, эта женщина – словно бальзам. Ее к ранам можно прикладывать! 

Я вспомнила, как она приняла меня, растерянную и обескураженную отказом господина Розгина, как напоила чаем с малиновым вареньем, поворчала, что мальчишка много о себе возомнил. Выслушала мою отчаянную просьбу не сообщать Розгину о том, что я жаловалась, не вмешивать его больше. Улыбнулась, похлопала по руке, заявив, что все будет хорошо. Обязательно. 

Дала с собой на вечер вкуснейшего яблочного пирога и оплатила такси до дома. 

Я прислонилась к кафельной плитке лбом и неожиданно заплакала. 

Горько, до истерики и судорожных всхлипываний. 

Не знаю, что оплакивала. То ли свою жизнь беззаботную, то ли судьбу брата, то ли щедрость одного постороннего человека и чёрствость и равнодушие другого. 

А, может, все вместе. 

Потом закрутила вентиль, натянула прямо на голое тело шелковый халат, остаток прежней роскоши,  посмотрела на себя в зеркало. Уже спокойно. 

Нет, мне не приходили в голову банальности о том, что подумаю обо всем завтра, я никогда не любила Скарлетт. 

Просто как-то стало легче. 

Выхода не виделось никакого из ситуации, кроме как уехать. Бросить все и уехать. 

Варвара Петровна могла помочь и здесь. Она  обмолвилась, что у ее знакомого есть школа искусств в другом городе, и он давно ее туда приглашает. Обещает жилье и достойную оплату. Чем не вариант? 

Вот если бы еще с Кириллом все в порядке было…

Я включила телевизор и села за стол, пить чай с яблочным пирогом. 

И, незаметно для себя, уснула в кресле. 

Разбудил меня странный скрежет. Я сначала не поняла, с полминуты таращилась на горящий экран, пока не сообразила, что это возятся у замочной скважины!

Подскочила, побежала сначала к прихожей, потом, одумавшись, на кухню, за ножом, потом , на нервах забыв, что нож-то у меня в комнате, я же им пирог резала, дернулась туда…

А потом меня схватили. 

Грубо и больно закрыли рот вонючей ладонью, перехватили бестолково дергающиеся руки. 

Я стала задыхаться, потому что нос мне тоже закрыли, забилась отчаянно, уже практически теряя сознание. 

Мыслей никаких не было, один ужас бесконечный. 

- Тихо, сучка, не кричи, поняла? – голос был страшный, он буквально заставлял застыть, подчиниться. 

Я промычала в гадкую ладонь, что не буду кричать. И чтобы отпустили. 

Меня отпустили. 

Швырнули на диван с такой силой, что в глазах стало темно. 

Я, мне кажется, даже сознание потеряла, потому что следующее, что я увидела, это уже двое мужчин. Один сидел напротив меня в кресле и увлеченно разглядывал задравшийся подол халата, а другой стоял у окна. И жрал пирог Варвары Петровны. 

Почему-то меня это особенно потрясло. 

Равнодушие, полное спокойствие, пустота в глазах. Активно жующая челюсть. 

Тот, что сидел в кресле, проследил мой взгляд, заржал. 

Смех его, мерзкий, словно скрежет железа, заставил вздрогнуть. 

Я оторвала, наконец, глаза от ужасного в своей обыденности зрелища жующего бандита, а в том, что это были именно бандиты, сомнений никаких не возникало, и опять посмотрела на сидящего в кресле. 

Поймала его гадкий взгляд на своих голых ногах, спешно задернула халат. И второй рукой сразу закрыла грудь, вспомнив, что под тонким шелком нет совершенно ничего. 

Понятно, что никакой защиты быть не могло, но это скорее инстинкты. 

- Что вам надо? – я постаралась, чтоб голос звучал не испуганно. Хотя, может, надо наоборот? Может, увидят, что боюсь, и не будут… Обижать? 

- Ты знаешь, что. 

Сидящий в кресле улыбнулся, его рот, полный серых зубов, вызвал дополнительное омерзение. Меня едва не передернуло. Кое-как сдержалась, отвела взгляд. Хотя, особо не куда было отводить. Не на мордоворота же у окна, прихватившего второй кусок пирога?

Сидящий в кресле тоже глянул на своего напарника. Нахмурился. 

- Цепа, ты сюда жрать пришел?

- Да ты чего, в натуре? – поперхнулся Цепа, - охеренный пирог!

- Да вы кушайте на здоровье, - торопливо влезла я, - у меня еще есть? Отрезать вам? 

- Заткнись, - скомандовал главный, - и отдай нам ключ. 

- Ка-ка… - у меня от неожиданности голос даже пропал, пришлось прокашляться, - какой ключ? От квартиры?

- Где деньги лежат, - заржал главный, потом резко наклонился ко мне, дохнул давно не чищенной пастью, - ты не строй из себя дуру наивную. Ты знаешь, какой. 

- Не знаю.

Мне стало мерзко от его душной близости, от запаха, от взгляда глумливого, намертво застрявшего в вырезе моего халата. Все это, вкупе с тем, что я вообще не понимала, о чем он спрашивает, добавляло ужаса в ситуацию. 

- Знаешь, коза, - он неожиданно провел пальцами по моей щеке, перехватил руку, которой я хотела отмахнуться от него, больно сжал, заставив вскрикнуть. И продолжил трогать меня! По шее – вниз, к груди, дергая ворот халата. – Не дергайся!

- Не знаю! Отпустите! 

Я запаниковала еще больше, понимая, что не смогу сопротивляться. Если я думала, что до этого боялась, то испытываемое мною сейчас чувство вообще никакому описанию не поддавалось! 

Меня никогда так не унижали, не обижали! Да я даже представить не могла… Тогда, на приеме, услышав гадости от старых приятелей отца, мне стало плохо до тошноты. 

А сейчас… 

И , почему -то, самый ужас был в том, что его напарник, Цепа, стоял у окна и продолжал жрать пирог! Как будто ничего не происходило! Рассматривал с интересом и удовольствием, совмещал приятное с полезным!

Я перестала дергаться, понимая, что так добьюсь только того, что меня ударят. Изобьют. Хотя, то, что явно планировал сделать этот подонок… После этого лучше пусть убьет. 

- Послушайте, послушайте, - торопливо зашептала я, пытаясь отвлечь подонка, - я не понимаю, о чем вы, я правда не понимаю… 

- Понимаешь ты все, - он отбросил мою нелепо сопротивляющуюся руку и рванул ворот в разные стороны, обнажая грудь, - сучка гладкая… Мы с тобой сейчас поиграем, а потом ты нам сама все расскажешь. Если не захочешь повторения… 

Я вскрикнула, и тут же грубая ладонь закрыла рот, Цепа, доев пирог, заржал:

- Ты не увлекись, а то она и сказать ничего не сможет!

- Сможет… - кряхтел мерзавец, опрокидывая меня на диван, - она сейчас долго говорить будет!

Я бешено отбивалась ногами и руками, совершенно потеряв контроль и уже понимая, что это не поможет. И плевать. Я не смогу просто подчиниться, пусть сразу по голове бьет. И убивает. 

Слезы заливали глаза, мерзкие руки елозили по голой груди, отвратительный запах забивал ноздри. Я понимала, что меня сейчас опять стошнит. И надо всем этим безумием раздавалось чавканье Цепы, прихватившего еще один кусок пирога…

А потом, когда я уже практически отключалась от ужаса и боли, тяжеленная туша, придавившая меня к дивану, неожиданно исчезла. 

Я вскинулась и отлетела в самый угол, сжалась там, спряталась. Мозг орал, чтоб я выбиралась прочь, как можно скорее, но я взгляда не могла отвести от происходящего в комнате. 

Убийства. 

А это было именно убийство. 

В центре моей маленькой съемной квартирки бесновался черный смерч. Сквозь слезы я не могла в точности разглядеть все в деталях, да и колотило меня ужасно, так, что зуб на зуб не попадал. 

Но кое-что запомнила. Зачем-то. Себе на беду. 

Человек, одетый во все черное, крепкий и сильный, как-то очень быстро расправился с моим насильником, рухнувшим на пол с диким стуком,  и теперь уворачивался от Цепы, который оказался на удивление ловким, и с матерным рычанием набрасывался на своего противника. Места этим двоим зверям было явно маловато, а потому сильно страдала обстановка. Столик, телевизор, поднос с пирогом… 

Черный человек был молчалив, на оскорбления не реагировал, и действовал четко. Увернулся от замаха, пролетел вперед, перехватывая руку с блеснувшим  в ней ножом. И коротко дернул, разворачиваясь вместе с Цепой. Так и не успевшим понять, что произошло. Упал Цепа прямо рядом со мной, и я несколько секунд оторопело смотрела в пустые, уже стекленеющие глаза, на полуоткрытый рот, на крошку пирога в уголке губ… 

До меня как-то не доходил весь ужас ситуации.

Оцепенение продлилось ровно до того момента, пока черный человек не наклонился над моим несостоявшимся насильником. 

Я неожиданно узнала его. Черные волосы, профиль с переломанным носом… Такое не забудешь. Макс Розгин! 

Он зачем-то здесь!

Он пришел и спас меня! И… И убил. Черт…

Я, видно, слишком резко вздохнула, или дернулась, потому что он тут же развернулся и уставился на меня своим черным взглядом, в котором еще клубилось бешенство. 

Я встала, вжимаясь в угол и обхватывая себя рукой, чтоб запахнуть ворот халата. 

Он тоже встал. 

В комнате было темно, телевизор погас, и только яркий свет уличного фонаря пробивался в окна. 

И вот в этом неверном освещении Макс Розгин казался не человеком, а , по меньшей мере,  демоном. Я не могла оторвать взгляда от его сурового жесткого лица. От его шеи, заляпанной кровью. И руки. Его руки тоже были в крови. И, наверно, куртка… На темном не видно… 

Я неожиданно испытала невероятный, инфернальный какой-то ужас. Даже хуже, чем до этого, с бандитами. 

Мы находились в темной комнате, рядом с мертвецами. Людьми, которых только что он убил. 

А я это все видела. 

И я его знаю. 

И могу… Могу быть свидетелем… Он меня убьет. Просто и быстро, так же, как и этих мужчин. 

Не знаю, почему я в этот момент именно так подумала, но мысль показалась настолько реальной, что меня опять затрясло. 

Я выставила перед собой ладонь, прошептала:

- Не надо… Пожалуйста… Не надо…

А он шагнул ко мне. Неотвратимо, как в фильме ужасов. 

Я даже дернуться не успела. 

Он протянул руку, хватая меня за выставленную ладонь и дергая на себя. Впечатывая в свое тело! Я охнула, ноги подкосились. В голове только и билось: «Не убивай, не убивай, не убивай!»…

Глаза я не закрывала, не могла оторваться от его черного бешеного взгляда. Огромные зрачки, сейчас больше похожие на дуло пистолета, нацелились на мое лицо, рассматривали,  жадно и немного безумно. 

А я смотрела. Смотрела. Смотрела. 

И ждала, когда ударит. Ножом. Он же этих мужчин ножом убил? Да? Не голыми же руками? Или голыми? 

Я опустила глаза, чтоб посмотреть на его пальцы, сжимающие мое запястье… 

И в этот момент он меня поцеловал.
Девочки, скидка 30% сегодня на мою повесть . Она просто играла, а он просто не захотел потом отпускать... 

За всю свою жизнь Максу Розгину приходилось терять голову раза три, наверно. И никогда эти разы не были связаны с бабами. Не случалось как-то. 

Нет, конечно он слышал об этом, да и  по рассказам других мужиков, своих прежних приятелей по полиции и армии знал, что так бывает. Что уносит. И мысли никак в голове не образуются. Творишь хрень, а потом… Жалеешь. 

Ну, или не жалеешь. 

Это если качественно хрень натворил. С обоюдным удовольствием. 

Сам он так не впирался и совершенно искренне считал, что уже и не сможет. Прошло время молодости и глупости. Сейчас, даже занимаясь сексом с женщиной, полного отключения у него не происходило. Постоянно мелькали самые разные,  а, порой, и не относящиеся к ситуации, мысли. Мозг работал.

Да и вообще, секс - уже давно не то событие, о котором стоит думать. 

А потому случившееся  с Княгиней  было в какой-то степени за гранью. 

И не сказать, что драка – причина помрачения рассудка. 

Хотя, конечно, когда убиваешь человека, даже если этот человек – полная тварь и отморозок, насилующий женщин, это свой отпечаток накладывает. 

Максу приходилось убивать. Много.

В армии – даже не считал, сколько. Не снайпер же, чтоб счет вести. 

После , в милиции, а потом в полиции… Ну бывало. Тоже старался не считать. Не простым оперативником работал, всякое видеть приходилось. Такое, что лучше бы забыть. 

За привычку мгновенно принимать не особенно популярные, но эффективные решения, его в прошлой жизни часто наказывали. Звания, премии, прочие прелести жизни… 

Служба уже давно в прошлом. 

А привычка – осталась. 

Поэтому скоту, что зажал беспомощно трепыхавшуюся Княгиню на диване, Макс сразу сломал шею. Быстро и без затей. Мог и не ломать, но… 

Её круглые белые коленки, тонкие голые  ножки и тело этого хряка между ними… Не стал сдерживаться. 

Второй оказался проворней и даже какое-то время потанцевал. Макс опознал в повадках своего армейского коллегу. Но, судя по всему, не его опыта. Просто так, рядом стоял, нахватался. Движения верные, но как будто не дорабатывает. Да и не тренировался давненько. Это его и сгубило. 

Макс перехватил летящий в него нож, развернул аккуратненько, пользуясь инерцией здоровенной туши, и вернул подарочек. Прямо в горло. 

Не очень удачно попав в артерию. Кровь хлестанула, уделав и одежду, и лицо, и руки. Бывший вояка упал, как срубленное трухлявое дерево. Рядом с загнанной в угол комнаты Княгиней.

Макс наклонился над первым отморозком, пощупал на всякий случай пульс. А то, мало ли, тоже бывало всякое. Но тут сюрприза не произошло. И не произойдет. Если, конечно, эти твари не превратятся в зомбаков. Что вряд ли. Но и в этом случае ничего страшного. Говорят, зомби надо откручивать головы, чтоб больше не вставали. Макс это делать тоже умел. 

Из угла комнаты раздался тихий всхлип. 

Макс поднял голову. 

Княгиня сидела, обняв себя руками. Лицо у нее , в тусклом свете фонаря, было совершенно белым. Глаза на пол лица. Огромные и безумные. Короткие растрепанные волосы упали на лоб, прядки прилипли к коже. 

Он поднялся с колен, она тоже встала. 

Все так же, не отводя от него дикого взгляда. 

Макс хотел сказать, что все в порядке, хотел как-то успокоить, привести в чувство. Но замер, разглядывая ее. 

В полумраке ее фигура, дрожащая, тонкая, укутанная в короткий светлый халатик из какого-то переливающегося, даже на вид нежного материала, казалась сотканной из этих самых лучей от фонаря. И еще немного – от лунного света. 

Она стояла, по-прежнему обнимая себя руками, голые ноги, тонкие щиколотки, изящные икры, пальчики с накрашенными ногтями… Как это можно было разглядеть в таком освещении? Он разглядел. Словно вспышками. 

Как  из триллера, старого, хичкоковского. Она сама была похожа на этих хичкоковских героинь, как будто не из этого мира, не из этой гребанной эпохи. Другая. Слабая. Беспомощная. Её хотелось защитить. Хотелось обнять и сделать так, чтоб перестала трястись. 

Хотелось… 

Унять ужас в ее глазах. Заменить его на что-то другое. 

Макс шагнул к ней, движимый исключительно этим намерением. 

Её глаза, словно загипнотизированные, пробежались по его фигуре, задержались на шее, на одежде. 

Макс даже не осознал в этот момент, насколько близко к ней стоит. Как так получилось, что он так близко? Как так получилось, что он разглядывает ее, отмечает все крохотные детали?

Разорванный ворот тонкого халата, облепившего грудь. А под халатом ничего нет. Грудь небольшая, соски острые, красивые, видно даже через ткань. Неистово бьющаяся жилка на шее. Следы от грубых пальцев, явно видимые в полутьме. Губы что-то шепчут. Он даже не понял, что. Ладонь выставила перед собой… Узкую, аристократичную. С короткими ногтями. Дрожат пальчики. И губы дрожат. Красивые губы, четко очерченные. В глазах ужас. Расширенные зрачки… Прядка темных волос, прилепившаяся на лоб…

Макс взял ее за выставленную в нелепой защите ладонь, зачем-то шатнул к себе. Наверно, успокоить хотел. Почувствовал в своих руках напряженное хрупкое тело, ее запах ударил в дрогнувшие ноздри. И сразу в голове помутилось. 

Она что-то шептала. А затем перевела взгляд на его испачканные кровью пальцы, раскрыла рот. 

Макс сжал ее сильнее и поцеловал. 

Он потом так и не смог понять, в какой момент произошло отключение в мозгах. 

В какой момент он сошел с ума. 

Просто все навалилось. 

Одновременно. 

Горячка драки, еще два трупа на его счету, страх в огромных глазах, дрожащие пухлые губы, запах сладости, корицы и яблок, окутавший его с головой…

А может, все еще раньше случилось? 

Еще во время ее первого визита? 

Ее гордая осанка, судорожные попытки сохранить достоинство в тупой ситуации, в которой она оказалась. Коленки круглые, притягивающие. Нереально красивые ноги. 

Запах…

Взгляд. Тогда – по-королевски холодный. Сейчас – испуганный и умоляющий. 

Он не сдержался. 

Поцелуй отключил последние ориентиры. Заволок голову, и без того летящую, туманом. 

Она сдавленно ахнула, затрепыхалась в тисках его рук, уперлась ладонями в плечи, судорожно пытаясь оттолкнуть. Он это замечал. Конечно, замечал. Но не останавливался. 

Целовал, жадно и жестоко кусая дрожащие губы, сжимал,  сминая и  пачкая кровавыми руками тонкий шелк халата, не давая ей даже возможности отстраниться, не давая ни единого шанса. 

Словно черной какой-то метелью накрыло, закрутило, снося голову. И все, что было лишним, выметалось за пределы происходящего. За пределы понимания. 

Макс вжирался в покорно и растерянно распахнутые губы, умирая от удовольствия, от черной своей похоти, и не желая тормозить. 

Не сейчас. Только не сейчас. Еще немного. Немного…