Вожделение

Раскрыла Шамхат груди, свой срам обнажила,

Не смущалась, приняла его дыханье,

Распахнула одежду, и лег он сверху,

Наслажденье дала ему, дело женщин,

И к ней он прильнул желанием страстным.

Эпос о Гильгамеше

Стрип-зал тонул в полумраке, и единственным островком света была сцена с гравипилоном. Вокруг сцены толпились нетрезвые зрители, ожидая шоу. Пахло потом, перегаром и похотью. Верк сидел у бара за стойкой спиной к сцене, но всё прекрасно видел в отражении на зеркальной стенке бокала, стоявшего перед ним. Грохнула музыка, на сцену выпорхнула одна из самых опытных танцовщиц — Большая Йуди. На это зрелище стоило посмотреть, и Верк развернулся лицом к сцене. Это была рослая и полнотелая танцовщица с тёмно-шоколадной кожей, по которой змеились узоры фосфоресцирующих татуировок. По ткани серебристого платья, драпирующего её мощную фигуру, медленно проплывали опаловые пятна. Их переливчатое мигание создавало какой-то гипнотический эффект, так же как и огоньки, бежавшие по бесчисленным косичкам танцовщицы от корней к кончикам. В несколько ловких прыжков Большая Йуди проскочила полсцены и вспрыгнула на гравипилон. Генерируемый поток антигравитации подхватил её, и она воспарила в воздух. Под возбуждёнными взглядами зрителей Большая Йуди начала свой танец. Раскидывая руки и ноги, она вращалась во всех возможных плоскостях. Завораживающие движения, внезапные повороты и кульбиты, шпагаты и растяжки сопровождались постепенным исчезновением платья. Слои специальной ткани истаивали, сжимались, становились невидимыми, постепенно, синхронно с ритмом музыки и танца обнажая крепкие голени, мускулистые ляжки, мясистые ягодицы…

Зрители, захлёбываясь от восторга, свистели и улюлюкали, кидая на сцену кред-кристаллы, которые моментально засасывали киберы-«собирашки». Верк смотрел на всё это спокойно и получал чисто эстетическое удовольствие. Он-то был знаком с Большой Йуди не первый год и знал, что она не только отличная стриптизёрша, но и заботливая мать троих детей, верная жена непутёвого мужа-пьяницы. Глядя на сцену родным глазом, Верк в то же время сканировал зал искусственным, приглядывая за порядком. И вдруг кое-что необычное привлекло его внимание. От служебного входа шёл Ануар под руку с какой-то незнакомой девкой. Девка не впечатляла: малорослая — макушкой максимум до подбородка Верку, волосы светлые одноцветные, подстрижены коротко, но изящно, лицо заурядно-симметричное, фигура никакая — ни сисек, ни задницы. Чёрное глухое платье без рукавов совершенно не для стриптиза. Необычной была лишь общая пластика движений — медлительно-уверенных, грациозно-плавных. И ещё глаза у неё были такого же редкого сиреневого оттенка, как у Ануара. И когда пара приблизилась к нему, Верк заметил странное выражение этих глаз: какое-то очень серьёзное и не по годам взрослое.

— Что за мымру ты притащил, Ануар? — с солдатской прямотой поинтересовался Верк. — Да её на пилоне даже не заметят!

Лощёный коротышка Ануар, взятый управляющим лишь несколько декад назад, аж раздулся от возмущения и открыл рот, чтобы что-то сказать, но девица его опередила, заговорив неожиданно низким голосом:

— Ануарчик, твой Кербер, вероятно, за всю свою жизнь никого, кроме девок, не видел, — и вдруг ласково погладила Верка по щеке и добавила. — Бедолага.

У неё были удивительно мягкие прохладные пальцы.

— Я вам не кибер, дамочка, — обиделся Верк. — А если вы про глаз, то да, он у меня искусственный. Но это не значит, что я киборг.

Девица рассмеялась, и Ануар тоже сдержанно улыбнулся.

— О, да. Вы не кибер, не киборг и даже не Кербер, — снисходительно сказала она. — Вы будете для меня — Киклоп.

Верк начал уже закипать и собирался сказать пару ласковых, но тут зал взорвался фейерверком восторга. Девица вздрогнула от неожиданности и обернулась: Большая Йуди продемонстрировала зрителям свою пышную грудь.

— Позвольте, я вас познакомлю, — сказал Ануар с натянутой улыбкой. — Это господин Верк, наш… э-э-э… руководитель службы безопасности. А это — леди Муна. Она любезно согласилась выступать в нашем скромном заведении, и я уверен, она украсит его и поднимет на новый уровень.

Про «новый уровень» Ануар стрекотал с того самого дня, как Злой Кайман привёл его и заявил, что теперь этот молокосос будет управляющим «Бетельгейзе» вместо не оправдавшего надежды предшественника. На памяти Верка это был уже шестой или седьмой управляющий за те двенадцать лет, что он служил гасилой в этом заведении, которое гармонично совмещало бар, стриптиз, казино и бордель. Каждый раз братва Злого Каймана ловила управляющих за руку на воровстве, и они бесследно исчезали. Верк подозревал, что все они отправились удобрять грунт в продуктовых теплицах.

«Бетельгейзе» всегда приносило неплохой доход, эффективно выдаивая деньги из горняков и металлургов, которые составляли подавляющее большинство населения Цоары. Но Ануар заявил, что заведение может быть гораздо прибыльнее, если придать ему шику и лоску. Парень не принадлежал к Семье и не был старым соратником Каймана, как, например, Верк или Темир. И вполне вероятно, что взяли его, во-первых, потому что не жалко будет пустить в расход, когда проворуется, а во-вторых, за красивые глаза, причём не в переносном, а в прямом смысле. Сиреневый оттенок радужки (странная локальная мутация) выделял местную аристократию — потомков первых поселенцев на планете Новая Адма, спутником которой была Цоара. Хотя население разрослось и за пару веков на планету понаехало немало мигрантов, до сих пор в элите встречалось очень много сиреневоглазых. Впрочем, были такие и среди простонародья, но всё равно это продолжало быть престижным. Вероятно, поэтому Ануар взял на работу сиреневоглазую подавальщицу Панью, а теперь вот и ещё одну такую же притащил.

— Вы, значит, танцевать у нас будете? — поинтересовался Верк у этой «леди», постаравшись придать голосу любезность, но без большого успеха.

— Танцевать? Я?

Тон у неё был такой, словно он предложил порядочной замужней женщине пойти поработать на втором этаже, где альмеи продавали мужчинам любые виды наслаждений. Она явно хотела что-то добавить, но публика у неё за спиной опять взорвалась бурей восторга: Большая Йуди завершила выступление и покинула сцену, из одежды на ней осталась лишь золотая цепочка на талии.

— Леди Муна, давайте я провожу вас в вашу персональную гримёрку, — засуетился вокруг новенькой Ануар.

Оба удалились, демонстративно игнорируя Верка. Да и тьма с ними! Гримёрку ей персональную выкроил. Все стриптизёрши в одной кучкуются, и ничего. Верк глотнул гуарановой газировки, которая позволяла продержаться бодряком до конца дежурства. Нужно сделать обход. Он ещё раз оглядел стрип-зал, оторвался от стойки и пошёл ко входу. Там было малолюдно и спокойно, кибершвейцар справлялся со своими обязанностями. Игровой зал — тоже всё путём: простаки быстро и с удовольствием расстаются с деньгами, заработанными тяжким трудом. Здесь, как всегда, всё под контролем у Темира. Подняться наверх? Не, не стоит. Если бы кто из клиентов начал безобразничать, альмеи моментально бы подняли шум.

Верк вернулся в стрип-зал и как раз вовремя. Сцена преобразилась: гравипилон отключился, подсветка сделалась таинственно-приглушённой. Потом на пару секунд зал погрузился в полную темноту, которую внезапно пронзил прямой столб холодного света. В его центре стояла та самая Муна. По залу полетели первые звуки музыки, басовито-тревожные. Они напомнили Верку шмелей, которых он однажды видел в оранжереях: «Лучше не трогать! Они очень больно кусаются».

Давление музыки постепенно нарастало, но Муна оставалась неподвижной. А потом она начала петь. Густой грудной голос с лёгкой хрипотцой вызвал странную щекотку в позвоночнике, словно огромная многоножка медленно поползла по позвоночному столбу от крестца к затылку. Смысл слов, которые она пела, был совершенно не важен. Важен был звук, тембр, цвет и вкус, которые рождало её пение. Верк застыл, словно в него выстрелили из импульсатора. Но, когда какой-то уже налакавшийся придурок крикнул: «Что ты воешь? Сиськи покажи!», Верк молниеносно оказался рядом, и резкий удар ребром ладони по затылку вырубил буяна. Один грозный взгляд на людей вокруг, и публика сразу поняла настрой гасилы и притихла, внимательно слушая. Звуки текли, почти видимые в полумраке зала. Верк впитывал их слухом, глазами, кожей, и хотел лишь одного — чтобы это никогда не кончалось. Но, увы, Муна допела последнюю ноту, и на несколько секунд стрип-зал погрузился в темноту и тишину. А потом обрушился лавиной аплодисментов. Верк стоял неподвижно и будто бы не понимал, где он, кто он и что должен делать. Затем очнулся и принялся хлопать вместе со всеми так громко, что на него стали оглядываться ближайшие посетители.

То ли голос Муны и вправду обладал таким магическим эффектом, то ли публику впечатлил неожиданный контраст с привычным изобилием голых тел на сцене, но выступление произвело сильное впечатление. А вот почему оно так поразило Верка, он и сам не мог себе объяснить. С самого начала что-то в этой Муне цепануло его, что-то царапнуло в самой глубине его нутра, укрытого надёжной бронёй профессионального цинизма. Гасила в стрип-баре, как правило, не реагирует ни на какие женские штучки, и Верк не был исключением. В своих гигиенических сношениях с женщинами, он всегда был практичен, стремителен и щедр. Он никогда не тратил много времени на поиск женского внимания: достаточно было подняться на второй этаж, и любая работница «Бетельгейзе» была рада гостеприимно распахнуть перед ним ноги. Поэтому женщины для Верка давно и прочно заняли своё место в ряду стандартных жизненных удовольствий, таких как еда, выпивка и хорошая драка. Но сегодня что-то пошло не так.

Верк нырнул во внутренние коридоры заведения и прошёл к гримёрке. У входа, что-то обсуждая, толпились несколько танцовщиц.

— Привет, Верчик! — приветствовала его Большая Йуди. — Это что за воющая сучка у нас появилась?

Грубая фраза резанула ухо. Но ссориться с девками — себе дороже. Поэтому он просто буркнул:

— Не знаю. Ануар откуда-то притащил.

И прошёл к соседней двери, которой ещё вчера не было.

— Пол-гримёрки нашей для этой змеюки одной отрезал! — услышал Верк у себя за спиной, но никак не отреагировал. Его одолел приступ неожиданной и даже смешной для него робости: он не решался войти внутрь, туда, где должна была быть Муна. Он помялся пару секунд перед дверью, но рядом были девки, и долго тянуть было бы странно. Верк постучал, а потом зашёл в гримёрку певицы.

— Видали? — спросила подружек Большая Йуди. — Даже Одноглазый к ней зайти менжуется.

— Влюбился наверное, — пошутил кто-то из девок, и все дружно заржали.

Неприятным сюрпризом оказалось присутствие в гримёрке Ануара. Недовольно глянув на него, Верк повернулся к Муне, которая сидела в мягком кресле и держала за тонкую ножку бокал с какой-то опалесцирующей жидкостью. Верку хотелось как-то выразить все те странно-яркие ощущения, которые вызвало в нём выступление Муны, но всё, что он смог выдавить:

— Вы там это… классно выступили!

Ануар как-то нагло ухмыльнулся, а Муна взглянула на него, но в то же время — словно бы сквозь него, и сказала ледяным тоном:

— Благодарю, — а потом добавила. — Разве ваше рабочее место не в зале, господин Киклоп?

Верк почувствовал себя барахлящим кибером-уборщиком, который, замешкавшись, оказался на пути хозяина, и тот брезгливо отодвинул его ногой, освобождая дорогу.

— Да. Конечно, — пробормотал Верк и покинул гримёрку.

— Не слишком ли ты резко с ним, лапуля? — спросил Ануар, глядя на дверь, только что закрывшуюся за гасилой.

— Ты ещё поучи меня, как с мужчинами обращаться! — фыркнула Муна.

— Может, я и мог бы поучить…

— А то я не догадываюсь!

В коридоре у Верка вдруг возникло удивительно правдоподобное ощущение, будто Муна выплеснула ему в физиономию свой перламутровый коктейль. И чтобы рассеять это ощущение, он даже провёл ладонью от лба до подбородка. Нет, лицо было сухое. По дороге обратно в стрип-зал Верк заглянул в сеть, посмотрел что такое «киклоп». Оказалось, это какие-то одноглазые великаны из древних докосмических сказок — тупые и злобные.

За нынешний вечер Муна ещё трижды выходила на сцену и пела. Хотя песни были разные, но все они оказывали на Верка всё то же колдовское воздействие. Он терялся в пространстве и времени и слушал музыку, забывая дышать. Всю жизнь музыка проходила словно бы мимо него, но не сегодня. Он чувствовал себя солдатом, который прошёл через множество боёв, не получив ни царапины, но в последнем бою он таки поймал свой заряд плазмомёта.

Муна стала выступать в «Бетельгейзе» каждую декаду, и Верк подладил расписание своих дежурств так, чтобы они совпадали с её выступлениями. Её пение разнообразило рутинную выставку обнажённой плоти, и Муна пользовалась успехом у публики. Верк продолжал заворожённо слушать, но больше никаких попыток поговорить не предпринимал. Так продолжалось две-три декады, но потом произошёл один случай, который многое изменил.

В последнем за вечер выступлении Муна вдруг решила привнести кое-что новое в уже проверенную и обкатанную программу. Неожиданно для всех, и для Верка особенно, она спрыгнула со сцены и пошла мимо столиков, продолжая петь. Но, когда она была в дальнем конце зала, один из посетителей, губастый парень с круглой серьгой в ноздре, вдруг схватил её и попытался посадить себе на колени. Муна, оборвав песню, влепила наглецу хлёсткую пощёчину. Парень замахнулся, чтобы ударить её, но закончить своё движение не успел, потому что Верк, пролетев метеором через ползала, схватил его и вывихнул парню руку. А потом, сам не понимая зачем, схватил кольцо и выдернул, разорвав ноздрю. Кровь хлынула ручьём, заливая парню рот, подбородок, грудь. Его приятели, сидевшие за тем же столом, повскакивали и двинулись на Верка. Верк тронул серьгу в ухе, в которую был встроен сигнал тревоги. По вызову на подмогу должен был тут же ринуться Темир. И как раз в тот момент, когда Верк короткими точными ударами вырубил двоих, но трое остальных скрутили его, схватив за руки, Темир возник за спинами дебоширов, словно машина ярости, и расшвырял их по сторонам, как щенков, своими хромированными лапищами. Верку и Темиру понадобилось буквально несколько минут, чтобы пинками выпроводить побеждённых и разгромленных противников из заведения.

— Давненько у нас не было хорошей драки, — сказал Верк, опрокинул «патрон» и зажевал щепоткой сушёных цоарских водорослей.

— Да, давно, — согласился Темир и отхлебнул из зеркального стакана.

Они сидели после смены в уже пустом баре за стойкой, а кибербармен подливал им напитки. Одной из привилегий для гасил в «Бетельгейзе» была халявная выпивка. Никто ею обычно не злоупотреблял. Но сегодня просто нельзя было не отметить яркую победу. Тем более, что вопреки распространённым мифам, гасилы довольно редко пускают в ход кулаки: их главное оружие — психология.

Верк с Темиром приятельствовали давным-давно, ещё с тех пор, когда были рядовыми бойцами у Злого Каймана и участвовали в разделе Цоары между разными Семьями. Они оба были «инкубаторскими», то есть выращенными в искусственных матках, хотя и в разных питомниках. Оба — геномоды, с усиленными мышцами, укреплёнными костями, ускоренными реакциями — заготовки для будущих бойцов. Они росли в похожих специнтернатах, где их обтачивали изнурительными тренировками и учили военному ремеслу. А потом их обоих одновременно купила семья Злого Каймана, и они влились в ряды тех, кто сражался, чтобы больше куполов на Цоаре контролировалось кайманами. Если бы их купила противоположная сторона, они бы дрались за неё. Но так уж сложилось, что они попали к Злому Кайману. В жестокой разборке за тот самый купол, где теперь выкачивал деньги из работяг «Бетельгейзе», Верк потерял глаз, а Темир — обе руки, полноги и половину лица. Но Семья своих не бросает, поэтому один получил искусственный глаз, второй прошёл процедуру киборгизации третьего уровня. А затем война закончилась, и для двух ветеранов нашлась непыльная работа гасил.

Верк очень уважал Темира, считал намного умнее себя и никогда не стеснялся обращаться к нему за советом. Его расстраивало лишь, что, как и у всех киборгов, у Темира эмоциональный фон медленно, но неуклонно снижался: механическое начало брало верх над человеческим. Но в этот вечер они весьма душевно выпивали и перебрасывались скупыми хлёсткими фразами. Темир, которого неожиданная драка явно взбодрила, улыбался шуткам старого приятеля и сам шутил в ответ. Но вдруг улыбка на его лице застыла, как-то неестественно даже для киборга, а взгляд устремился куда-то за спину Верка. Предчувствуя что-то странное, Верк обернулся. Перед ним стояла Муна.

— Я думал, вы давно ушли, — сказал Верк с удивлением.

— Я задержалась, чтобы поблагодарить вас, — сказала Муна с достоинством, но в то же время в её голосе была искренняя теплота. — Спасибо, что защитили меня от этого хама.

Слово «хам» было знакомо Верку очень смутно. Но по ассоциации в голове всплыло другое словцо.

— Как видите, и от киклопа может быть польза, — сказал он с кривой усмешкой.

— Нет, отныне вы не киклоп и не Кербер, — сказала она. — Отныне вы мой рыцарь-защитник.

Кто такие рыцари, Верк знал. На истории военного дела им рассказывали, что это были прототипы киборгов. Когда ещё не умели имплантировать железки вовнутрь, ими обвешивались снаружи, чтобы усилить защиту.

Муна улыбнулась мягкой улыбкой и вновь, как в первый раз, провела пальцами ему по лицу, а затем невесомым касанием тронула плечо.

— Ещё раз спасибо и до свидания, сэр Верк, — сказала она и направилась к выходу.

— Интересная дамочка, — задумчиво заметил Темир, глядя ей вслед.

— Да, интересная, — подтвердил Верк.

Это невесомое касание словно бы раскололо тонкий лёд, который возник при их первом знакомстве. И осколки льдинок хаотически заболтало по бурной поверхности. Уже в следующий раз, когда Муна выступала, Верк дождался, когда она собиралась уходить, и попытался — прямо и просто — пригласить её на свидание. Выслушав его предложение, Муна долго молча смотрела на него, а он на несколько секунд почувствовал себя проштрафившимся малолеткой перед строгим инструктором.

— Я согласна, — сказала она странным тоном, в котором не было ни капли кокетства, а скорее чувствовалась какая-то снисходительная грусть и даже лёгкая горечь.

Верк повёл её в самое дорогое заведение, имевшееся в этом куполе. На свидание она пришла одетой в элегантное бронзово-чешуйчатое платье с глубоким декольте и умопомрачительно высоким разрезом. Ела она крайне мало, больше пила дорогое игристое вино. Тонкие бледные пальцы брали канапе крохотного размера и огромной цены, отправляли в рот, розовый язык хищно облизывал губы. Застольный разговор, хоть и со скрипом, но двигался вперёд: от самого звука её голоса у Верка слегка кружилась голова. Однако, когда ужин был прикончен и Верк, весь вечер томимый сладким предвкушением, предложил ей отправиться к нему домой, Муна вдруг резко переменилась. На лице не дрогнул ни один мускул, но глаза из насмешливо-тёплых вдруг сделались надменно-ледяными.

— Господин Верк, — сказала она удивительно ровным голосом, — я полагаю, что этот ужин закрыл мой маленький долг перед вами. Но постарайтесь понять: между вами и мной не может быть никаких отношений, кроме рабочих.

Верк, слегка расплывшийся от выпитого и съеденного, вдруг ляпнул:

— Если дело в деньгах, то это не проблема. Я умею быть щедрым с женщинами.

Муна молча встала из-за стола (мраморно-белое бедро сверкнуло в разрезе), взяла узенький фужер на тонкой витой ножке и выплеснула недопитое вино в лицо Верку. Он молча смотрел, вытирая лицо ладонью, как она уходит с идеально прямой спиной.

После случившегося он два дня ломал голову, как загладить вину. Он смутно помнил, что где-то когда-то слышал, будто женщины любят живые растения и живых зверей. На Цоаре растения выращивались в теплицах с сугубо утилитарными целями — для еды. Но за хорошие деньги можно было заказать доставку снизу — с Новой Адмы. Верк, робко постучавшись, вошёл в гримёрку Муны, поставил на пол герметичный контейнер, нажал кнопку и снял крышку: в клубах сухого пара предстал какой-то куст с продолговатыми белыми цветами, источавшими странный запах. Муна сделала вид, что ни Верка, ни куста не существует. На следующий день этот куст оказался в гримёрке очень довольных танцовщиц, которые рассказали, что Муна отдала его им, поскольку у неё от лилий болит голова. Вообще, девки тепло относились к Муне с тех пор, как она заставила Ануара вернуть им гримёрку, а сама отжала у него директорский кабинет на те вечера, в которые выступала, и Ануар шатался по коридорам неприкаянный, а девки тихо хихикали ему в спину.

Щелчок — и на столе засветились три голограммы: пушистый бесхвостый зверёк с шестью лапами, что-то похожее на камень, из которого торчали голова, куцый хвост и четыре странно вывернутые лапы, а также птица с длинным хвостом и большим круглым клювом.

— Что из этого лучше выбрать? — спросил Верк. — Тьма его знает, что ей больше понравится…

— На кой штык тебе это надо? — ответил ему Темир, брезгливо разглядывая голограммы. — Других баб что ли мало?

— Надо, — угрюмо ответил Верк. — Она не такая, как все остальные.

— Не узнаю тебя. Никогда с тобой такого не было.

Верк задумался, заглядывая в прошлое. На самом деле, что-то такое было однажды, но очень давно. Ещё когда у него оба глаза были свои. Среди девчонок борделя, в который он ходил, ему очень глянулась одна, по имени Белла. Черноглазая и круглолицая хохотушка. Он даже приглашал её потом на свидания в её нерабочее время. Он уже подумывал выкупить Беллу из борделя и жить вместе. Как-то раз они большой компанией отправились на прогулку в скафандрах в зону вне купола. Было весело совершать гигантские прыжки при естественной гравитации маленькой Цоары. Но неожиданно они попали под метеоритный дождь. Кое-кому, в том числе Верку, незначительно посекло скафандры, а Белла — единственная из всех — погибла: метеорит прошил шлем и вошёл в мозг. Верк неделю беспробудно пил, а потом постарался навсегда забыть эту историю.

— Было, не было — не о том говорим. Ты мне подскажи, какую лучше зверюгу ей подарить?

Темир сложил перед собой свои роботизированные руки так, чтобы кончики пальцев касались друг друга.

— Зачем ей животное? У нас в интернате был заяц: они только жрут, срут и воняют. Лучше подари ей какую-нибудь модную цацку. Все бабы любят украшения.

Совет показался Верку очень дельным. В выходной он полазил по сети и купил штуку, которую он назвал бы двойным браслетом, соединённым цепочкой, но у продавца она называлась «глидерный эсклаваж». Цена у этой дребедени равнялась квартальному заработку Верка. Он преподнёс браслет Муне перед самым служебным выходом, в момент, когда она уходила, закончив выступление. Верк перегородил проход и сказал, что не выпустит её, если она не примет его подарок. Муна молча взяла коробочку с браслетом, Верк посторонился, и она вышла.

Через пару дней в разгар дежурства Верк заметил свой глидерный эсклаваж на руке у Паньи, работавшей в «Бетельгейзе» подавальщицей. С самого своего появления она была серой и неприметной, как мышь, и Верк не сразу понял, почему его глаз зацепился за щуплую и бесцветную фигурку. И лишь через несколько секунд настойчивого всматривания он увидел — браслет! От гнева перехватило дыхание, лицо вспыхнуло, как от пары оплеух. Верк накинулся на безответную Панью, сдавил ей руку так, что чуть не хрустнули кости и, задыхаясь от ярости, прорычал:

— Где ты это взяла, сучка?!

Панья залепетала какую-то чушь, что она нашла этот браслет, но на вопрос «где?» лишь зажмурилась и замотала головой. Верку в этот момент больше всего хотелось свернуть её тонкую, как у птицы, шею. Это было бы так легко сделать. Но он сдержался и просто потащил Панью за руку в кабинет Ануара. Белая, как иней, подавальщица, быстро семеня, еле поспевала за широкими решительными шагами Верка. Ещё по дороге он вызвал Ануара и кратко доложил: «У нас ЧП», поэтому управляющий с серьёзным выражением лица встретил их у себя в кабинете. Тонюсенькие брови были сосредоточенно нахмурены.

— Эта… кхм… короче, я увидел на ней браслет, — набычившись, прогудел Верк, — который не может принадлежать ей. Я подозреваю её в краже.

— Я ничего не крала! — истерически взвизгнула Панья и выдернула наконец руку из кулачища гасилы. Слёзы хлынули у неё из глаз, и она закрыла лицо ладонями, умирая от стыда и незаслуженной обиды. Но сквозь неплотно сжатые пальцы Панья поглядывала на начальника: что он решит?

— Правильно ли я понимаю, Верк, что ты обвиняешь сотрудницу нашего заведения в краже?

— Правильно понимаешь.

— Я не крала! — прорыдала Панья сквозь пальцы.

— Подожди, Панья, я пока обращаюсь не к тебе, — резко оборвал её Ануар и, подслеповато прищурившись, спросил. — Говоришь, Верк, она украла браслет? Какой из двух?

— Это один. Двойной. У него ещё какое-то заковыристое название… Не помню.

— Она украла его у кого-то из клиентов?

— Нет.

— У кого-то из танцовщиц? Из альмей?

— Нет, это… этот браслет принадлежит… кхм… леди Муне.

— Откуда ты это знаешь?

— Знаю!

— Откуда?

— Я… сам его подарил.

— Э-э-э…

Ануар ещё больше нахмурился и уставился на сложенные перед лицом кончики пальцев.

— Она сможет это подтвердить? — выдержав мучительную для Паньи паузу, наконец спросил Ануар.

— Уверен, что да.

Ануар задумчиво почесал кончик носа и перевёл взгляд на Панью. Заметив это, она убрала руки от лица.

— Панья, откуда у тебя этот браслет? — спросил Ануар очень ровным голосом.

— Я его нашла.

— Где?

Панья лишь разрыдалась в ответ.

— Где ты его нашла, Панья? — спросил Ануар, добавив в голос настойчивости.

— Я… я не могу сказать…

Ануар тяжело вздохнул. Вдруг заговорил Верк:

— Ещё я предлагаю обыскать эту… Панью. Может, она ещё чего спёрла?

Сердце Паньи ушло в пятки.

— Обыскать? — бровки Ануара удивлённо взлетели. — Ну, мне кажется, это как-то чересчур…

— Могу просто просканировать, — Верк показал пальцем на свой искусственный глаз.

— Да, это, пожалуй, можно, — кивнул Ануар.

Панья застыла, забыв дышать. Её словно медленно и неуклонно раздевали на глазах обоих мужчин. Искусственный глаз Верка внешне никак не изменился, но Панье казалось, словно из него бьёт какой-то невидимый луч, который пронзает её всю насквозь.

— У неё несколько кредов спрятано в сиськах, — наконец вынес свой вердикт гасила. — Их она точно спёрла у клиентов.

— Неправда! — горячо воскликнула Панья. — Это чаевые! Можете проверить по записям!

Ануар деликатно покашлял.

— Панья, у вас действительно… там… спрятаны кред-кристаллы?

Ну, что ж. Сам виноват, красавчик. Панья, гордо выпрямила спину, расправила плечи и одним быстрым движением расстегнула своё и так довольно глубокое декольте. Перед глазами обоих мужчин предстали две сочные круглые грудки с розовыми сосками. Панья приподняла их, отнюдь не прикрывая соски, и на пушистый пол упали несколько кредов. Она хорошо знала, что её грудь производит сильное впечатление на мужчин. Верк криво улыбнулся одной половиной рта, Ануар заморгал и громко сглотнул.

— Я ничего не прятала. Просто клиентам нравится, когда я кладу чаевые в декольте. Вот и всё! — твёрдо сказала Панья, даже не пытаясь застегнуться.

— Я всё проверю по записям, — пробурчал Верк.

— Д-да, Верк, пойди проверь всё по записям, а я поговорю с Паньей… э-э-э… тет-а-тет.

Это блеющее «э-э-э» Ануара показалось Панье очень перспективным. Проверок записей она не боялась: за сегодня на неё Верк точно ничего не накопает. Гасила вышел из кабинета, и Панья осталась с начальником один на один. Глазки у Ануара нервно прыгали, периодически цепляясь за её обнажённую грудь (от прохладного воздуха соски сделались твёрдыми и напряжёнными).

— Панья, ты… э-э-э… можешь застегнуться. И собери деньги, чтобы не валялись у меня в кабинете.

Панья послушно опустилась на колени и стала собирать рассыпавшиеся креды, словно бы не услышав разрешение застегнуться. Она собирала разноцветные квадратики, постепенно приближаясь к креслу босса. Когда последний кристалл очутился у неё в руке, Панья стояла в одном шаге от Ануара, её соски были точно нацелены в его колени.

— Как вы со мной поступите, господин Ануар? — сказала она голосом робкой девочки.

— Ну, понимаешь, Панья… Обвинение… э-э-э… довольно серьёзное. Кража это кража.

— Я клянусь, я ничего не воровала!

Её звенящий от искренности голос мог бы растопить любое ледяное сердце.

— Я готов тебе поверить, Панья. Но пойми, нужны… э-э-э… некоторые доказательства.

Она положила руку ему на колено.

— Я готова предоставить любые доказательства.

Рука поползла вверх по бедру. На лицо Панья надела самую соблазнительную из своих улыбок. Предложение было предельно прозрачно. Но по непонятной причине рыбка сорвалась с крючка в последний момент: когда между пальцами и агрегатом Ануара оставалось всего ничего, он вдруг перехватил и остановил её руку.

— Извини, Панья, но такие доказательства мне не нужны.

Она посмотрела на него максимально жалобно и сказала с умелой дрожью в голосе:

— Мне очень нужна работа, господин Ануар. Ради неё я готова на всё. Абсолютно на всё.

И это было чистой правдой. Панье было страшно представить, как она вернётся домой и скажет матери, что её вышвырнули. А уж как разъярится Унвелл — это совсем жуть! Вдруг он отберёт малыша?

— Я тебя не увольняю, Панья, — сказал Ануар, и голос у него был хороший, жалеющий. — Но пока мы не разберёмся с этим браслетом — кстати, отдай-ка его мне — я вынужден тебя отстранить от работы… Не уволить — отстранить!

Панья стояла перед ним на коленях, жалкая и беззащитная. Очень густые чёрные волосы стянуты в узел сбоку, широкие брови, лёгкая россыпь веснушек на носу и под глазами, круглыми, сиреневыми, глубоко посаженными. Пухленькие грудки глядят в стороны.

Она выдернула кисть из его пальцев и всё-таки дотронулась до заветного мужского местечка. Ануар вздрогнул и резко отстранился.

— Уж прости, Панья, но я… э-э-э… не по девочкам.

Враньё. Панья видела по глазам, что он возбудился, а пальцы помогли в этом удостовериться уже совершенно точно. Просто не хочет на работе. Умный, обдурить не получится. Последняя попытка.

Панья залилась горькими искренними слезами. Рыдая и всхлипывая, умоляла её не выгонять, говорила про больную мать и маленького сына. Но Ануара и это не тронуло. Крепкий орешек попался. С мокрым от слёз лицом Панья покинула кабинет босса и, выйдя из «Бетельгейзе», побрела домой, сильно сутулясь и поминутно вздыхая. Потеря работы была тяжёлым ударом, но ни за что на свете она бы не призналась, что достала браслет из уличной мусорки, в которую заглянула, выбрасывая обёртку от съеденного тако, купленного перед началом дневной смены.

Потухшая и надломленная, Панья брела по тротуару, а мимо проносились ховербайки и мобили, напоминающие своими обтекаемыми формами насекомых или рыб. По длинной спирали она поднималась на самые дешёвые верхние ярусы, где была её квартирка. Эта работа и вправду много для неё значила. Во-первых, работая в «Бетельгейзе», она отдала значительную часть долга Унвеллу. Во-вторых, она смогла покупать нормальную еду и даже одежду Львёнку и маме. А в-третьих, она работала подавальщицей, а не альмеей, как её мать когда-то.

Да, мать Паньи в молодости зарабатывала на жизнь торгуя телом, и Панья давным давно дала себе зарок, что никогда не пойдёт той же дорожкой. Особенно трудно пришлось, когда мать подсела на «звёздную пыль». Все деньги уходили на дурь, и именно в тот период появилась у Паньи привычка внимательно изучать содержимое мусорных урн, а также полностью атрофировалась такая вещь, как брезгливость. Чувство, когда пустой желудок прилипает к позвоночнику, быстро отучает привередничать в еде. Их жизнь летела в пропасть, но, на счастье, мать познакомилась с Дочерями Ночи. Она впустила Тьму в своё сердце, завязала с «пылью». Дочери Ночи помогли ей освоить новую специальность и устроиться на не очень денежную, но вполне почётную работу в продуктовых теплицах. По крайней мере в доме появились свежие овощи, фрукты, ягоды, а не один лишь сойлент и минерализованные галеты.

Когда Панье было семнадцать, она была на волосок от того, чтобы нарушить свой зарок: на неё положил глаз Унвелл. Он был самым шикарным «котом» на их блоке, четыре роскошные альмеи (блондинка, брюнетка, рыжая и лысая) работали под его покровительством. Он очень долго уламывал Панью: «За твои сиреневые глазки, малышка, ты будешь брать двойную цену». Но она категорически отказывалась, хотя Унвелл нравился ей безумно. Задетый то ли её неуступчивостью, то ли юной свежестью, он влюбился в Панью, и, конечно, она не устояла перед его натиском. Несколько месяцев — самых ослепительно-счастливых в её жизни — они наслаждались друг другом и своей любовью, а потом вдруг Панья обнаружила, что беременна. Она жутко струхнула и с перепугу порвала с Унвеллом. Хотела избавиться от плода, но Унвелл каким-то образом прознал о беременности и запретил её прерывать, обещал признать ребёнка и взять их под покровительство. А потом появился Львёнок и жизнь стала совсем другой. Три года Панья растила ребёнка, живя на скромные заработки матери да на деньги, одалживаемые Унвеллом. Он стабильно давал полтинник в декаду на сына, периодически одалживал разные суммы на них с мамой, и никогда не торопил с отдачей. Потом пришла пора ей самой стать добытчицей для семьи. Панья долго мыкалась в поисках работы, даже опять подумывала пойти под крыло к Унвеллу, но тут подвернулась вакансия в «Бетельгейзе»…

Дом встретил родными гладкими запахами, радостным топотом Львёнка, вбежавшего в коридор и моментально повисшего у Паньи на шее, тревожными глазами матери.

— Почему так рано с работы?

Панья с трудом сдержалась, чтобы не разрыдаться в коридоре. Отослав Львёнка в комнату, она пошла на кухню и там рассказала матери всю свою историю, утаив лишь небольшую часть.

— А где ж ты этот браслет-то взяла? — поинтересовалась мать.

— На улице нашла.

— Такую вещь? На улице?

— Да, на улице. Ну ты-то хотя бы мне веришь? — со слёзным надрывом спросила Панья.

— Верю, доча. Конечно, верю.

В комнате Львёнок сидел, как обычно, не перед головизором, а у круглого иллюминатора, большого, в рост Паньи. Сквозь полимерное гамма-стойкое стекло открывался широкий и интересный вид: ярусы жилых блоков вместе с лентой дороги закручивались спиралью и уходили вниз, к самому грунтовому основанию, всё это сооружение накрывал прозрачный купол, составленный из огромных шестиугольников, а там, за куполом был многозвёздный космос и огромный зелёно-голубой диск — Новая Адма. Львёнку почему-то было интереснее наблюдать за видом в иллюминаторе, чем за виртуальными картинками головидения. Вот и сейчас он сидел на полу лицом к иллюминатору, и Панья видела лишь его вихрастый рыжий затылок и макушку, на которой волосы закручивались смешной загогулинкой. Вдруг он обернулся, улыбка осветила любимую мордашку. Лицо — копия Унвелла, но глаза её, такие же сиреневые.

— Мам! А когда мы отправимся туда?

Маленькая лапка махнула в сторону иллюминатора.

— Куда? Ты хочешь погулять? Спуститься к основанию купола?

— Нет, — Львёнок мотнул головой. — Наоборот. Когда мы отправимся туда?

Указательный палец, запачканный чем-то зелёным, скорее всего, краской — больше, чем смотреть наружу, он любит рисовать — показывал на зелёно-голубой диск, занимающий добрую треть неба.

— На планету? Ох, я не знаю, малыш. Это очень дорого.

Сердце у Паньи сжалось: побывать на Новой Адме — заветная мечта Львёнка. Но это так дорого! Она сама ещё ни разу в жизни туда не летала. А в нынешнем положении, когда она потеряла работу… Ох, она готова на всё, лишь бы сбылась мечта её мальчика! Если бы Ануар клюнул, она бы всё ему позволила, лишь бы остаться на работе. У женщин не так много рычагов, но теми, что есть, пользоваться можно и нужно. Она вывернется наизнанку, костьми ляжет, но обязательно свозит Львёнка туда, вниз, на огромную красивую планету! Они будут ходить там, где нет куполов над головой, где нет регулярных платежей за воздух и за гравитацию, потому что всё это общее и бесплатное. Они увидят океан — это когда воды столько, что не видно края. Панья показывала это всё сыну по головидению, рассказывала, они вместе представляли, как увидят это по-настоящему. И в ней крепла уверенность, что это рано или поздно случится — во что бы то ни стало!

Требовательно загудела входная дверь. В коридоре послышались шаркающие шаги матери. Львёнок резко обернулся, аметистовые глазки вспыхнули радостью:

— Папа!

И уже через секунду он помчался встречать Унвелла так же восторженно, как встречал мать. Ещё через пару мгновений в комнату вошёл с сыном на руках Унвелл — стройный, смуглый, с косматой рыжей гривой до плеч, с ослепительной белозубой улыбкой, за которую когда-то Панья так полюбила его. Зелёные кошачьи глаза смотрели радостно и нагло.

— Привет, мышка! Как делишки? — сказал он весело.

Панья тяжело вздохнула и второй раз за короткое время рассказала свою грустную историю. Унвелл задумчиво почесал рыжую щетину на подбородке.

— Да-а, дела…

— Так что, ты уж прости, Ун, — резюмировала Панья, — с долгом всё немного затягивается. Но как только я найду новую работу…

— Да перестань, малыш! — отмахнулся Унвелл. — Не переживай из-за долга. Я подожду. А с работой я бы мог тебе помочь. Лайонел, сынок, пойди на кухню, посиди пару минут с бабушкой.

— Унвелл, ты же знаешь! — вскинулась Панья, как только Львёнок вышел. — Я никогда не пойду на панель.

— Да ты подожди! Дай договорю! — рыкнул Унвелл. — Мне тут предлагают по хорошей цене костюмчик виртрансляций. Знаешь, что это?

Панья помотала головой.

— О-о-о, малыш, это очень интересная штукенция! — Унвелл резко оживился. — Вот представь: надеваешь ты такой костюмчик и начинаешь, так сказать, танцевать на спине… Например, со мной.

Он подмигнул шальным глазом, и у Паньи заныло внизу живота.

— Или играть одна сама с собой. А где-то далеко-далеко, хоть на другой планете, хоть вообще в другой системе, кто-то в таком же костюмчике ощущает, что ты жахаешься с ним. Причём так правдиво ощущает, что почти не отличишь — в вирте это или наяву. И за такие виртуальные ощущения клиент платит очень даже реальные бабки. Как тебе такая работка, малыш?

Панье показалось, что работа мало отличается от ремесла альмей или, к примеру, танцовщиц из «Бетельгейзе», но сказать это сразу прямо — значит обидеть Унвелла. Она замялась, подбирая как бы отказаться помягче, но в этот момент в комнату вбежал Львёнок, и Унвелл переключился на сына. Они принялись шутить, дурачиться, бороться понарошку. Вскоре Унвелл уже лежал на полу на спине, а Львёнок на нём праздновал свою победу. Наигравшись, Унвелл уже собрался уходить, но в коридоре опять вернулся к своему предложению.

— Ты подумай, мышка. Костюмчик, хотя и пользованный, но в хорошем состоянии и продаётся за хорошую цену. Я думал предложить кому-нибудь из своих кобыл, но у них и так работы хватает. А ты могла бы иметь с этого очень неплохой процент. Уж побольше, чем в этом твоём драном «Бетеле».

Панья твёрдо обещала подумать и завтра же дать окончательный ответ. Всю ночь она проворочалась, не в силах уснуть, разрываясь между желанием снова стать кормилицей семьи и липкой грязнотой, которой несло от этой виртуальной проституции. Рано утром она встала с тяжёлой головой и уже собралась отправить сообщение Унвеллу о своём согласии, как вдруг на комме вспыхнул огонёк вызова. Это был Ануар. Панья за секунду успела подумать, что выглядит неумытой и не выспавшейся, но со вздохом ответила на вызов.

— Доброе утро, Панья! — сказал Ануар, свежий, розовощёкий, улыбчивый. — Надеюсь, я тебя не разбудил?

— Нет-нет, я уже давно проснулась, — соврала Панья, машинально поправляя причёску.

— Тогда, надеюсь, я смогу начать твой день с хороших новостей. Я поговорил с леди Муной, и она подтвердила… э-э-э… что ты получила этот браслет совершенно законно. Так что все обвинения и подозрения с тебя сняты. Ты можешь уже сегодня вечером вернуться к своим обязанностям. Если ты, конечно, не обиделась на нас или не нашла что-то получше.

Последнее предложение, разумеется, было шуткой. Разве за сутки в их перенаселённом куполе можно найти работу лучше, чем подавальщица в самом популярном развлекательном заведении?

— Конечно, не обиделась, — сказала Панья, натягивая на лицо улыбку. — Я очень рада. Сегодня же буду на работе.

— Тогда до встречи, — сказал Ануар и отключился.

— До свидания, — по инерции ответила Панья уже погасшему голоэкрану.

Когда Верк увидел возвращённую на работу Панью, тупая игла вины легонько кольнула его. Накануне Ануар его поставил в известность, и Верк понял, что был не прав по отношению к девчонке. По-хорошему, стоило бы, перед ней извиниться. Но — просить прощения у подавальщицы? Ну нет! Так унижаться Верк не стал бы никогда, и никто не смог бы его заставить.

Впрочем, Паньей его мысли были заняты недолго и очень быстро съехали на привычную колею.

Муна.

Она жила с ним все последние дни, словно внутренняя боль. Когда Верк узнал, что она отдала его подарок подавальщице, сотруднице самого низшего уровня, он воспринял это как несомненное и однозначное оскорбление. Гордость диктовала ответить на это полным и безусловным игнорированием Муны. Но та самая боль, та неутолимая жажда, которая поселилась в нём, которая росла и крепла, высасывая из него все силы, как какой-то паразит, боль не позволяла этого сделать. Отчаяние всё больше овладевало Верком, он чувствовал себя, словно забрёл в тупик и слепо тычется в стены, неспособный самостоятельно найти выход. Нужно было просить о помощи.

После окончания очередной смены он вновь сел выпить и поговорить с Темиром. Верк цедил крепкое, а Темир пил пиво, аппетитно похрустывая сушёными сверчками. Верк обратил внимание, что друг ест их вместе с головой.

— Ты же раньше головы не ел, говорил, что горчат.

— Разве? Я не чувствую, — ответил Темир.

Не чувствует. Искусственные нервы всё больше выживают человеческие чувства. Печально, но неизбежно.

— Вижу, что-то тебя гложет, дружище, — сказал Темир, отхлебнул пива и с круглым стуком поставил кружку на стойку. — О чём грустишь?

Может, вкус чувствовать он стал хуже, но чуйку не потерял. И соображалку тоже. Глядишь, что и подскажет. И Верк, как мог, рассказал старому приятелю о своих мытарствах. Темир выслушал его вдумчиво, сделал большой глоток, на добрую четверть кружки, отрыгнул и спросил:

— А чего ты хочешь-то?

— В каком смысле? — не понял его Верк.

— В прямом. От неё что ты хочешь? Что тебе от неё конкретно нужно?

Верк криво усмехнулся одной стороной лица и ответил вопросом на вопрос:

— Что может быть нужно мужчине от женщины?

— Ну тогда, если ты хочешь просто ей вдуть, то я знаю, что тебе поможет.

— Что?

— Кто. Кто, а не что. Тебе нужна Протея.

Верк воззрился на приятеля с изумлением.

— А… ведь правда!

Протея с любопытством разглядывала спартанское жилище Верка (в номера для клиентов он идти не захотел), а он внимательно рассматривал самую дорогую альмею их заведения. Её внешний вид — средний рост, водянисто-серые глаза, толстые лодыжки — совершенно не впечатлял. Облегающее, но скромное разбавлено-сиреневое платье демонстрировало неплохую, но заурядную фигурку. Кто не знает, тот не поймёт. Однако Верк знал.

— Кого желаешь, гасила? — задала Протея вопрос молчаливому Верку. Прозвучало это довольно развязно, но, хотя раньше он никогда не спал с ней, знакомы они были уже не первый стандарт-год и Протея могла себе позволить так к нему обращаться. А вот Верк неожиданно для себя как-то смутился и даже оробел.

— Я бы… я бы хотел… её.

Он просто включил голоизображение Муны на своём комме, почему-то не решившись назвать её по имени. Брови Протеи удивлённо подпрыгнули.

— Так это же наша певчая птичка! — сказала она. — А что ж ты её саму не?.. Неужели отказала?

— Много трещишь. Я тебе не за это плачу.

— Хорошо-хорошо, сладкий, — почти пропела Протея. — Голос тоже желаешь?

— Да. Обязательно.

— Отвернись на минутку, сладкий. У девочек свои секретики.

Верк отвернулся и уставился в стену. За спиной что-то загадочно шелестело и влажно поскрипывало несколько минут.

— Я уже всё, — прозвучал до боли знакомый голос.

Верк обернулся. Перед ним стояла Муна в облегающем бледно-бледно-сиреневом платье.

Протея была киборгом пятого уровня, и апгрейды её тела были в некотором роде уникальны. Подавляющее большинство киборгов меняли своё тело, чтобы использовать его как живое оружие. Протея же трансформировала себя для того, чтобы эффективно менять свою внешность. По желанию она могла изменить рост, пропорции любых частей тела, черты лица, цвет и длину волос. Кроме того, она произвольно меняла степень пигментации кожи, а специальные импланты в голосовых связках регулировали тембр голоса. Словом, Протея могла принять любой облик, какой желали клиенты. Альмея-универсал, шлюха-оборотень. За это ей и платили в пять раз дороже, чем другим её коллегам.

Верк стоял столбом и глядел на неё, не зная что говорить и что делать. Муна молча подошла к нему, положила руки на плечи. Похожа, очень похожа.

— Я тебе нравлюсь, сладкий?

Обращение «сладкий» нарушило иллюзию.

— Не называй меня так.

— Хорошо, не буду.

Да, голос один в один её.

— Как прикажешь, Верк.

Опять не то. Муна никогда бы так не сказала. Он мучительно всматривался в её глаза. Тот же самый аметистовый оттенок, но взгляд… Нет, это не её взгляд! Это обычный взгляд шлюхи, в котором за поверхностной теплотой прячется пресыщенная скука и желание, чтобы всё побыстрее закончилось.

Она приподнялась на носочки и прикоснулась тёплыми мягкими губами к его губам. Верк закрыл глаза и постарался убедить себя, что поцелуй — настоящий. На несколько ошеломительных секунд это удалось, и, не в силах вынести захлёбывающийся восторг, Верк открыл глаза.

Поддельная Муна механически улыбнулась и плавно опустилась перед ним на колени, явно намереваясь снять с него штаны. И вот это уже было абсолютно немыслимо! Подобное было так же невообразимо, как если бы, например, Злой Кайман дружески приобнял его за плечо. Имитация, подделка, фальшак!

Верк отшатнулся от девки и сказал:

— Нет, не надо! Ничего не надо. Вали!

На лице альмеи проступили удивление и обида.

— Я тебе не нравлюсь? Не похожа на неё? Что не так?

— Всё так. Ты похожа, ты молодец. Просто я передумал. Но я тебе заплачу, как за всю ночь. Только уходи.

— Как скажешь, сладкий.

Протея поднялась, молниеносно собралась и очень быстро исчезла. А Верк закинул деньги на её счёт, пошёл в круглосуточный кибермаркет, взял квадратную бутылку крепкого и хорошенько приложился к ней, как только вышел из маркета, прямо на улице. Спиртное помогло: чуть-чуть притупило то ноющее неутолимое чувство, которое он ощущал, словно какого-то паразита, у себя в середине груди.

Верк побрёл, пошатываясь, по малолюдной улице, время от времени прикладываясь к бутылке. Он шёл неизвестно куда, без определённой цели. Ноги вынесли его к краю яруса, где притаилась парочка подростков — пацан и девчонка. Пацан, явно красуясь перед подружкой, шагал, балансируя по узкому парапету, а девчонка смотрела снизу вверх на него со смесью восторга и страха на лице.

— А ну сдриснули отсюда, салажня! — рявкнул на них Верк.

Парень ловко спрыгнул и уже собирался пойти ему навстречу, но девчонка повисла у него на плече и со словами «Пойдём, пойдём, Кин! Не связывайся» утянула мальчишку в сгущающиеся сумерки. Ну и прекрасно: не хватало ещё ему детей бить! Эх, сейчас бы настоящую драку, да чтобы не до крови, а насмерть…

Верк одним высоким прыжком взлетел на парапет и, раскинув руки, закачался, удерживая равновесие. Потом аккуратно согнул колени и уселся на парапет, свесив ноги. Он смотрел вниз на дно кратера, над которым был возведён купол, время от времени прикладывался к бутылке и думал, как теперь жить дальше. Среди вариантов, приходивших ему в голову, самым соблазнительным был — спрыгнуть с парапета и полететь навстречу полному и окончательному освобождению от всех печалей. Но подлый рассудок шептал, что высота слишком мала, что он лишь переломает себе ноги и позвоночник. И в итоге вниз вместо Верка полетела лишь опустевшая бутылка.

Утром трещала голова, затылок ныл, словно после удара гравидубинкой, и на душе было невыносимо гадостно. Как назло, именно сегодня в «Бетельгейзе» пожаловал сам Злой Кайман. Один из нескольких некоронованных королей Цоары наведался с внезапной инспекцией в своё увеселительное заведение. Бледный Ануар с чёрной завитушкой волос, прилипшей ко взмокшему лбу, и с приклеенной улыбкой преданно семенил за хозяином, растерянно блея:

— Какой неожиданный и приятный сюрприз! Я чрезвычайно рад вашему визиту!

Злой Кайман почти не обращал на него внимания. Он возвышался над управляющим, как гора, — высоченный, широкий в плечах, с бугрящимися мышцами могучего бойца под дорогим модным костюмом.

— Ну, что у тебя тут нового-интересного? — рыкнул он голосом, способным вызвать недержание у впечатлительного человека.

— Да… вот… изволите видеть… — промямлил Ануар и начал перечислять всяческие новшества, которые успел внедрить за краткое время своего управления. Злой Кайман благосклонно кивал, слушая вполуха. Вдруг он заметил Верка и, бесцеремонно перебив управляющего, пророкотал:

— Здорово, Одноглазый! Рад тебя видеть. Докладывай: какие были нарушения за последнее время?

— Доброго здоровья, хозяин! — ответил Верк и (сам не понимая зачем) вдруг ляпнул. — Подавальщицу недавно поймал с подозрением на воровство.

— ЧТЫЫ-О?! — взревел Кайман и, оскалившись, развернулся к Ануару. — Ты пач-чему позволяешь у меня крысятничать, ушлёпок?!

Моментально побелевший Ануар забормотал:

— Да, был та-та-такой ин-нцидент, но мы всё тща-тщательно п-проверили, и подозрения не п-подтвердились. Ни на видео, ни по-по-показаниями свидетелей.

Злой Кайман обернулся к Верку.

— Не подтвердилось?

— Так точно, хозяин. Не подтвердилось.

Гримаса злобы на устрашающем лиц Каймана сменилась выражением недоумения.

— Тогда на кой штык ты мне об этом докладываешь?

— Не могу знать! — рявкнул Верк, вытягивая руки по швам.

Злой Кайман внимательно к нему присмотрелся.

— Ты с бодуна что ли, гасила? Смотри у меня, Верк: будешь пить — выброшу вон! — предупредил он мрачно и обернулся к Ануару. — Пойдём-ка наверх, в курятник, с цыпочками пообщаемся.

Громко бухая ножищами, Кайман отправился по лестнице на второй этаж, Ануар, прикладывая усилия, чтобы не отстать, устремился за ним.

Верк остался внизу. На душе у него стало ещё гадостнее от сделанной глупости.

После смены он хотел опять напиться, но, вспомнив втык, полученный от хозяина, передумал. Верк просто завалился в кровать и скомандовал:

— Гонки в метеорном облаке!

Головизор послушно включил трансляцию, и только-только Верк начал определяться за кого болеть, как вдруг затренькал вызов коммуникатора.

— Принять! — лениво приказал Верк комму и вдруг увидел, что его вызывает Муна.

— Доброе утро, сэр Верк, — прозвучал ненавистно-прекрасный голос. — Простите, что беспокою так внезапно.

Муна сделала паузу, вероятно, ожидая вежливых возражений, что, мол, нет-нет, что вы, никакого беспокойства, но ничего не дождалась и продолжила:

— Я была бы очень вам признательна, если бы вы нашли возможность со мною встретиться.

Верк от этого предложения да и вообще от этого вызова чувствовал себя так, словно пропустил в драке хороший боковой в голову. Поэтому всё, что он смог ответить, это хриплое:

— Когда?

Лицо Муны, выглядевшее до того, как прозвучал вопрос Верка, крайне напряжённо, слегка оттаяло.

— Когда вам будет угодно. Желательно бы это не откладывать.

— Могу хоть сейчас, — сказал Верк, почувствовавший, что собеседница очень нервничает и явно спешит. Стряслось у неё что-то? Может, помощь нужна? Защита?

— О, это было бы просто идеально! — сказала она с явным облегчением.

— Говорите куда — я подлечу.

Она назвала адрес в соседнем ярусе, а потом добавила:

— Но я должна вас предупредить: это будет не личная встреча, а деловая.

Верк молча кивнул.

— И ещё… — Муна явно замялась. — Я буду… не одна.

— Лады, я понял, — сказал Верк. — Скоро буду.

Вызванный ховермобиль с киберпилотом домчал Верка к нужному месту. Это оказалась какая-то маленькая лапшевня. Торговец, еле видимый в облаках пара, поднимавшихся от воков, приветственно поклонился и, указав нужное направление, произнёс высоким надтреснутым голосом:

— Вам туда. Вас уже ждут.

Верк свернул в малоприметный коридорчик и вскоре оказался в маленькой кабинке со столом на четырёх человек. С одной стороны стола уже сидели двое — Муна и какой-то незнакомый мужчина. Перед Муной стоял высокий прозрачный бокал с прозрачной жидкостью, вероятнее всего, водой. Перед мужчиной — несколько пиал с разномастными закусками. Верк присмотрелся к нему внимательно: невысокий, жилистый, рыжий с умными зелёными глазами. В нём ощущалась уверенность и опасность. Сидел он вальяжно, полуразвалясь на скамье из клонированной древесины. Муна же сидела с абсолютно прямой спиной, вся каменная, как статуя.

— Господин Верк, — сказала она очень холодно, потом повернулась к сидящему рядом рыжему и представила его. — Господин Вульпес.

Рыжий Вульпес, прищурившись, изучал Верка. Его лицо ничего не выражало, кроме холодного внимания. Верк в свою очередь стоял и молча смотрел на него. Когда пауза уже совсем неприлично затянулась, рыжий вдруг подскочил, на конопатом лице включилась улыбка. Он протянул руку для рукопожатия.

— Тот самый господин Верк, ветеран кайманов, легендарный гасила из знаменитого «Бетеля»! Очень, очень рад нашему знакомству! — провозгласил он, энергично пожимая руку. — Прошу, пожалуйста, присаживайтесь. Интерьерчик здесь так себе, но готовят очень достойно. Настоятельно рекомендую попробовать баттуту из овощей с креветками на шпажке — пальчики оближете!

— Вы обо мне слышали, а я о вас нет, — сказал Верк, усаживаясь по другую сторону стола. — Кто вы?

— Я Вульпес. Просто Вульпес. И то, что вы обо мне не слышали, это прекрасно. Просто замечательно. При моей профессии — это необходимость, чтобы обо мне знало как можно меньше людей.

Он был яркий, напористый, энергичный. Но не дёрганый: жесты у него были плавные и уверенные.

— И чем вы занимаетесь, Вульпес?

— Я-то? Да как вам сказать… Разными интересными и довольно прибыльными делами. И к одному из них я хотел бы вас привлечь. Но сначала, пожалуйста, попробуйте баттуту. Клянусь — не пожалеете!

Неужели он — дружок Муны? Они совсем не смотрелись рядом.

— Я не голоден. И не люблю болтать попусту. Что вы хотите?

— Напрасно! Напрасно вы отказываетесь от угощения. Ну что ж… Вы спросили, чего я хочу. Не буду ходить вокруг да около, скажу напрямую, всё как есть. Я хочу ограбить «Бетельгейзе».

Внутренне Верк вздрогнул, хотя внешне даже не мигнул, не изменил ритм дыхания. Отвечая за безопасность заведения, битком набитого наличными деньгами, Верк прекрасно понимал, что могут найтись идиоты, которые позарятся на эти деньги и даже не побоятся грозной фигуры Злого Каймана. Чуйка не подвела: этот мутный Вульпес сразу показался ему связанным с криминальным миром. Но с какого боку тут Муна — вот в чём главный вопрос?

— Причём тут леди Муна? — спросил он напрямую.

— О, очаровательная Муна всего лишь согласилась помочь мне встретиться с вами. Разумеется, я не останусь перед ней в долгу за такую важную услугу.

Не наводчица. Просто угораздило связаться с этим рыжим ублюдком. Сейчас я откажусь. Он будет сначала меня покупать, потом запугивать. Возможно, шантажировать Муной. Если попробует, то здесь его и пришью.

— Я в таком говне участвовать не буду, — решительно заявил Верк.

— А можно без фекальной лексики? — поморщилась Муна.

— Без чего? — не понял Верк.

— Леди не нравится слово «говно», — охотно пояснил улыбающийся во всю рожу Вульпес.

— Я не собираюсь участвовать в вашем… ограблении.

Вульпес аж светился от радости.

— Именно такого ответа я и ждал! — заявил он. — И Муна меня о нём предупреждала, а она разбирается в людях. Ох уж эта женская проницательность! Но женщины — о, эти удивительные и порою такие опасные создания! — женщины могут быть не только проницательными, но и очень, очень убедительными. И я полагаю, что у леди Муны есть кое-какое предложение, которое сможет вас заинтересовать.

Верк перевел тяжёлый взгляд с Вульпеса на бледную и прямую Муну.

— Но она просила, чтобы я дал ей поговорить с вами тет-а-тет. И я с радостью исполняю её просьбу.

Вульпес поднялся из-за стола.

— На всякий случай попрощаюсь с вами, господин Верк. Но Муна знает, как меня найти.

И рыжий трепач ловко удалился.

Верк и Муна довольно долго сидели молча, просто глядя друг на друга.

— Зачем вы связались с этим гов… этим ублюдком? — наконец почти выплюнул вопрос Верк.

Муна опустила глаза.

— В этом замешаны очень близкие мне люди. Я была вынуждена пойти на… на сотрудничество.

— Сказали бы мне, я бы в два счёта всё порешал с этим рыжим.

— Нет, — она прямо и твёрдо посмотрела Верку в глаза. — Прошу, не надо ничего с ним делать. Лучше выслушайте моё… предложение.

— Какое ещё предложение?! — вскипел Верк. — Кем вы меня считаете? Крысой? Продажной твариной? Да я ни за какие деньги не предам своих! Плевал я на любые деньги, понятно?!

— Я предлагаю не деньги, — быстро проговорила Муна.

— А что?

— Если вы… согласитесь участвовать в этом деле, то я… буду с вами.

О чём это она? С вами — буду вместе грабить, что ли?

— Это в каком смысле «с вами»?

— Как женщина с мужчиной.

Она произнесла это совершенно спокойно, ровным тоном. Но на Верка это произвело совершенно оглушающее впечатление.

— Женщина с мужчиной? Вы серьёзно?

— Похоже, что я шучу?

У него всё поплыло перед глазами, как при лёгкой контузии, стало трудно дышать.

— Я вижу, что вы… э-э... несколько шокированы моим предложением. Знаете, сэр Верк… — Муна встала из-за стола, — вы не спешите, пожалуйста, с ответом. Подумайте одни сутки. А потом примете решение, которое сочтёте нужным. Если согласитесь — мы с вами будем вместе. Откажетесь — я исчезну навсегда, сами понимаете. И главное, в течение этих суток, пожалуйста, ни кому не сообщайте об этом разговоре. Обещаете?

Верк молча смотрел на неё.

— Обещаете? — повторила он с нажимом.

— Да.

— Тогда до свидания. Я подключусь к вам следующим утром.

Она подождала пару секунд, видимо, ожидая от него какого-то ответа, но не дождалась и ушла, громко постукивая каблучками. Верк остался один. Он оглядел стол с остатками трапезы Вульпеса и вдруг понял, что очень сильно хочет есть. И ещё сильнее — выпить.

Больше всего его поразило то, что Муна — та самая, возвышенная, ледяная, недосягаемая, словно горный пик, Муна — оказалась такой же продажной, как все остальные женщины. Просто у неё — своя собственная цена и не более того. Нет в ней ничего особенного. Строит из себя королеву, а сама связалась с какой-то криминальной шпаной, бегает у них на посылках, торгует собой, как паршивая альмея. Да ещё и решила, что сможет купить его. Его! Того, кто верой и правдой служил кайманам столько лет. И за все эти годы мысль о возможном предательстве даже не приходила ему в голову.

Сначала он злился. Верк прямо с какой-то ненавистью набросился на кусок жареного мяса, который ему подали в подвернувшейся кантине (из лапшевни он ушёл, яростно хлопнув дверью). Злился на Муну за то, что оказалась обычной дешёвкой. Злился на рыжего Вульпеса, с его трескотнёй и улыбочками, за то, что втянул Муну в свои мутные схемы. И злился на себя. За то, что согласился подождать сутки, а не доложил сразу же Злому Кайману. За то, что не скрутил на месте Вульпеса и не сдал хозяину. Но больше всего за то, что она решила, будто может купить его такой ценой.

Потом, доев мясо, он крепко выпил. И потом опять выпил. И ещё выпил, когда вернулся домой и, не раздеваясь, завалился на постель. К этому моменту злость в нём уже остыла. Но ей на смену пришла тоска. Он на секунду — всего на одну секунду! — вообразил, как мог бы лежать на этой постели вместе с Муной. Всего одно слово, одно простое короткое слово «да», и она будет с ним, рядом, в его объятиях, и он сможет с ней делать всё, что только пожелает. А потом осознал, что больше никогда в жизни её не увидит, не услышит её завораживающее пение. И в этот момент ему стало так тошно, как не бывало раньше за всю жизнь. Он глотал спиртное, как воду, и мир становился только чернее, и единственное, чего он хотел, это поскорее вырубиться и не проснуться.

Тьма приняла его в свои материнские всепрощающие объятья. Всё было тьмой, и не было ничего кроме тьмы. Он ничего не видел, ничего не слышал, ничего не чувствовал. Не было ни верха, ни низа: Верк словно парил в невесомости где-то вне времени и пространства. Он попробовал поднести к глазам руки, чтобы разглядеть их, но почему-то не смог. И вдруг в этой густой бархатной тьме прорезалась трещина, из которой вырвались белые лучи колючего света. Эта трещина была где-то далеко вверху, там, где должно быть небо, но Верк сразу понял, что ему нужно туда, к ней, потому что там — Муна. И стоило ему лишь захотеть, как он устремился к этой сияющей трещине, он как-то падал вверх, приближаясь к ней. И вот он уже видел, что это не трещина, а открытая дверь. И в дверном проёме стоит обнажённая Муна. Стоит вполоборота, задержавшись на секунду, и уже вот-вот уйдёт, навсегда закрыв за собой дверь. И если она это сделает, то жизнь кончится, и будет лишь бесконечная беззвучная тьма. И Верк пытается крикнуть, попросить её задержаться, не уходить без него, но кричать ему нечем, и он лишь ускоряется, всё быстрее и быстрее приближаясь к вожделенной двери. Он понимает, что Муна заметила его. Она стоит, глядя на него, ожидая, что он вот-вот приблизиться и шагнёт к ней в эту светящуюся дверь. Всего одна секунда оставалась ему, чтобы оказаться рядом. Но именно в эту секунду Муна вдруг равнодушно отвернулась от него и закрыла дверь навсегда.

Верк проснулся и увидел настойчиво мигающий огонёк комма.

Вызов.

От Муны.

Верк никак не решался принять его. Ему было страшно. Но вызов не прекращался, и, в конце концов, Верк ответил.

— Здравствуйте!

Полупрозрачное изображение головы Муны смотрело на него из голопроектора.

— Доброе… это… Что у нас сейчас? Вечер? Утро? — сказал он хрипло.

— Утро, — подсказала Муна.

— Ага. Точно. Доброе утро.

— Вы подумали?

— Подумал.

— И что вы решили?

Будто что-то хрустнуло и сломалось внутри. Волна липкой слабости пробежала по позвоночнику.

— Я согласен.

Панья была очень довольна: браслет, который ей вернули, когда всё выяснилось, она носить не стала, потому что он явно приносит несчастье, и отдала Унвеллу в счёт долга. Ун, осмотрев браслет, согласился, и её долг уменьшился разом на четверть. Кроме того, Унвелл тогда пообещал заглянуть к ним и сказал, что у него имеется сюрприз и для Паньи, и для Львёнка. Он заявился вечером и принёс кое-что по-настоящему удивительное. Когда Унвелл расстегнул свою глянцево-чёрную квазикожанную куртку, из-за пазухи высунулась маленькая острая покрытая мехом мордочка. Панья и Львёнок одновременно взвизгнули: она от испуга, а мальчик от восторга. Честно говоря, они впервые в жизни видели настоящего зверя: живой питомец — это была недостижимая роскошь. Животное вздрогнуло от их визга и спряталось обратно.

— Тише вы! — проворчал Унвелл. — Не пугайте его.

— А кто это? Кто это, пап? — затараторил Львёнок, аж подпрыгивая от любопытства.

— Да, Унвелл, что это ты такое притащил?

Унвелл расстегнул куртку до конца и осторожно опустил на пол пушистое шестиногое существо с длинным чешуйчатым хвостом.

— Это хингус, — сказал Унвелл. — А зовут его Нюхач. Он ручной, можешь его погладить по спинке. Только осторожненько.

Мальчик благоговейно провёл указательным пальчиком по бурой шёрстке.

— Какой пушистый! Это для меня, пап? Подарок?

— Нет, малыш, извини. Не могу тебе его подарить: он слишком дорого стоит. Но ты можешь с ним немножко поиграть. Вот возьми, покорми его. Он это любит.

Унвелл достал из кармана и протянул сыну прозрачный пакетик с какими-то оранжевыми шариками. Львёнок достал один и на раскрытой ладошке протянул чудному существу. Зверёк сначала недоверчиво понюхал предложенное тонким гибким носом-хоботком, а потом привстал, уселся на задние лапы, средними взял шарик, а верхними стал аккуратно отщипывать от него кусочки и отправлять себе в рот. Выглядело это так забавно, что Львёнок звонко рассмеялся и Панья тоже невольно улыбнулась.

— Где ты его взял, Ун? — спросила она. — И зачем принёс?

— Где взял, там больше нет, — с ухмылкой ответил Унвелл. — Принёс пацану показать, порадовать. А нужен он мне для дела.

— Для какого дела?

Унвелл сделал загадочное лицо.

— Пойдём на кухню, поболтаем с глазу на глаз.

Он потянул Панью за руку, но она заартачилась.

— А этот… фикус?..

— Хингус.

— Этот хингус его не укусит?

— Нет. Я ж говорю: он ручной. Пойдём-пойдём, пусть пока поиграет.

На кухне сидела мама с чашкой олы в руке.

— Мам, можно мы тут с Уном кое-что обсудим вдвоём?

— Конечно, доча, конечно. Я в комнате посижу.

— Только там этот… хингус, ты не пугайся. Его Унвелл принёс.

— Он ручной и не кусается, — пояснил Унвелл уже в спину уходящей женщине.

Как только мать Паньи скрылась из виду, Унвелл полез к Панье под юбку, но она протестующе шлёпнула его по руке: нашёл время и место!

— Так зачем тебе эта зверушка, Ун?

Унвелл, по-прежнему не отвечая на вопрос, полез во внутренний карман куртки.

— Для тебя тоже имеется сюрприз, мышка.

С этими словами он достал небольшую бутылочку с вакуумной крышкой, формой напоминающую какой-то круглый фрукт. Панья видела такие в рекламе очень дорогого парфюма.

— Это духи? Мне?

— Не совсем, мышка. Точнее, это тебе, но не совсем духи.

— А что?

Унвелл задумчиво почесал в затылке.

— Как бы тебе объяснить… Короче, там такая штука, которая как бы пахнет, но не пахнет.

И улыбается как дурак.

— Что-что? Пахнет, но не пахнет?

— Мы, люди, этот запах не чувствуем. А вот хингусы чуют его отлично и по запаху могут даже отследить того, кто его оставил.

— А мне это зачем? — не поняла Панья.

— А затем, — Унвелл доверительно её приобнял и понизил голос, — что ты сможешь мне очень помочь. И гораздо быстрее погасить свой долг.

— Каким манером-то? Не въезжаю, объясни по-нормальному.

— Всё очень просто, мышка. Ты у себя в «Бетеле» примечаешь какого-нибудь гуся с хорошими башлями. Ну, выиграл там если много, или просто видно, что при деньгах. И ты его легонечко метишь этой штукой. Потом он выходит, шкандыбает по улице, а Нюхач выводит меня и ещё пару фартовых ребят на него. Мы с ним тихо беседуем, и он делится с нами своими башлями. А мы делимся с тобой. Всё по-честному: четверть добычи — твоя. Хочешь в счёт долга, хочешь на руки тебе. Как сама пожелаешь!

— Ага, красиво ты поёшь, Ун, — возразила Панья. — Только как это я на виду у всех, на виду хряка этого одноглазого, буду клиентов твоей дрянью поливать?

— Так не надо никого поливать, мышка! Ты перед сменой просто мажешь себе вот тут, — Увел чиркнул указательным пальцем по запястью. — А потом тихохонько, незаметненько дотрагиваешься этим местом до жирного гуся. И всё! Этого достаточно. Нюхачу хватит, чтобы учуять. Они знаешь какие чувствительные!

Панья колебалась.

— А если вас псы поймают с поличным? Или ещё хуже — кайманы?

— Так это уже наши проблемы будут. Ты тут причём? Неужели ты думаешь, я тебя кому-нибудь сдам, мышка?

— Как-то стрёмно мне, Ун.

— Малыш! — он обнял Панью двумя руками и крепко прижал к себе. — Это абсолютно верное дело! Поработаем несколько месяцев, и ты не только долг закроешь, но ещё и сможешь туда слетать, вместе со Львёнком.

Он махнул рукой в сторону кухонного иллюминатора, в который настырно заглядывал огромный зелёно-голубой глаз планеты.

— Ладно, я попробую.

Еда в лапшевне и вправду была очень недурна. Верк убедился в этом, когда второй раз встретился там же с Вульпесом. Рыжий трепач таки заставил его попробовать тамошнюю стряпню, и, пока Верк жевал овощи и креветки, Вульпес изложил ему свой план ограбления. Еда была хороша, а вот план отвратителен.

— Нет, на такое я не соглашусь, — твёрдо заявил Верк, выслушав своего собеседника.

Вульпес удивлённо взглянул на сидевшую здесь же Муну.

— Муна, золотце, я думал вы с ним договорились… — раздражённо начал Вульпес.

— Мы договорились в принципе, — перебил его Верк, и рыжий опять повернулся к нему, — и я не отказываюсь от участия. Но твой план никуда не годится.

— Тогда предложи свой.

— Предложу. Завтра. Надо время на подумать. Важный вопрос: как будем уходить?

— У меня всё продумано. Сразу из «Бетельгейзе» мы на флаерах дуем до ближайшего купола, не подконтрольного кайманам. Там будет ждать зафрахтованный челнок, который довезёт нас до орбитального лифта, а там…

— Не годится, — оборвал рыжего Верк.

— Что именно? Флаеры? Челнок? Лифт?

— Всё не годится. Злой Кайман узнает что случилось через секунду, как мы выйдем, и бросит вдогонку все силы. Если у него и нет бойцов в чужом куполе, это не значит, что нету глаз. Он и там выследит и пришлёт охотников. На лифте, тем более, у него имеются свои люди. Он не побоится заблокировать лифт, лишь бы нас поймать.

— Что ты предлагаешь? Нанять собственный шатл до планеты?

— Было бы неплохо.

— Конечно! Только ты представляешь сколько это будет стоить?

— Тогда другой вариант. Залечь на дно.

— Где? Здесь? В этом куполе?

— Да.

Вульпес картинно закатил глаза.

— Да это же сущее безумие! Кайман тут всё контролирует!

— Не всё. Далеко не всё. И он такого не ждёт. Первым делом он кинется искать среди всех, кто покинул купол. Рейсовыми мобилями, частными флаерами — любым транспортом. Будет всё отслеживать и всех проверять. А мы прижухнемся, будем сидеть и не отсвечивать. Чем больше будет уходить транспорта, тем больше будет у него объектов для проверки. Сил не хватит, чтобы всех перетрясти. В итоге — поймёт, что не смог взять по горячим следам, и станет выслеживать по-другому. Тогда и свалим спокойно: растворимся в толпе, уйдём рейсовым транспортом.

Скептическая мина на конопатой роже сменилась на задумчивую.

— Рискованно, но может сработать.

— Только этот вариант и сработает. И ещё крайне важное условие: никакого боевого оружия.

— А с каким же нам идти на дело? — искренне удивился Вульпес. — С игрушечным?

— С импульсаторами. Или игломётами.

— Их не так легко достать на вашей Цоаре.

— Твоя проблема. Найди. Иначе ничего не будет.

Темир не сдастся без боя, пойдёт до конца. Даже с голыми руками на плазмомёты. Можно предать нанимателя, но как предать друга?

— Ладно. Я что-нибудь придумаю, не горячись. — примирительно сказал Вульпес, видя, что Верк настроен крайне решительно. — Леди, успокойте, пожалуйста, вашего рыцаря.

— И кстати, к леди Муне у меня тоже есть пара слов. Но я бы хотел говорить… это… тет на тет.

Вульпес ухмыльнулся и хитро прищурился.

— Прекрасно. Оставляю вас наедине. До следующей встречи.

— Пока, — буркнул Верк. — Уйти не забудь.

Он остался один на один с Муной. Она сидела всё так же прямо, с каменным лицом, перед ней по-прежнему стоял нетронутый стакан с водой.

— Что вы хотели от меня, сэр Верк?

Тон у неё был совершенно нейтральный, как у какого-нибудь киберпомощника, но сам тембр голоса, сам звук вызывал ощущение мурашек, бегущих по позвоночному столбу. Верк нахмурился, подбирая слова, которые не обидели бы её.

— Мы с вами… заключили сделку. Так?

— Да.

— И вы сами назвали… э-э-э… цену, которую готовы заплатить за эту сделку.

Слово «заплатить» было предательски скользким, опасным, но он не придумал ничего лучше.

— Да. И вы согласились на такое условие.

— Согласился. Но я… у меня… Уж извините, скажу как есть! Сомневаюсь я, что вы сдержите своё обещание. Поэтому я бы хотел, чтобы вы, так сказать, доказали, что это всё на полном серьёзе.

Он вздохнул с нервным облегчением. Ставка сделана и остаётся лишь ждать, сыграет она или нет. Муна смотрела на него долгим изучающим взглядом, и по её лицу было совершенно невозможно понять: то ли она сейчас опять выплеснет воду ему в лицо и уйдёт, то ли возьмёт за руку и скажет, мол, пойдём к тебе и я всё докажу. Верк никогда не был азартным, но сейчас он подумал, что так, должно быть, чувствует себя игрок в их казино, когда, всё продув, ставит последнюю ставку и надеется, что она-то его и вытащит из пропасти.

— Я вас поняла, — наконец ответила Муна. — Но моя, как вы изволили выразиться, «цена», если я внесу её сейчас, потеряет свою значимость. Вам так не кажется, сэр Верк? Иными словами, если я выполню, что обещала, до того, как всё будет сделано, где гарантии, что вы меня не обманете?

— И как же нам быть?

— Мда… Классическая дилемма продавца и покупателя: что должно быть отдано первым — товар или деньги? Да?

— Типа того, — сказал Верк, довольно смутно понимавший, что она имеет в виду.

Муна пару секунд побарабанила узкими пальцами по столу.

— Кажется, я нашла решение! — на её лице вспыхнула многообещающая улыбка.

— Какое?

— Я выплачу вам аванс. Это вас устроит?

— Э-э-э… В каком смысле — аванс? В смысле — как это будет?.. — Верк решительно растерялся, не зная, какие слова подобрать, чтобы его лицо в итоге осталось сухим.

— Увидите, — улыбка Муна сделалась иронично-лукавой. — Когда у вас ближайший свободный вечер?

— Завтра, — сказал Верк, и у него сладко засосало под ложечкой.

— Отлично. Будьте завтра вечером дома.

В обещанный вечер он, разумеется, был дома. Почему-то на него накатили воспоминания. Малорадостное детство, суровая закалка интерната и долгожданные редкие увольнительные. В одну из таких он вместе с товарищами впервые пришёл в бордель и впервые познал, что женщина может предложить мужчине. Его первая была пухленькая смешливая рыжуля, которая со снисходительной нежностью всё ему объяснила и показала, подбодрила и направила.

Внезапный звук прервал приятные мысли о прошлом. Это был не комм — вызов шёл с улицы. Неужели сама пришла к нему домой? Но это оказался киберкурьер с посылкой. В полимерной коробке оказались какие-то странные разобранные штуки, которые при активации самособрались в непонятную конструкцию. Как только эта громоздкое, но ажурное переплетение проводов, колец и стоек выросло посреди комнаты, раздался вызов комма. Муна!

— Добрый вечер, сэр Верк! Моя посылка прибыла?

— Здрасьте! Да. Только я не понимаю, что это.

— Это голографический проектор. Дайте ему доступ к сети и смотрите.

Она отключилась, а комм замигал огоньком запроса на подключение. Верк разрешил. Всё утонуло во тьме, а непонятная конструкция ожила, по ней пробежала череда огоньков-индикаторов, а потом посреди его комнаты возникла… Муна!

Прозрачность окна плавно сползла до нуля, и в комнате остался лишь цилиндр призрачного света, в котором неподвижно стояла Муна. На ней было смутно знакомое многослойно-драпирующее платье, по которому медленно плыли опаловые пятна. Она замерла в странной напряжённой позе: обхватив себя двумя руками, наклонив голову, опустив глаза в пол. Несколько секунд висела звенящая тишина, а потом прозвучала первая тягучая нота. Одновременно с ней шевельнулась Муна. Подбородок медленно пошёл вверх, руки плавно раскрылись, словно крылья огромной птицы, всё тело распрямилось каким-то удивительным раскручивающимся движением. Полилась ритмичная завораживающая музыка, и в такт с ней Муна начала танцевать. Её танец не был похож на привычные Верку движения стриптизёрш, трясущих выставленными всем на показ прелестями. Он был плавным и цельным. Муна словно бы перетекала из одной позы в другую. И каждое положение тела, в котором она замирала на мгновение, было чрезвычайно, невероятно, запредельно соблазнительным. Весь танец просто дышал чувственностью, которая всё больше и больше нарастала, по мере того, как её переливчатое платье постепенно исчезало, истаивало слой за слоем. Постепенно Верку открывались упругие голени, сдобно-круглые колени, молочно-белые бёдра, плечи, на одном из которых в такт музыке шевелила крыльями татуировка-бабочка. Когда стала прозрачна ткань на груди, Муна не стала прикрывать ладонями соски, как это всегда делали танцовщицы-профи, чтобы побольше распалить публику. Она словно бы считала ниже своего достоинства делать вид, что смущается, что с неохотой открывает свою наготу мужскому глазу. В её стриптизе не было фальшивой стеснительности. Под утихающие звуки музыки последней растаяла узенькая полоска ткани, прикрывавшая промежность. Под пухлым лобком темнела складка, обрамлённая симметричными розовыми губками.

Муна открыто и уверенно смотрела Верку в глаза.

— Понравился ли вам мой «аванс», сэр Верк? — с лёгкой иронией в голосе спросила она.

— Да, — всё, что смог ответить ей потрясённый Верк.

— Надеюсь, вы останетесь рыцарем и будете держать себя в руках…

Судя по тому, как удивлённо расширились её глаза, Верк понял её неправильно.

— Я имела в виду не буквально! Так, всё, я отключаюсь!

Цилиндр света погас, и Верк остался один в полной темноте, сжимающий в кулаке своё возбуждение, как идиот.

В день, назначенный для операции, Верк был спокоен и собран. У него всё было продумано и готово: сбережения обналичены и надёжно припрятаны, вещи собраны, место, где он будет отлёживаться после налёта, подготовлено. Сладко грела мысль о том, что прятаться он там будет не один, а вместе с Муной. Это тоже было уже согласовано.

Как и предложил Верк (а Вульпес охотно согласился), налётчики пожаловали в пять часов ночи: время, когда казино уже высосало из игроков процентов восемьдесят суточной выручки, когда уже дремлют дежурные смены групп быстрого реагирования и у псов, и у кайманов, время, когда чаще всего умирают люди. На мониторе с внешних «глаз» Верк увидел конопатую физиономию Вульпеса. Наглый, не боится светить рожу. За его спиной стояли двое в глухих зеркальных шлемах для ховербайка. В руках у всех было боевое оружие: лазерная винтовка, лазерный пистолет и плазмомёт у Вульпеса. 

Договаривались же: только импульсаторы или игломёты! Как быть? Что делать? Темир не сдастся, пойдёт до конца. Обязательно пойдёт до конца. А что остаётся от человека, в которого всадили заряд из плазмомёта, Верк видел не раз и не два за свою жизнь.

Вульпес оскалился и приветливо помахал рукой, глядя прямо в камеру. Они не держат слово, значит, и он не обязан. Тревожная панель была у Верка под рукой. Один раз шлёпнуть по ней пальцами, и тамбур, в котором стоит сейчас Вульпес с подельниками, будет мгновенно заблокирован, через пять минут здесь окажется отряд кайманов, который разберёт налётчиков на субатомные частицы. Он почти уже решил это сделать, но в голове голос Муны произнёс: «Я навсегда исчезну, сами понимаете». И пальцы застыли над панелью. С удивительной ясностью и точностью вспомнились груди Муны — небольшие, с идеально круглыми розовыми ареолами, на левой чуть справа внизу шоколадная родинка. Рука потянулась к иконке на сенсорной панели, открывающей двери. И с такой же пугающей реалистичностью вспомнились хромированные пальцы, берущие щепотку сушёных сверчков. 

Нет, невозможно. Невозможно нажать ни на одну, ни на другую панель! Никогда Верк не чувствовал себя так паршиво. Даже когда истекал кровью, лежа в мелком лунном кратере с простреленным шлемом, и думал, что случится быстрее: закончится кислород или подойдёт подмога?

Этот ненавистный и обожаемый голос! «Я. Буду. С вами. Как женщина с мужчиной».

Пальцы сжались в кулак и ударили по панели, открывающей вход в заведение. Каждый сам за себя. Следующим движением пальцев он блокировал второй этаж с борделем и отрубил все системы сигнализаций. Верк знал, что ещё одна независимая тревожная кнопка есть в кабинете управляющего, но на удачу Ануар сегодня не пришёл, прислав лишь сообщение, что захворал серьёзным расстройством желудка.

Налётчики повели себя уверенно и профессионально. Они сразу ворвались в зал, и Вульпес, ругаясь и угрожая, велел всем упасть мордой в пол, а его подельники для убедительности начали стрелять. На первый взгляд, стрельба могла показаться хаотичной. Но Верк, бессильно наблюдавший за происходящим, отметил, что главный урон выстрелы наносят «глазам» наблюдающих систем. Ответом на грохот выстрелов стал дружный визг танцовщиц и подавальщиц. На шум, разумеется, из игорного зала пожаловал Темир.

Киборгу хватило пары секунд, чтобы оценить ситуацию. Он сразу вычислил, что Вульпес тут старший, и решительно двинулся на него.

— Темир, не лезь! Тут ничего не поделаешь! — крикнул Верк, но старый приятель даже не взглянул в его сторону. Он надвигался на главаря налётчиков с неотвратимостью астероида, летящего прямо в орбитальную станцию.

— Стоять, железяка! — скомандовал Вульпес, но это не возымело никакого эффекта. Тогда он прицелился и выстрелил из плазмомёта. Заряд плазмы оторвал Темиру левую руку и отшвырнул на несколько шагов назад. Верк дёрнулся было к Вульпесу, чтобы отобрать у него пушку, но остановился: тогда через секунду его самого продырявят из двух стволов. Темир поднялся и с непроницаемым лицом опять пошёл на Вульпеса. Из левого плеча торчали обугленные металлопластиковые детали, в них что-то искрило. Вульпес с кривой улыбочкой посмотрел на это, наклонил голову к плечу и опять выстрелил. Темира, закрутив, отшвырнуло так, что он перевернул несколько столов. Но он всё равно поднялся и опять попёр буром на Вульпеса, даже несмотря на то, что правая рука была оторвана по локоть. Верк малодушно закрыл глаза.

— Ну почему тупым надо по три раза объяснять? — услышал он голос Вульпеса. А потом раздался звук ещё одного выстрела из плазмомёта и грохот падающего тела.

— С-с-сука! — прошипел сквозь стиснутые зубы Верк.

Он так и не решился взглянуть на тело Темира. Верком овладела какая-то странная отрешённость. Он лишь равнодушно наблюдал, как налётчики прошли дальше в игорный зал, как они потрошили кассы, как набивали сумки наличностью. У одного из налётчиков лопнула ручка от сумки, и кред-кристаллы посыпались на пол. Он кинул сумку на пол и, подняв пинком лежавшую на полу подавальщицу Панью, заставил её сгребать всё и складывать обратно. Когда она закончила, налётчик поднял её с колен, покровительственно похлопал по щеке, а потом зачерпнул щедрую горсть из сумки, оттянул край декольте Паньи и высыпал туда креды.

— Закончили. Валим! — скомандовал Вульпес, и тут Верк словно бы проснулся и поспешил вслед за сбегающими налётчиками. Они уходили затхлыми техническими коридорами, по которым тянулись трубы с воздухом и водой, змеились электрические кабели. Верк заранее добыл схемы всех коммуникаций, они с Вульпесом разработали маршрут и выучили его наизусть. Когда до выхода оставалось всего ничего, Верк наконец вспомнил, почему и зачем он здесь. Он схватил шедшего перед ним Вульпеса за плечо и спросил:

— Где моя награда?

Рыжий ощерил зубы в злой улыбке.

— А ты до сих пор не понял?

Если он решил кинуть, то очень зря. Он не успеет вытащить из-за плеча свой плазмомёт, как Верк свернёт ему шею. И сделает это с огромным удовольствием. Стальные пальцы взяли рыжего за горло.

— Тише-тише, не психуй, гасила, — прохрипел Вульпес, а потом обратился куда-то себе за плечо. — Покажись, золотце!

Один из налётчиков, шедших перед ними стянул с головы шлем. В тусклом свете фонаря сверкнули белым золотом коротко стриженые волосы, насмешливо прищурились аметистовые глаза.

— Вы? — не поверил Верк.

Он привёл Муну в занюханный отель для шахтёров-вахтовиков, где постояльцы всё время меняются и мало кто кого знает в лицо. В номере, как только она расстегнула комбинезон, Верк почувствовал её запах. Это был живой горячий запах тела, а не прохладно-горький аромат её привычных духов, от которого у него кружилась голова и всё плыло перед глазами. Каким-то змеиным движением Муна вывернулась из комбинезона и осталась в чёрном матовом костюме, плотно облегающем всё её тонкое тело. Это показалось Верку ещё более возбуждающим, чем танец голограммы. Он сделал шаг к ней и взял двумя руками за талию. Муна вздрогнула и попыталась отстраниться, но он властно притянул её к себе. Она была смущена, она стеснялась, и видеть это было возбуждающе трогательно.

— Подожди, я не могу так сразу, — хриплым шёпотом сказала она. — Я вся потная от этой беготни по коридорам. Дай, я хотя бы душ приму.

— Да, конечно. Вон там можешь.

Она скрылась, и через минуту зашумела вода. Верк закрыл глаза, но всё равно он словно бы видел сквозь веки, сквозь закрытую дверь душевой, как она выскальзывает из своей одежды, как голая шагает под душ, и струи воды текут по её такому стройному, такому ладному, такому желанному телу. У него буквально стояла перед глазами картина: бледная кожа с мельчайшими капельками воды на ней, маленькая шоколадная родинка на левой груди. Когда шум воды прекратился, он открыл глаза. Верк ожидал, что Муна вот-вот выйдет, но она почему-то задерживалась, и он уже хотел окликнуть, спросить, всё ли в порядке, но тут матовая перепонка, скрывавшая гигиеническую комнату, бесшумно лопнула, и к нему шагнула обнажённая Муна. На её молочно-белом теле выделялись розовые соски и пурпурные ярко подкрашенные губы. В аметистовых глазах читалась решительность. Не говоря ни слова, она подошла к Верку, прижалась всем телом и впилась в губы обжигающе долгим и глубоким поцелуем. Верк почувствовал во рту вкус её помады.

Муна отстранилась.

— Теперь ты освежись, и я тебя жду.

Она как-то странно смотрела. Её взгляд чем-то зацепил и даже встревожил Верка. Она словно бы приглядывалась и ждала чего-то. Или кого-то?

— Да, я сейчас.

Он шагнул в гигиеническую комнату, краем глаза увидел себя в большом зеркале на полстены. И вдруг его сильно повело, как от пропущенного крепкого удара в челюсть. Подпрыгнуло и затрепыхалось сердце, подогнулись резко ослабевшие ноги, потемнело в глазах. Теряя равновесие, заваливаясь куда-то в ватную пустоту он успел лишь взмахнуть руками и прохрипеть:

— Му… на…

Ануар вышел из гигиенической комнаты, потирая руки, обтянутые синими перчатками, и молча кивнул Муне, смотревшей на него с напряжённым ожиданием.

— Точно? — спросила она.

— Мертвее не бывает, — ответил Ануар и плюхнулся в кресло.

Муна, всё это время остававшаяся голой, начала неспешно одеваться.

— А мне эта дрянь точно не повредит? — спросила она, возвращая Ануару липстик помады.

— Не бойся. Антидот стопроцентный, никаких побочек не вызывает, — ответил Ануар, с масляным блеском в глазах, наблюдавший, как Муна натягивает ажурные трусики. — Так что можешь не волноваться, сестричка.

— Не называй меня так! — резко сказала она. — Ты же знаешь, я это не люблю.

— Любишь — не любишь, а отец у нас один, — ответил Ануар, поигрывая золотым цилиндриком в пальцах.

— И ты пользуешься этим каждый раз, когда влипаешь в очередную неприятность. А я должна ставить на паузу музыкальную карьеру, лететь в эту дыру и тебя вытаскивать. И хватит пялиться на меня!

— Во-первых, я не виноват: наноферомоны, которыми ты заворожила этого циклопа, — Ануар показал липстиком в сторону гигиенической комнаты, — всё ещё действуют. Я же не могу не дышать. А во-вторых, может, тебе как раз стоило бы сейчас снять стресс, расслабиться в обществе близкого мужчины…

Муна застыла в полунадетом комбинезоне, с одной рукой в рукаве, глядя на Ануара с совершенно шокированным видом.

— Ты что несёшь, кретин? У нас общий отец! Как тебе такое только в голову пришло? Фу! Надеюсь, это просто от феромонов у тебя мозги забродили. Да ещё и над неостывшим трупом… Ты больной!

— Я пошутил. Пошутил! — Ануар поднял руки в защитном жесте.

— Не смешно! Лучше давай о серьёзном: этот твой Крокодил точно ничего не заподозрит? Вот зачем тебе самому нужно было участвовать в ограблении? А если тебя кто-то узнал? Например, официанточка эта, которой ты денег в сиськи насыпал.

— В шлеме? Не узнает. Невозможно. А чем меньше людей участвует в деле, тем больше шансов, что всё останется в тайне. Сейчас Кайман пошумит, вышвырнет меня, за то что прошляпил предателя и допустил такое, и очень скоро мы смоемся из этой дыры.

Муна уже облачилась в комбинезон и держала в руках шлем.

— А Вульпес?

— А что Вульпес? Он уже сменил морду и спокойно едет пассажирским рейсом. И денежки спокойно едут с ним в багажном отделении.

Переносицу Муны прорезала тревожная складка.

— Он точно нас не обманет?

— Муна, ну я же тебе сто раз уже рассказывал…

Танцовщицы кучковались в коридоре дружным табуном, вполголоса болтали и время от времени разражались дружным ржанием. Громче всех гудел бас Большой Йуди. Хотя Панье всегда было интересно, о чём треплются девчонки, на этот раз она к разговорам не прислушивалась. Наоборот — она затаилась в дальнем углу, практически вжалась в твёрдую равнодушную стену и смиренно ждала, когда дойдёт очередь и её выдернут на допрос к Злому Кайману.

После ограбления Хозяин рвал и метал. По его приказу всех работников «Бетельгейзе» собрали вместе, и Злой Кайман к ним обратился. Казалось, стены дрожат от его рыка. Он пообещал пятнадцать тысяч за любую информацию о грабителях, которая поможет их поймать. А потом стал отдельно допрашивать каждого в кабинете администратора.

Всех охватила тихая паника, танцовщицы, подавальщицы, альмеи пучили глаза и говорили отчаянным шёпотом, но Панья мало обращала внимание на происходящее. Она с головой ушла в напряжённые мысли и переживания. Лишь на минуту её отвлёк вид Ануара, бледного, как разбавленное молоко, которого два бойца буквально вынесли на руках из кабинета, поддерживая под мышки с двух сторон: своими ногами администратор идти не мог. Его жалкий вид ненадолго развлёк Панью, но скоро она вернулась к своим изматывающим сомнениям. Как лучше поступить?

Когда грабитель, которому Панья помогала складывать добычу, насыпал ей кред-кристаллов в декольте, она будто бы непроизвольно схватила его за руку и смогла мазнуть своим запястьем, как учил Унвелл. И теперь, стоит лишь сказать об этом Хозяину, налётчика найдут за считанные часы. А ей достанется обещанная награда. Пятнадцать тыщь уж всяк поболе, чем двести пятьдесят четыре креда, которые она достала из своего декольте и аккуратно припрятала. Может, Кайман посмотрит записи и потребует всё отдать, а может, и не обратит внимания на эту мелочь. Проблема в другом: как объяснить, зачем она мазала запястье этой дрянью? Врать бесполезно, Кайман её наизнанку вывернет, но узнает всю правду. И что тогда будет с Унвеллом? Он вроде как щипал игроков не в заведении. Но весь купол — территория кайманов, и если они не знают о его делах, не имеют доли, тогда наизнанку вывернут Унвелла. Какая-нибудь дрянь сказала бы: «Ну и хорошо! Ты же от долга избавишься». Но Панья не может сдать кайманам отца своего ребёнка. А вдруг он платит долю? За девок своих он же отстёгивает. Может, и тут кайманы имеют свой интерес? Или эту тему с нюхачим зверьком он утаил? Ун может, он же совсем безбашенный. Тогда пусть сам за это и расплачивается! А Панья заберёт Львёнка, маму и улетит вниз, на Новую Адму. Они будут ходить босиком по траве, увидят океан… Или, может, отпроситься в туалет, отправить сообщение Унвеллу, чтобы успел сбежать, а потом уже всё рассказать Хозяину? Или лучше вообще ничего не говорить — целее будешь?

О, Мать Тьма, как же трудно что-то решить!