— Да ну что ж с тобой делать будешь, тварь хвостатая?!!

Крики тварь не смутили. Как, впрочем, и метла, коей я попыталась достать мерзавку. Мышь пробежала прямиком по босой ступне и юркнула в одну из бесчисленных щелей в полу. Пущенная вслед неугомонному зверю тарелка разлетелась вдребезги.

Сестра Любава при виде вредителей сиганула бы на печь, подобрав юбку, и ну голосить! Я же с малых лет трусостью и брезгливостью не страдала, так что устраивала засаду и охотилась за мышами вместе с толстым рыжим котом. Он, правда, больше глядел, а я ловила. Вот и повелось, что я Любку спасала то от всяческой живности, жучков да тараканов, то от ухажёров, что слишком настойчиво требовали её внимания. И вышла из меня ни девка, ни пацан, а так — смех один. Впрочем, быть своим парнем в компании мальчишек мне нравилось, а мать и сестра, взявшие на себя весь бабский труд, позволяли младшенькой дурёхе с утра до ночи носиться с друзьями по лесам. Вовремя смекнули: в доме от такой больше убытков, чем помощи. Оттого не вышло из меня доброй хозяйки.

По малости никудышной была и, повзрослев, такой же осталась. Нынче сестра с матерью далеко, и по хозяйству заместо меня трудиться некому. А потому изба была — без слёз не взглянешь. В любой другой день по углам клочьями гуляла пыль, но не сегодня. Сегодня пол, стены и перевёрнутую мебель покрывала белая крошка, словно посреди лета вдруг выпал снег. А дело было так: намедни я ставила тесто на хлеб, а убрать мешок в кладовую собралась лишь сегодня. Приподняла маленько — и на! Подгрызенный мышью шов лопнул, мука взметнулась в воздух, я с испугу налетела на стол, а тот хрустнул и накренился, по полу разлетелись глиняные черепки от плошек да чашек. А мышь хвостом махнула и была такова! Только россыпь чёрных точек помёта и осталась.

Хоть доски поднимай, чтобы достать мелкую дрянь! Я дала себе волю — грязно выругалась и наугад потыкала в щели осколком тарелки. Но деваться некуда: пришлось и пол вымести, и мусор собрать. Рукой махнула только на стол, его пусть благоверный чинит. Утёрла взмокший больше от злости, чем от трудов, лоб, да и рухнула, куда пришлось.

— Чтоб тебя!..

Пришлось аккурат на мешок с мукой.

Комната побелела вдвое против прежнего. Ну и пусть ей! Для семейного счастья чистота в доме вовсе даже и не главное. Главное… ну, муж заботливый. Жена сытая. И кот. С котом, положим, не сложилось: он территорию метил, и муж этого не стерпел. Зато с заботой повезло. Да и не у каждой бабы муженёк…

«ШКРУП-ШКРУП».

Помстилось?

«ШКРУП-ШКРУП…» — настойчиво повторил дверной косяк.

Я кинулась отпирать.

В избу ввалился здоровенный волк. Прижал уши. Где-то внутри широкой груди, под пушистой — рука увязнет! — шкурой зародилось недовольное урчание. Зверь не слизывал алеющие подтёки на морде, и те висели вязкими длинными каплями. Я дёрнулась — волк упреждающе рыкнул. Медленно протянула руку к мохнатому боку: проверить, от чьей крови слиплась тёмными сосульками шерсть? От своей? Чужой? Волк щёлкнул зубами в пяди от дрожащих пальцев и человеческим голосом проговорил:

— Не тронь, ещё запачкаешься. Принеси воду. И собирай вещи — он нас снова нашёл.

После чего с чувством выполненного долга закатил глаза и завалился набок.

Приличная женщина завизжала бы. Приличная женщина упала бы в обморок. Приличная женщина хоть метнулась бы за водой. Приличная женщина не вышла бы замуж за оборотня.

Я приличной женщиной не была.

Да, не у каждой бабы муженёк — волк.

Мне тогда было не больше тринадцати зим. И мы — я, стриженая, похожая на мальчишку, и двое мальчишек по рождению — очень любили яблоки. Вернее, не сами яблоки, а возможность хорошенько обтрясти сад соседки Глаши. Тётки, надо сказать, вредной и сварливой. Яблок тех испокон веку у неё было пруд пруди. А к саду и на сажень никого не подпускала. Жалко, что ли? А жадность наказуема. Посему жадность и виновата в том, что урожая с деревьев соседка уже седьмое лето как собрать не могла.

Стоит, правда, упомянуть, что добрая половина нашего улова отправлялась в сточную канаву, потому как яблоки были кислющие и несъедобные. Но как сладок вкус победы!

Солнце палило нещадно, и даже самые ярые огородники с осоловелыми лицами коротали полдень в тени или в избе, потягивая ароматный квасок. Воздух одурело пах сухой травой, и редкие мошки, казалось, увязали в нём, как в сладком киселе.

Я выглянула в окно. Насколько хватало глаз, не было видно ни одного деревенского. Мальчишки либо не сумели вырваться из-под строгого родительского надзора, либо уже затаились где-нибудь у воды, затевая каверзы. Без меня. И это срочно надо исправить!

Кособокие, как деловые старушки, домики жались друг к другу, будто собираясь обсудить последние сплетни. Некоторые стояли демонстративно поодаль, дескать, не дело слушать кудахчущих сплетниц. Но крыши, навострёнными ушками нависающие низко над землёю, выдавали любопытство. В их тени деловито окапывались куры: распушали перья, прикрывали сонные глаза и наслаждались прохладой, идущей из вырытых крепкими лапами ямок.

Мама, Настасья Гавриловна, лениво перетирала в кухне собранную ещё до рассвета малину. Очень она любила раннее утро, когда кожей чувствуешь — день будет жарким, но покамест зябко, хоть накидывай на плечи платок. Вот и сегодня, проснувшись раньше солнца, матушка успела навестить любимую полянку.

Мало кто ходил к этому малиннику: его лучше всякого лешего охранял ров в две сажени, густо ощетинившийся крапивными зарослями. Мы с мальчишками на спор кидались в колючие кусты, и кожа потом нещадно чесалась. Маму же крапива не страшила. Она брала с собой толстые рукавицы и аккуратно, заботливо, стараясь не сломать лишнюю веточку, пробиралась к заветному малиннику. За заботу лес щедро одаривал её неизменно полным лукошком, и моя сестра — большая сластёна — с писком бросалась добытчице на шею, получая в откуп целую горсть.

Едва я ступила за порог, мама строго нахмурилась:

— Опять пакостить соседке побежала?

— Я ненадолго! На вот столечко. — Я показала расстояние с булавочную головку между пальцами. — До саженки и обратно!

— Иди уж. — Она махнула рукой. — Мне хоть яблочко принесите. Люблю кислые!

— Принесём! — крикнула я в закрывающуюся дверь, запоздало сообразив, что случайно выдала и себя и друзей. Но, кажется, сегодня матушка добрая. Для виду, конечно, за волосы потреплет. Если попадусь. А нет, так и ласковое  не скажет.

Глашу особливо не любили. А за что её любить? За то, что пересказывает слухи, не забыв добавить подробностей от себя? За то, что соседей друг перед другом поносит? Сколько сплетен поползло по деревне из-за вредной тётки, сколько случилось драк! А Глаша рада-радёшенька, ещё и масла в огонь подливает! Даже старой Бояне, что когда-то слыла самой склочной бабой Выселок, не угнаться за соперницей. Потому и жалеть злоязычницу никто не станет, пропади у неё яблочко-другое или хоть целая охапка.

По дороге сорвав пару слив с сизым налётом на крепких бочках, я перепрыгнула спящего у крыльца батю и припустила к калитке. Заявив, что в такую жару только сено сушить, он отдыхал, для виду придерживая точило и косу. Прибежит жена попенять за лень, а он и не спит, а при деле. Так, отдых глазам на долечку дал — от яркого солнца слезятся. Да и отчего бы себя не побаловать? Первый лозоплёт не только на нашу деревню, но и на все соседние: проезжие купцы за честь считали зайти поклониться и разжиться товаром. Вона какую избу отстроил, ажно с отдельной светёлкой для нас с сестрой!

Сестра, кстати, сиднем сидела дома — варила очередное зелье. Варево должно было сделать её писаной красавицей, хотя куда уж больше? Любаву не портили ни аляпистые платки, ни красные пятна на щеках, ни чернёные брови. Но девка всё не унималась и на сей раз намешивала вонючую дрянь, от которой не спасали настежь распахнутые окна. В городе, дескать, барышни мажутся какой-то сладкой водой, поэтому вторую неделю Любка настаивала землянику на пивных дрожжах. Мама требовала вывернуть месиво свиньям, зато батя ходил подозрительно довольный.

Дорога криво ложилась между домами, босые ступни увязали в лёгкой пыли, как в пуховой перине, а из-под пяток клубились маленькие тучки, ещё долго не желавшие оседать и превращаться в земную твердь. Воздух мало не жёг лёгкие, и я втайне жалела, что не осталась у прохладного печного бока перебирать малину. Ну или хотя бы не догадалась взять с собой флягу с водой.

Завернув за околицу, чтобы не делать крюк, я побежала прямо через луг и тоскливо заойкала: сено успели собрать в стога, а стерня укоризненно колола пятки.

От саженки шёл лёгкий душок, больше милый деревенскому сердцу, чем неприятный.

— Хей, пучеглазые! — Я радостно скатилась по склону к самой воде, застав мальчишек врасплох.

— От такой же слышим! — обиделся Петька.

— Мы уж решили, ты струсила, — прищурился Гринька. — В прошлом-то году тёть Глаша мало не за руку тебя поймала.

— Ой-ой! Можно подумать, это она за мной гналась! Я тебя ж, дурака, выручала!

— И ничего и не выручала… Я, может, и сам бы утёк…

Надо сказать, мои мальчишки были хороши. Петька — высокий, статный красавец. Сестра не раз говорила, что через год-другой у него от девок отбою не будет — таких русоволосых широкоплечих богатырей ещё поискать надо. А что глуповат малость, так то в хозяйстве даже пользительно. Гринька, приземистый и крепкий, не хуже друга. Ничуть не похожий на девчонку, в отличие от Петьки, он уже сейчас гордился парой волос, курчавящихся из подбородка. И напоминал бодучего бычка, из которого вскорости мог получиться как племенной бык — радость любой хозяйки, так и сытный ужин — тоже, в общем-то, неплохо. Но, как и всякий бычок, он не упускал возможности позадирать окружающих.

Петька по праву старшинства прекратил перебранку:

— Ша! Глаша на днях пса взяла. Я поглядел — злобный.

— Как хозяйка! — хихикнула я.

— Куда уж ему! — поддакнул Гринька.

— Злой ли, нет, не так важно. Всё одно на цепи наверняка, — заключил Петька. — Но лай подымет.

Гринька заметно взгрустнул. Одно дело озорничать безнаказанно, совсем другое — всерьёз рисковать задом.

— Да вы чего? — Я недоумевала, чего это мальчишки поскучнели. Ну собака. Эка невидаль! Да у каждого во дворе кобель, а то и два бегают. Не бояться ж теперь из дому нос высунуть. — Отломим ему краюху, погладим. Всё ж тварь живая.

— Живая — это да. А тварь — так вообще точно, — подтвердил Гринька. — Я мимо прошмыгнул мышкой, он как зарычит!

— Так ты небось палкой в забор барабанил, вот он и дёрнулся! — рассмеялась я. — К ним же лаской надо!

— Лаской… Тьфу, девчонка. — Гринька подбоченился, повторяя повадки отца, сурового деревенского головы. Провёл пока ещё хилой ладошкой сверху вниз по воздуху. — Палкой его — и дёру. Забьётся в будку и не вякнет.

— Так, изуверы! Животину обижать не дам!

— Что, трусишь?

— Да за вас, оболтусов, волнуюсь. Пёс руку кому-нибудь оттяпает — воплей будет! С псиной я разберусь, чего уж там. Гринь, вытащишь кусок хлеба? Тебе до дома по дороге.

Гринька важно кивнул.

— Кто там вообще? Сука? Кобель? Большой?

Друзья растерялись, и стало ясно, что, если страшного зверя они и видели, то очень издалека и лишь через плечо.

— Где сидит хотя бы? Будка есть у него? На цепи?

В ответ обиженное сопение. Я подозрительно прищурилась.

— Вы хоть краем глаза пса этого видели?

— Ну… — Петька угрюмо пнул кочку носком сапога. — Я с вечера ходил поглядеть, не обрубила ли Глаша нижние ветки у яблони. Не, только грозилась. Кто ж летом дерево калечить станет? Слышу: рычит. Да так утробно, зло… Ну я и… В общем, не стал напрашиваться. Но, видать, здоров пёс, раз тявкать не бросился. Кто помельче да послабее точно бы залаял.

— Эх вы, лазутчики, — фыркнула я. — Пошли уж. Если просто мимо пройдём, ничего он нам не сделает. А повезёт, так и яблок перехватим.

Обычно мы втроём карабкались на тёть-Глашин сарай. Там надкусывали кислющие первые яблоки и закидывали огрызками кур.

Но в тот год не свезло. Сначала всё шло как по маслу. Никакого пса во дворе и в помине не оказалось, ни когда мы бегом промчались мимо, ни когда чинно прогулялись, ни даже когда совсем уж внаглую перелезли через забор. Я высокомерно поджала губы и сама надкусила притащенный Гринькой пирог, мол, не пригодится. Но, подумав, половину приберегла и сунула в карман. На всякий случай.

Самая мелкая и лёгкая, я успела взобраться на дерево и скинуть пару яблок вниз, когда из смородины поднялась необъятная грозовая туча — тётя Глаша. Земля под её ногами сжималась от страха, ветер развевал юбку, как усы морских разбойников. Встречать я тех разбойников не встречала, только слышала, как взрослые баяли. Но была уверена, что все они обязательно усатые и непременно имеют суровый взгляд тёти Глаши. Смачный плевок в сторону капустных грядок убедил: погибель на подходе и все уши нам сейчас обдерёт. Тётка пока воришек не заметила, но так грозно отрывала головки одуванчикам, что я уже чувствовала: меня ждёт такая же участь.

Стоило Гриньке с Петькой почуять опасность, их и след простыл. Размышлять о судьбах подлых предателей, тем паче орать вслед я, конечно, не стала. Выбирая между позором и героической смертью, предпочла поглубже зарыться в листву, поджать ноги и зажмуриться от страха.

Уши горели в ожидании цепких пальцев. Сначала тёть-Глашиных, а опосля маминых. Сколько раз она наказывала не доверять хитрым мальчишкам! Ничего, попадутся они мне… Сдать их, конечно, не сдам, но выдеру — мало не покажется!

Попадалась я нередко. То ли боги ловкостью обделили, то ли везением. Если при побеге из кладовой кто-то позорно растянулся на ровном месте — это я. Если соседи видели спины ребят, пуляющих в воробьёв сухим горохом, — запомнили только мою. И, наконец, если кто и расплачивался оплеухами за наши невинные шалости, то тоже я. Мальчишки, знамо дело, винились. Приносили леденцы, просили прощения и стоически выдерживали мою ругань. Но всё это было уже после проказ. А чтоб бросить соратницу в самый разгар, когда вот-вот поймают? Когда вопрос о том, кто получит по первое число, решается вот прямо сейчас?! Нет, я бы, конечно, всё равно крикнула что-то вроде «Оставьте меня на растерзание врагу! Бегите! Спасайте живых!». Но я бы это крикнула уже после того, как они попытались меня спасти. И это было бы моё решение. А они пустились наутёк, не задумавшись.

Сколько я здесь сижу, боясь шелохнуться? Долю? А может, час? Я открыла один глаз. Делать этого не хотелось, но кто-то упрямо тряс яблоню и, подпрыгивая, цеплял мою ногу.

— Слезай скорее, дурак, а то все ноги повыдёргиваю!

Под деревом стоял долговязый мальчишка с серыми, как у старика, волосами. Он ещё раз подпрыгнул и сердито приказал:

— Слезай!

— Не слезу! — огрызнулась я и для пущей убедительности высунула язык. Главный аргумент в любом споре.

Признаться, слезать я отказывалась вовсе не из вредности. Обыкновенно Петька и Гринька снимали меня с дерева вдвоём. Крепкие да откормленные, они подставляли руки, а я прыгала. Мальчишка же был худ и долговяз, и видела я его впервые. Ну как в сторону сиганёт в самый ответственный момент? В общем как-то… нет, не боязно… Хотя чего уж там?! Именно боязно!

— Прыгай давай! — не выдержал сероволосый, — Тётка сейчас вернётся!

— Тогда я буду зимовать здесь!

Я покрепче обхватила ствол.

— Значит, не слезешь? — на всякий случай уточнил он.

Я насколько могла сильно высунула язык.

Обычно в таких случаях говорят: «У него глаза нехорошо потемнели». Так вот, именно так они и сделали. А потом вдруг начали отливать золотом. Едва ли не по-звериному. Он подскочил так, как мог только очень тощий ловкий мальчишка, вцепился в мою ступню и дёрнул. Я с визгом свалилась. Конечно, прямо на пацана.

Больно! Утешало, что ему наверняка тоже.

— Не слезешь, значит? — не удержался от колкости он.

— Я и не слезала… ах-х-х, синяк будет! Ты меня слез! — обиделась я.

Попыталась встать, но мальчишка, услышав что-то, без всякого уважения ткнул меня носом в… Надеюсь, это всё-таки была земля, а не удобрение. Но и сам зарылся в ту же кучу.

— Пошли. Тьфу, поползли. Только тихо, — велел он.

Я заупрямилась:

— Там крапива!

— А тут Глаша! — отрезал мальчишка, и я безропотно нырнула в колючие заросли.

Очень вовремя: как раз возле того места, где мы залегли, обнаружилась толстая нога в драном чулке. Из дырки выглядывал уродливый грязный ноготь. Я обмерла, а мальчишка едва слышно процедил:

— Если заметит, беги.

Страшная нога в паре со второй, не менее страшной, сделали несколько кругов у яблони, откуда-то сверху покряхтели и выругались. После Глаша удалилась, временами останавливаясь и прислушиваясь. Скорее всего, потери были сочтены несущественными, а в сравнении с годами, когда мы обдирали яблоньку аки липку, это действительно было так.

Я в ужасе следила за удаляющейся спиной и не сразу поняла, что задержала дыхание. Зато справа громко сопел ехидный герой, которого ещё предстояло благодарить.

 

 

***

 

 

— А пищишь как девчонка, — попытался оскорбить меня мой спаситель.

— Мне — можно, — с достоинством ответила я. — Я и есть девчонка.

Мы сидели на крыше сарая, болтали ногами и грызли яблоки. Не те, что с ребятами пытались стащить, а другие — большие и сладкие, хотя и жутко червивые. Их добыл новый знакомец.

Сначала он немного смутился, а потом как-то даже более уважительно начал поглядывать. Я торжественно вручила мальчишке половинку пирога, которую берегла для таинственного пса тёти Глаши. Он оказался не из брезгливых, откусил с той же стороны, которую погрызла я.

— Тебе сколько лет? — спросила я, метко подшибая огрызком жирную, похожую на свою хозяйку, курицу.

— А я думал, при знакомстве сначала имя спрашивают. Или у вас в деревне не так?

— А вот и не так… — пропыхтела я, краснея.

— Эй, да не обижайся! — рассмеялся малец. — Зови меня Серый. У меня есть имя, но оно мне не нравится, так что лучше прозвище, ладно?

Я кивнула.

— И мне пятнадцать, — с гордостью добавил Серый.

Пришла моя очередь насмешничать. На названный возраст мальчишка никак не тянул: тощий, долговязый, с лицом скорее невинного младенца, чем шаловливого отрока.

— Так уж и пятнадцать?

— Ну… почти.

— А-а-а, ну почти так почти, — понимающе закивала я.

— Ну, скоро исполнится, — совсем уже жалобно протянул врунишка и тут же весело добавил: — Через два десятка месяцев! А тебя я знаю. Ты через три дома живёшь. Евфросинья, да?

— Фроська. А вот я тебя раньше не видела. Ты чьих будешь? — И, подумав, не без гордости уточнила: — Я ведь здесь всех-всех знаю!

Серый помрачнел. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Помявшись, всё-таки ответил:

— Из города я. Родителям уехать пришлось, а меня отправили к этой, — он кивнул на тёть-Глашин дом.

— Так она тебе родня?!

— Тётка. Двоюродная. По матери. Вот у неё и живу.

— Кошмар, — вздохнула я. Как могла соболезнующе. — Она же людей ненавидит! Со свету тебя сживёт! Бьёт небось?

— Пусть только попробует! Бьёт! Тоже мне, придумала! — нахмурился Серый. — Вот мамка воротится, она ей даст! Да и тётка не такая уж плохая. Мамка говорила… говорит… Детей у неё своих нет, вот и обозлилась. Дескать, она в молодости очень уж гордой была — всё нос вверх тянула, ни с кем не зналась, не водилась. А когда папа за мамой начал бегать, Глашка совсем обозлилась на весь свет, чуть не из дома её выживала. Не выжила бы, само собой. Семья всё ж большая, дружная. Я хоть деда почти не помню, но такой спуску не давал. У него всё чин-чином было. Строго, но справедливо.

— Тётя Глаша в деревню лет двадцать как приехала. А до того, выходит, с вами жила?

— Ну, меня тогда и на свете не было. Но семья вместе жила. Мама как то время вспомнит, всегда улыбается…

— Так и что, уехала тётка-то?

— Уехала. Заявила, мол, не родня вы мне, видеть не желаю. Но ты не подумай, она не плохая. Просто несчастная. Мне вот её жалко. Правда, когда я к ней приехал, наперёд сказала, буду у неё хлев днями чистить, раз уж явился. Но это она так, рисовалась. На самом деле и кормит, и спать укладывает в тепле. А чего ещё надо? — Серый легко пихнул меня в плечо, как старого друга.

— А меня вот мамка колотит. То полотенцем по заду, то уши так оттянет, что подслушивать потом больно.

— И часто колотит? — усмехнулся Серый. Видно, с его точки зрения, колотили меня не так, как я того заслуживаю. С моей, в общем-то, тоже.

— Как поймает после какой урезины, так и колотит. А тебе что, от родителей совсем-совсем не доставалось?

— Нет, ну, если как ты рассуждать, то, конечно, «избивали». На мечах драться учили. И из лука. Немного. Отец на охоту брал. Редко, правда. Он обычно ночью ходил. Вернётся, бывало под утро — уставший, грязный, но зато сытый.

Я своему счастью не сразу поверила. Научиться драться как настоящий ратник! Да это же мечта любой девчонки! Если она не только о новом сарафане да муже думает. То есть, получается, только моя мечта. Но дальше обычных драк с мальчишками дело у нас не заходило. Никто в деревне не знал воинского ремесла — мирное время.

— Научишь? — Я положила руку Серому на колено и изо всех сил захлопала ресницами, как старшая сестра учила. А я ещё думала, не пригодится!

Серый немного ошалел и уже собирался рассеянно кивнуть, но почему-то передумал. Глаза его опять подозрительно зазолотились.

— А можно я тебя поцелую? Тогда научу, — как-то слишком равнодушно глядя в сторону, предложил он.

— Дурак!

Сестрица, конечно, втихаря с ухажёрами целовалась. Но чтоб я?! Тьфу!

Мне бы убежать, обидеться… Но не хотелось.

Тринадцать зим минуло. Полжизни прожито. Эх, что там впереди?! Да и кто меня ещё на мечах драться научит? Вон он какой упрямый. От своего не отступится. И не такой противный, если по-честному.

— Ладно уж…

Я спешно прожевала яблоко и покрепче зажмурилась, приготовившись к самому худшему.

— Очень надо! — нагло заявил мальчишка. И сразу же быстро-быстро лизнул меня прямо в лицо, оставив влажную полоску через обе щеки и нос. Я завизжала и бросилась утираться, скосила на Серого один глаз…

Серый сидел рядом и сосредоточенно краснел.


Небольшой водоём, в основном использующийся для полива огородов. (Здесь и далее — прим. авт.)

Очень мало. В одной секунде аж 34,5 доли.

Разведчики, ясное дело. Кто ж этого не знает?!

Шалость

За печкой трещал сверчок, навевая дремоту и спокойствие. Любопытный месяц, прикрываясь листьями дубов, подглядывал в окошко, но непослушные лучи выдавали его. В пятне лунного света плясала ночная бабочка, то прячась в полутьме, то снова вылетая на видное место. Деревья перешёптывались, лаская друг друга лёгкими касаниями. Сквозняк от приоткрытой двери царапал половицы.

У входа, размазывая кровь по заусенчатым доскам, корчился волк.

Когда огромный сильный зверь выглядит беспомощным слепым щенком, это страшно. Самое естество рушится: не под чем спрятаться от дождя, потому что раскидистые кроны превращаются в облезлые ветки; нечем согреть дом, потому что огонь тухнет и не разгорается вновь; нечем напиться, потому что вода обращается песком у самых губ. А когда этот беззащитный зверь — твой муж, твоя личная незыблемая стена и крепкое плечо, горестный вой так и рвётся из горла.

Я хотела перетащить волка к печи, но побоялась тронуть. Он хрипел, отплёвываясь кровью. На миг замер, а следом страшная судорога свела тело. Оборотень впивался зубами в собственную плоть, словно выискивая блоху, клочьями срывал шерсть, отпихивал ошмётки кожи.

Превращения ужасны. Человека в зверя или обратно — неважно. Все одно мучительно. Серый просил отворачиваться… Но как спрятаться от звука? От скрежета когтей, от клокотания крови в горле, от треска суставов... Звериные поскуливания слишком медленно сменялись человеческими хрипами. Жутко смотреть, но не видеть ещё страшнее.

Наконец стало тихо. На полу, притянув колени к груди, лежал нагой Серый. Я опустилась рядом, и он прижался щекой к моему колену. Отволочь бы на постель, да муж, хоть и худощавый, а тяжёлый. Диво! Жуть что творится, страшно… Но привычно. И каждый раз думается: ну как обратится не целиком? Вдруг так и останется с кривым хребтом и волчьей мордой? Смогу любить-то?

Серый тяжело дышал. Лучше бы подождал до рассвета, когда не так больно менять личину. Но, видать, что-то страшное случилось, раз муж воротился домой, не поохотившись толком.

Лицо оборотня стало почти одного цвета с волосами. Несладко ему пришлось. Благо, пока зверь становился человеком, раны и ссадины запеклись. Эдак пару раз отмучаешься, перекинешься туда-обратно, наверное, и переломанные ноги срастутся. Вот только одно другого не стоит. За пару дней подлечу оболтуса без всякой волшбы. Пригодится бабушкина наука…

— Не смотрела б, — прохрипел Серый, приоткрыв глаза.

— Не смотрю, — согласилась я, изучая следы побоев. Нарвался милый не на добрых людей. — Встанешь?

— Куда ж деваться? Вёр-р-рст десять отсюда, — он говорил с трудом, временами срываясь на рык, — семь человек. И дор-р-рогу, кажется, знают. Теперь задер-р-ржатся, поплутают. Да и подлечиться им не помешает. Но все равно придут быстро. Собир-р-р-рай вещи. И… Прости, — добавил муж, отводя взгляд.

Он обещал, что больше бежать не придётся. Выходит, снова обманул. Это не его вина, знаю. Но я полюбила этот дом. Помнила, что нельзя, но всё-таки… Связки сушёных трав по заветам бабушки Матрёны украшали стены. Их тоже придётся бросить. Разве что ольхи прихватить. Зверобоя. Ох, как Серый его не любит! Вот и попотчую вдоволь. Ромашки. Это для меня. От жизни нелёгкой. Ворох заячьих шкурок на печи. С собой их не потащишь. Останутся лежать тут незваным гостям на радость. Лоскутные одеяла. Моя гордость. Хоть их криво-косо, а шить научилась.

Дважды я уже прощалась с домом и на сей раз зареклась обживаться, привыкать. А всё одно: будто частичку души оставляла на лавке у печки, предавала любезно впустившего нас домового. Это не первый дом, который я теряю. Но ведь каждый раз надеюсь, что последний.


Чуть больше километра. 1, 06 км.

Шесть лет назад

 

 

По крыше барабанил дождь. То чуть затихал, собираясь уходить, то лупил так, что ещё немного — и проломит хлипкие чердачные доски. Будто из ведра кто в стены плескал. До чего же противно, грязно и промозгло снаружи. А когда в очередной раз Перун громыхает в небе, ещё и страшно.

Другое дело на чердачке: уютно, тепло от печной трубы. И пахнет намокшей пылью. Летом так пахли после ливней дороги. Те самые, что то ли кривились ядовитой ухмылкой, то ли добродушно улыбались, заманивая путников в далёкие дали.

И ещё немного пахло сушёными яблоками. Немного потому, что осталось их самая малость — остальные мы потаскали на пару с Серым.

Приятель лежал тут же, закинув одну руку за голову, а другой по-хозяйски выуживая из тканевого мешка самые аппетитные дольки. Я пригрелась у него под боком и потихоньку задрёмывала, строго себя одёргивая всякий раз, когда веки тяжелели: негоже тратить на сон столь вкусный вечер. Зевнула:

— А тебя тётка искать не бу-у-у-удет?

— А что, — ухмыльнулся Серый, — намекаешь, что засиделся?

— Не-а. Просто думаю, что, найди она тебя у нас на чердаке, отхлестает поясом. Ночь скоро, а ты дома так и не показался.

— А, — Серый беззаботно махнул рукой, попутно снова запуская её в мешок, — чего с меня взять? Ни ума, ни фантазии — сестрино отродье.

— Это она так про тебя?

— Ага. Хотя про фантазию приврала. Что есть, то есть.

Я хихикнула, припоминая летние шалости. Да, с фантазией у Серого всё в порядке. Стоило ему объявиться в Выселках, озорства у меня стало втрое больше, а удачи — вдесятеро. Если Петька с Гринькой в охотку со мной вместе распугивали кур по деревне, но ничего умнее придумать не могли, то Серый на мелочи не разменивался. Проделки становились хитрее, а соседи разводили руками, недоумевая, как загодя собранная нами репа умудрилась вырасти на кусте смородины. Баба Шура потом седмицу хвалилась чудным урожаем.

И, в отличие от старых друзей, Серый ещё ни разу не бросил соратника, когда пахло жареным. Однажды даже героически выдержал трёпку за то, что мало не до смерти напугали пьянчугу Сидора. Нам достало ума переодеться пугалами и бросаться на прохожих. Сидор то ли недостаточно принял на грудь, то ли оказался слишком пьян и смел, но решил, что огородным пугалам не уступит, и бросился в погоню. А я, как назло, запуталась в портах не по размеру и растянулась, не добежав до опушки. Забыв о побеге, Серый развернулся и помчался навстречу пьяному мужику, чем навлёк на себя праведный гнев всех Выселок, но спас от взбучки меня.

— Не хочу к Глаше, — протянул Серый, — Знаешь, куда хочу?

Я лениво пошевелилась, показывая, что покамест не уснула.

— В лес. Сходим, что ль?

Сон как рукой сняло. Шутка ли? Идти в лес посреди ночи, да ещё в эдакую непогодь?!

— Да не боись! Там ежели чуть мимо саженки пройти и в ёлки юркнуть, такие деревья растут — шатёр! Вот под них бы сейчас спрятаться — красота!

— А чем это тебя чердак не устраивает? Сыро, сквозняки, и с потолка капает. Как есть твои ёлки.

— Ну нет, — разочаровался Серый, — под ёлками другое. Устроишься, как зверь в норе. Лежишь себе, дождь слушаешь… А если глаза закрыть, то кажется, что и… дома.

Он закончил почти неслышно и тяжко вздохнул. Неровно так, будто вот-вот заплачет. Я-то, дура, думала, он меня на очередную глупость подбивает, а друг, оказывается, сокровенным делился. Ну конечно ему тяжко! Покинул родной край, живёт у вредной тётки, которая его днями не видит и видеть не желает. Серый не рассказывал, почему ему пришлось оставить семью. Обмолвился только: отец умер, а мать уехала. Я и не расспрашивала: видно же, нелегко человеку. Захочет — сам скажет. Со временем. А в краткий миг откровенности, когда друг душу открывает, отворачиваться к стенке и храпеть негоже. Хочет в дождь идти в лес, значит, пойдём. Неужто я грозы испугаюсь? Потому обречённо вздохнула:

— Мы же, покуда дойдём, промокнем насквозь.

— Не, у меня плащ есть. Отцовский. Здоровенный.

Серый вскочил, точно ему кулёк леденцов пообещали. Подал руку, помогая подняться: идём, что ли?

Протискиваясь в тайный лаз под стрехой, я поскользнулась на мокрых досках и вывалилась аккурат в заботливо подставленный другом плащ. С вечера притащил, хитрец. Уж не заранее ли задумал подбить на позднюю прогулку? Серый обхватил меня за плечи, укрывая обоих полами, и я благодарно прижалась к его горячему боку. Ноги сразу замёрзли, хоть и были затянуты в добротные кожаные сапоги: папа выменял за бесценок у купца, спешившего с ярмарки в Малом Торжке домой, в Морусию.

Выселки построились удачно: аккурат на торговом тракте между соседним государством Морусией и Городищем — столицей нашей Пригории. Посреди тракта вырос Малый Торжок, куда съезжались ремесленники из многочисленных деревень, спрятавшихся по лесам, и купцы из городов покрупнее — выгоднее торговать. Ни тебе столичных налогов, ни пошлин на ввоз товаров. Ещё и день-другой пути можно выгадать да с разбойниками разминуться. А то они дюже начали озорничать окрест столицы.

Интересно, каково жить в столице? Страшно, наверное. Столько людей вокруг… Это в деревне про всякого знаешь, кто таков, чем на жизнь зарабатывает. В городе, говорят, не так: сидишь в своей каморке и не ведаешь, убивец сосед али добрый человек. Каждый себе на уме, и лишний раз друг с другом стараются не знаться. Вот и думай, хорошо это или нет? Вроде хорошо: если водишься с кем-то, то только потому, что он тебе по душе. В деревне же люб тебе сосед али нет, будь добр, здоровайся, помогай, словом не обидь — потом хуже будет с недругом под боком. С другой стороны… Разве по-людски это?

— Чего молчишь? — Серый искоса поглядывал, следя, чтобы с плаща не капало мне на темечко.

— А твоя семья откуда родом? — бездумно спросила я. И сразу испугалась: мальчишка сейчас нахмурится, помрачнеет, говорить не захочет или, чего доброго, бросит под дождём да обиженный домой пойдёт.

Серый улыбнулся. Видать, треклятая гроза и правда навевала на него благость. Раньше он отшучивался, когда речь заходила о семье. Но сегодня заговорил:

— Из Городища.

— Из столицы?! — ахнула я.

Нет, ясно, что Серый не из деревни родом. К труду особо не приучен, руки не мозолистые, и загар не ложится на бледную кожу… Значит, семья не из бедных и любимого сына злобной тётке оставили вовсе не потому, что хлеба на всех не хватало. Да и не в захолустье отправили — мы в Выселках впроголодь никогда не жили. Но чтобы аж из столицы к нам?

— Там же столько народу…

— Столько, столько, — усмехнулся Серый. — Ты под ноги смотри.

— И там правда соседи друг с другом не знаются?

— Это ж столица! Там народу каждый день столько — не упомнишь. Разве у корчмаря какого в памяти все задерживаются: ну как захочет кто утечь, не расплатившись? Но они вообще народ особый, почитай, колдуны.

— А… — Я запнулась, не зная, о чём спросить первее. — А как там?

— Там… — Серый мечтательно зажмурился и тут же поскользнулся на кочке. — Дороги там ровные, — рассмеялся он.

— А… — я заговорщицки понизила голос, — страшно?

— С чего бы?

— Ну… народу много. Мало ли кто мимо идёт? Ну как лихой человек?

Серый серьёзно кивнул.

— А мы этих лихих на раз находили. Разнюхивали, кто чем промышляет, и гнали всякую шваль.

— Вы?!

— Ну не мы… батька мой. Вот он да. Его с… эм… побратимами городничий знал и лично просил за порядком присматривать. Было время…

Я смотрела на долговязого потрёпанного мальчишку как на диво дивное. Это ж каким важным человеком его тятя был? И почему Серый до сих пор не хвастался таким родичем? Небось быстро стал бы местным героем. И Петька с Гринькой, при любом случае всё лето задиравшие новичка, первыми просились бы в закадычные друзья. Но Серый отчего-то молчал и жил нелюдимо, из всей ребятни предпочитая общество сопливой девчонки. Приятно, что сказать.

Мальчишка остановился на склоне у разошедшейся от дождей саженки.

— Жалко, — протянул он, — гляди, как разлилась. Хотел напрямик, а придётся обходить. Была лужа лужей, а теперь почти озеро. Тьфу. Такое лето жаркое и такая сырая осень, чтоб её!

Обиженно пнул носком землю, сбрасывая ком в воду, по непогоде казавшуюся чёрной.

— Ты что! Не обижай болотника!

— Кого-о-о-о?

— Болотника. Бабушка сказывала, в её детстве тут не саженка, а взаправдашнее озеро было. Потом уже прокопали дорожки, чтоб за каждым ведром для огорода не бегать, что осталось — повычерпали. И водяной обозлился, замкнул ключи, закрыл свежую воду. Сидит теперь тут и ждёт, кого бы утащить в отместку за изувеченный дом.

Ляпнула и сразу испытующе глянула на Серого: засмеётся? Петька с Гринькой стали бы: девчонка, напридумывает всякого… А я не придумывала! Бабка Матрёна говорила много всякого про деревню, про леса, про нечистиков, которых она ещё мельком видела, а мы уж не разглядим. Слушать её было интересно и боязно. И я не сомневалась. Говорит, стало быть и правда встречала такое, от чего мурашки по коже. Но когда, повзрослев, уже после бабкиной смерти, пересказывала услышанное маме и друзьям, все только отшучивались, мол, умнее ничего не выдумала?

Серый смеяться не стал.

— И что он, страшный, тот болотник?

Я вздохнула:

— Не знаю. Летом-то тут сухо. Правда, лужа лужей. Мы играем, воду отсюда таскаем, кому надо. А осенью, если саженка разливается, сюда и не ходит никто — вязко становится, болотисто. Никого покамест не затягивало, но знаешь… Мне не то чтобы страшно, но проверять не хочется.

— Понимаю, — насупил брови Серый. — Тогда обойдём на всякий случай?

Я благодарно кивнула. Хорошо, лёжа на печи, слушать, как страшный дух вылезает из глубины, хватаясь за камыши, и осматривает свои скудные владения. Оказавшись тут в дождь да в темноте, выяснять, кривду ли баяла бабка, не хотелось. Да и взаправду что-то на том краю саженки выглядывает из воды. Небось дырявое ведро кто кинул.

О том, что ещё пару дней назад, проходя мимо саженки в лес за грибами, никакого ведра я не заметила, старалась не думать.

— Ба! Вы гляньте, кого ночью из дома вынесло!

Со стороны деревни к нам неслись бывшие друзья. Гринька пытался прикрыться телогреей, но ветер всё одно кидал тяжёлые капли ему за шиворот и к открытому боку. Догонял его запыхавшийся Петька. В темноте мальчишки и сами напоминали болотных монстров, злющих, скрючившихся, неуклюже хромающих по скользкой тропке. Дом головы стоял на самом краю Выселок, видно Гринька заметил нас в окно и решил проследить. Кликнул лёгкого на подъём Петьку — и побежали.

— Никак чего нехорошего удумали? — Гринька подходил аккуратно, забирая то вправо, то влево, словно охотился или сам себя накручивал, как злобная мелкая шавка. — Куда нашу девку повёл? Попортить собрался, покуда родня спит?

Петька, не желая оставаться в стороне, гадливо заржал. Эх, тоже мне друзья! Пусть и бывшие… Я утёрла нос и крикнула:

— А вам чего тут надо?!

— Да уж не за вами шли. Так, гуляли, — заулыбался Петька.

Молния на миг озарила лица, и стало ясно, что подобру-поздорову мы не разойдёмся: мальчишки настроились на драку. Вышла наружу таившаяся всё лето обида (хотя это мне впору злиться), а холодный дождь завершил дело, окончательно растравив душу.

— Ты это, плащик-то отдай, — Гринька протянул руку, — не дело в чужих краях всякой швали из себя городского строить.

Серый лучезарно улыбнулся:

— Нужен? Забирай. — И не двинулся с места.

Гринька тоже не желал начинать драку первым, да и Петька что-то яростно шептал на ухо. Вразумлял?

— Фроська с нами пойдёт, — заявил Петька, — и с тобой водиться больше не будет, понял?

— А Фроську никто спросить не хочет? — задохнулась от возмущения я.

— А ты вообще молчи, дура. Повертела хвостом, и будет. Пошли. Домой тебя поведём. Хватит уже с этим якшаться. Не нравится он нам.

— Так мне с вами за одним столом не сидеть, — отозвался Серый. — Не нравлюсь, гуляйте в другую сторону. — И добавил, заметив моё негодование: — А Фроська — умная и самостоятельная. Сама решит, с кем куда ходить.

Я зарделась:

— Ну с умной ты, может, и переборщил…

Гринька, недолго думая, подскочил и схватил меня за плечо:

— Пошли, сказал!

Серый молча зарядил ему кулаком в челюсть, попутно отбрасывая плащ в лицо кинувшемуся следом Петьке. Гринька взвыл, хватаясь за ушибленное место, оттолкнул меня. А поскользнулась на мокрой земле и кубарем скатилась со склона я уже без его помощи.

Так-то, я худо-бедно, но плавать умею. Но когда с размаху плюхаешься в ледяную воду, не понимая, где верх, где низ, руки сковывает холодом, что вовсе их не чувствуешь, когда вдохнуть толком не можешь, из-за брызг и сплошной стены дождя не понимая, вынырнул ты или ещё нет, — тут не до умений. Я завизжала что есть мочи и забарахталась. Помню же: та саженка, пусть и разлившаяся, едва ли выше моего роста. Стоит успокоиться и выпрямить ноги, и я стану аккурат на дно. Но то ли ноги не выпрямлялись, то ли дно ускользало из-под них. А силы — раз! — и кончились. Глупость какая! Всю жизнь здесь играли, каждая кочка знакома… Кочка. Я нащупала носком что-то твёрдое и пнула, пытаясь подняться на поверхность. Твёрдое ушло глубже, но на мгновение вытолкнуло меня.

— А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!

Каким чудом Серый раскидал нападающих, наверное, он и сам бы не ответил. Но раскидал, кажется, за единый сиг и с разбегу прыгнул ко мне. Я тут же снова ушла под воду. Друг вцепился мне в волосы, потянул к берегу и завопил:

— Помогайте, идиоты!

«Идиоты», как за ними повелось, припустили к домам, снова побоявшись попасться. Петька, позже оправдывался, мол, за помощью побежал. Врал, конечно. Потому что помощь так и не явилась, справились сами. Гринька же и вовсе вёл себя так, точно это он чуть не потонул, а я его бросила. Но всё это я узнала потом. А тогда…

А тогда у меня поседел первый волос. Потому что, лёжа наполовину в воде, наполовину на суше, которая была совсем даже и не суша, а сплошь грязюка, увязая в ней вместе с тянувшим меня другом, я поняла, что в левую ступню что-то крепко вцепилось.

— Серый, — всхлипнула я, — меня, кажется, кто-то держит…

— Брось, просто коряга. Дергайся давай, — прохрипел он.

— Я н-н-не м-м-могу… — Зубы стучали. Но не от холода, а от страха. — Оно крепко держит…

— Никого там нет! Давай, пни ногой!

Я заскулила, осознав, что спасение выскальзывает из мокрых пальцев. Что-то тянуло меня на дно. И это что-то было сильнее, чем два напуганных ребёнка.

— Серый, уходи. Брось меня! Это наверняка болотник, он нас обоих утащит!

— Заткнись.

Я не обиделась. К чему обиды, когда вот-вот придёт конец?

— Скажи маме, скажи…

Серый, по-звериному зарычав, сиганул в воду, обхватил меня поперёк пояса и, смачно ругаясь, поволок на берег. Я зажмурилась. Гром проглатывал жуткие звуки возни, брызги становились продолжением дождя, превращаясь в водоворот.

Когда Серый вытащил и прижал меня, продрогшую до нитки и трясущуюся, к груди, я молчала. Но пока обнимала его, отчётливо слышала жуткий писк, от которого кровь грозила потечь из ушей. Окончательно обессилевшая, я закрыла глаза и забылась.


Самая малая единица измерения времени. То есть Серый ну очень быстрый.

В этот раз собираться было тяжелее. Прошлый дом никак не удавалось обжить: тёмный, холодный, он казался вечно пустым и одиноким, хоть и стоял почти на окраине Ельников — деревеньки всего в четверти дня пути на лошадях от ненаглядных Выселок. Когда мы нашли отдалённый домик и спросили владельцев, пустят ли пожить за малую денежку, местный голова чуть не заплясал от радости. Владельцем был он, но, видать, не привечал вовремя домового, поэтому так никто здесь и не остался. Изба потихоньку ветшала, утварь, как по сглазу, ломалась одна за одной, а злая прохлада намертво поселилась в комнатах. Нас и пустили на постой с условием, что избу подправим, а после уже и об оплате поговорить можно.

При таком раскладе мы, конечно, с починкой не торопились. Вот и вышло, что дом всегда выглядел полуразрушенным, будто его не чинят, а ломают, одежда так и лежала на лавке в узелке. Готовила я в походном котелке, да и вообще не питала к жилищу особой любви, справедливо полагая, что оно лишь временное. Надеялась ещё через месяц-другой вернуться в родную деревню.

Другое дело — крохотный охотничий домик посреди леса. Аккуратный, утопленный в зелени, почти незаметный стороннему взгляду, он будто только нас и ждал. Вначале почудилось, это деревья кучно растут, и только потом стало видно крышу, присыпанную землёй и укрытую одеялом мха. Зайди мы с другой стороны, наверное, и вовсе не заметили бы хибарки, так удачно спрятавшейся за холмом.

Домик, видно, пустовал давно: нас встретил затхлый дух да скрип заржавевших петель. Рассудив, что негоже такому удобному жилищу стоять без дела, мы сноровисто обустроились. Невзирая на щели, иной раз толщиной с палец, здесь никогда не гуляло сквозняков. Маленькая аккуратная печь с благодарностью приняла живой огонь и с пары поленец обогрела комнату. Неведомый владелец так и не вернулся. Серый предположил, что тут жил бирюк-охотник, но на старости лет перебрался поближе к людям.

Мы сразу полюбили этот дом, приютивший нас почти на два года. А теперь покидали и его.

Я носилась по избе как ужаленная, не зная, за что хвататься. Набирала полную охапку засушенных совсем недавно трав и тут же бросала, напихивала торбы снедью и одеждой, но, передумав, опустошала их, чтобы бежать налегке… В итоге просто упала на лавку и расплакалась.

Серый обнял меня и долго сидел так, не произнося ни слова. Мы оба знали, на что шли. Что не сможем жить спокойно. Но почему каждый раз так больно?! Я всхлипнула и уткнулась в грубую льняную рубашку мужа. Ему было не легче…

Выплакавшись, собираться оказалось куда легче. Я махнула рукой на накопленные богатства. Подавитесь вы этими заячьими шкурами! Прихватила самые нужные травки, чтобы подлечить по дороге мужа, еду — мешочек перловой крупы и остатки вяленого ароматного окорока, схватила румяный, ещё горячий хлеб. Смешно помыслить: когда вынимала его из печи, знать не знала, что он станет последним, приготовленным в ней. Сложила удобную, а другой и не водилось, одежду и напоследок набрала флягу свежей воды.

Уходя, мы аккуратно притворили двери. Быть может, гостеприимный дом приютит ещё кого-то, кому понадобится не меньше нашего. Я коснулась дверного косяка кончиками пальцев, тщась сохранить в памяти тепло, которым одарили нас лесные духи. Я должна была уже научиться прощаться. Но, боги, почему же так больно?!

 

 

 

***

 

 

К утру мы так запутали следы, что ни одна самая натасканная собака не найдёт. Не то чтобы перестали спешить: когда на хвосте ватага охотников, излишней расторопности не бывает. Но животный страх отступил — недруги остались далеко в стороне. Лесной домик стоял почти на самой границе с Морусией, и, раз уж в нём нас всё-таки обнаружили, следовало податься в противоположную сторону. Конечно, пойти по тракту, так удачно ведущему через Малый Торжок прямиком к столице, нельзя. По крайней мере пока. Но к проезжей дороге, как мелкие речушки, впадающие в озеро, вели просёлочные почти из каждого селения вдоль границы. Так что рано или поздно затеряемся в толпе, а там уж само Лихо одноглазое не сыщет беглецов.

Путь предстоял неблизкий — на лошадях не меньше двух дней, а пешими хорошо, если за седмицу управимся. И это напрямки. Благо Серый хорошо потрепал охотников, и, даже если они вскоре оклемаются и продолжат поиски, пойдут не сильно быстрее. Но остановятся навряд. Вон, почти до соседнего государства добрались, куда уж тут сдаваться!

Потому Серый не сбавлял шаг. В отличие от меня, вроде как выросшей у леса, он двигался совсем бесшумно. Сразу видать привычного зверя, будь он хоть в каком обличье: ни единого следа не оставил, ни паутинки не сорвал. А ведь ещё и пожитки волочит, не отнять. Хотя сам идёт-шатается.

— При смерти небось тоже помощь не примешь? — буркнула я.

— Угу, — коротко отозвался муж. Совсем притомился, иначе отбрехался бы ядрёнее.

Первые солнечные лучи робко выглядывали из-за деревьев, вылавливая и съедая редкие клочья тумана. Мы шли всю ночь. Ноги, отвыкшие от дальних переходов, ныли, в животе требовательно урчало.

— Может, привал?

Серый раздражённо обернулся, и я пожалела, что открыла рот. Но то ли видок у меня был совсем безрадостный, то ли оборотни тоже устают. Он деловито спросил:

— До реки дотянешь?

Я кивнула, не соображая, где мы находимся, и лишь втайне надеясь, что до воды и правда недалеко.

Речка Рогачка текла недалече от Ельников. Одним своим краем она упиралась в полноводную Лесну, перечёркивающую соседствующие государства, и вела через всю Пригорию, огибая Городище. Кривые, «рогатые» берега путники не жаловали: те больше задерживали, чем задавали направление. Так что тракт лежал через лес. Зато, держась шума воды, можно до поры двигаться, не боясь заблудиться, и забрать в сторону торгового большака, только когда он оживёт. Серый вёл нас умно. Но мне было не до здравниц в его честь. Ещё через версту захотелось лечь под ближайшим кустом и помереть, и я сказала как есть:

— Я сейчас под ближайшим кустом помру!

— У меня в сумке свежий хлеб и мясо, а без них ты помирать не захочешь. Надо до Рогачки дойти. Схоронимся между холмами, и отдохнёшь.

— Можно подумать, ты сам ещё с ног не валишься. Полдня же вчера бегал!

— Не зря ж бегал. Ушли зато вовремя.

— Вот именно. Ушли. Уже всё, можно и на боковую.

Оборотень покладисто кивнул.

— Ладно, убедила. Тем более, что мы уже на месте. Поешь только и спи.

Серый бережно раздвинул ладонями частый ивняк, и мы оказались аккурат на вершине небольшого склона, у подножия которого текла мелкая и грязная Рогачка. Назвать этот ручеёк в два прыжка рекой не повернулся бы язык. Но для привала годилось. Я резво спустилась с холма в объятия маленьким белёсым облачкам тумана. Не успела затормозить и залезла по колено в воду: ледяная!

— Здесь передохнём, — скомандовал муж, заглядывая под пышную крону плакучей ивы. — Только без костра. Мало ли.

Хлеб в торбе помялся и попахивал кислым: завернули горячим. Однако ж аппетита его вид не поубавил, напротив. Когда следом Серый достал остатки окорока и взялся строгать мясо, я едва в голос не застонала. Муж делал всё чинно и подчёркнуто неспешно, словно я одна изнывала от голода. Ещё и нож придирчиво попробовал пальцем — острый ли? Наконец, я блаженно вгрызлась в свой кусок. Живот заурчал особенно громко. Теперь ему долго придётся обходиться пустой кашей да грибами.

— В Городище? — спросил-решил Серый. — Если нас нашли в глухом лесу, надо прятаться в большом городе.

— В Городище, — согласилась я, укладываясь вздремнуть. — Ты никому из… наших не говорил, что ты оттуда?

Серый покачал головой:

— Знает только Глаша. Но из неё слова не вытянешь. Я думал, они про нас забыли.

— Может и забыли. Почти три года вон не трогали.

— Два. Через год нам из Ельников пришлось уйти. Вот упрямые ж! Столько лет покоя не дают!

Я хихикнула:

— Сильно мы им понравились.

— Ага. Ты понравилась. А меня — на воротник.

— Не-е-е, — зевок едва не вывихнул челюсть, — какой воротник? Облезлый ты больно. Разве шкуру снять да на лавку у печи кинуть.

На самом деле шерсть у волка была заглядение. Не у всякой девки волос такой пушистый да мягкий. Но Серый подыграл:

— И то верно.

Он опустил ладонь мне на голову, зарылся пальцами в растрёпанные волосы, запутался в нечёсаных прядях. Да, отрастила я косу за эти годы... А ума, как водится, не нажила. Блаженно выдохнула, искренне веря, что вот сейчас открою глаза, уложу спать мужа, а сама стану сторожить.

 

 

***

 

 

Когда я открыла глаза, солнце было уже высоко и плескалось в реке подле нагого молодца. Серый брызгался и отфыркивался, умываясь и бодря тело. Кожа его посинела: даже в полдень Рогачка оставалась холодной.

Сколько лет минуло с нашей первой встречи под яблоней, а Серый почти не изменился, разве что вверх вытянулся и волосы бросил стричь, оброс по самые плечи. От ножниц нынче бегает, как от огня, дескать, мало ли что я ему отрежу. Всё такой же тощий, плотно обтянутый жилами, просвечивающими сквозь тонкую, по-девичьи нежную кожу.

Левый бок уродовал шрам с толстой кровавой коркой, вчера только бывший живой раной. Наскоро наложенную повязку оборотень снял, бережливо ополоснул и припрятал в суму. Хозяйственный, чтоб ему. Благо на нём всё заживает как на собаке.

— Утро доброе, свет очей моих!

— И тебе, незнакомый голый мужик.

Серый засмеялся и резво вылез из воды. Днём небось станет куда как жарче, особенно пешим путникам, и об утренней прохладе он вспомнит с тоской.

— Не брызгайся! Холодно.

— А ты лучше бы и сама окунулась. Р-р-р-р! Здорово!

— Околею. У меня-то тёплой шерсти нет.

Серый улыбнулся, но глубокие тени под глазами выдали усталость.

— Ты хоть поспал?

— Немного. Мне хватит. Хорошо бы до вечера Ельники позади оставить. Там две хоженых дороги на тракт, не хочется, чтобы нас запомнили.

— А сил хватит? Тебе бы не спешить. Те… Ну, которых ты потрепал, тоже вряд ли торопятся.

— Потому и надо дальше уйти, пока время есть. Могла уж и привыкнуть: я крепче, чем кажусь.

Ноги после ночного перехода нещадно гудели и, перетруженные, обещали к вечеру отвалиться напрочь. Я решительно откинула отсыревшее одеяло и приготовилась остервенело плескать в лицо холодной водой.

Денёк выдался погожим. Если не думать о погоне, так и вовсе замечательным. Карабкаться по холмам вдоль речки дело непростое, зато вряд ли преследователи догадаются, что между бегством в тёплую Морусию и неспешной прогулкой по хожему тракту мы выбрали третий путь — кривые берега Рогачки. Дурные!

— Давай-давай! — подбадривал меня муж. — На том свете отдохнёшь!

— Вот попаду туда к вечеру, будешь знать! — пригрозила я, взбираясь на очередную кручу. — Как думаешь, по пути будут ещё деревеньки?

— Наверняка. Возле Малого Торжка и Городища их много. Жаль, мелкие. Народ последнее время в города подаётся на заработки. По домам старики да дети остаются. А у них память цепкая. Запомнят и как пить дать сдадут при случае. И ладно бы за вознаграждение, как преступников. Нет, за идею ратуют! Такие одними сплетнями и живут.

Я мечтательно вздохнула.

— Вот бы заночевать в избе... Мяса в дорогу прикупить — у меня денежка кой-какая есть.

Под ногу подвернулся скользкий камешек, я оступилась, а Серый подставил руку и сжалился:

— Ну не вечно же нам по лесам ходить. Давай так: если придётся какая по пути, я обернусь и в лесу заночую, а ты выдашь себя за какую-нибудь блаженную.

— А чего это за блаженную? — возмутилась я. — Буду купеческой дочкой, бежавшей от нежеланного замужества. Или мужа бросившей, потому что он меня обижает!

— Да хоть земным воплощением Рожаницы. Блаженных хуже запоминают и лучше привечают.

Я умолкла, признавая правоту Серого.

 

 

***

 

 

Деревня стояла на другом берегу реки. Мы бы её миновали, не возжелай я вытряхнуть сучья из волос на вершине одного из холмов. В поздних летних сумерках было не разглядеть светящихся окошек, зато струйка дыма явственно тянулась в небо серой пуповиной.

Я ткнула в неё пальцем.

— Туда. Сегодня хочу спать на мягком.

Серый пожал плечами.

— Хорошо. Но ври, что идёшь в Морусию.

— Да уж додумкала!

Он помог мне перебраться на другой берег. Странно, что не нашлось мостков и ни одной приметной тропки от селения к реке. Точно ли кто-то ещё живёт в глухомани? Вокруг лес сплошной, до ближайшего тракта идти и идти. Впрочем, тропку по темноте мы могли и не разобрать, а мостки наверняка есть дальше по течению.

С нескрываемым удовольствием любый накрутил на меня все тряпки, что нашлись с собой, а после, зачерпнув пригоршню грязи, разрисовал лицо такими жуткими струпьями, что впору сразу на погост. Осмотрел и, наконец, отпустил к домам. Сам же освободился от одежды и перекинулся в волка.

Тропинки от деревни и правда не было, всё заросло некошеной по меньшей мере с весны травой. Да какая там деревня? Три двора, причём два вроде заброшены. Поодаль чернели развалины других построек: не то селение когда-то было крупнее да обмельчало, не то сарай затеяли строить — не поймёшь. По-настоящему жилым выглядел только один дом: большой, добротнее соседских, из крепких, надолго сложенных брёвен. В окне едва заметно плясал огонёк лучины, а то и печных углей — очень уж тусклый, из трубы шёл дымок.

Я принюхалась: вкусно пахло жареным мясом. Жаль, ветер гнал запах от реки, иначе Серый точно бы не утерпел и пошёл со мной. Я мысленно прикинула содержимое пригревшегося за пазухой кошеля. С десяток медных монет и три серебрушки. Столько же или чуть больше осталось в дорожной суме. С лихвой хватит на ночлег и ужин, если местные жители не побрезгуют содрать денег с бедной странницы, да ещё и закупиться завтра чем повкуснее червивой крупы останется.

Я робко стукнула в дверь. В избе что-то упало, покатилось по полу. Послышались торопливые шаги: сначала по кухне — шмыг-шурх, будто кота спугнули, потом в сенях. Хозяева никак не ожидали гостей.

— Кто тут?

— Сами мы не местные, — затараторила я, — странствующая нищенка, без дома, без семьи, впустите на ночлег, подсобите, чем можете!

За дверью зашебуршало, запыхтело. Открыла старушка, настолько худая и болезненная, что сама сошла бы за побирушку. Поверх древнего, местами в пятнах, платья она накинула цветастый платок. Из-под него паучьими лапками торчали грязные редкие волосы.

— Доброго вечера, хозяюшка! Путь в Морусию держу, да с дороги сбилась. Не подскажете, куда мне?

— Конечно, доченька! — обрадовалась бабка, воровато озираясь. Видать, крепко напугалась и никак не поверит, что за углом не прячется отряд оружных мужиков. — Ты проходи, проходи. Притомилась никак? Пойдём, я тебя накормлю-напою. Хоть отдохнёшь чуть.

Обрадованная, я переступила порог. В сенях было темно, хоть глаз выколи, под ногами шелестел сор. Несколько раз приложилась лбом обо что-то крупное, тяжёлое, вроде засоленного сала. Облизнулась. Всё-таки хозяева не бедствуют — удачно зашла. В комнате чуть посветлело, но толком мало что удавалось разобрать: в устье растопленной печи весело шкварчала сковорода, огромный стол тёмного дерева с трудом помещался в комнате, лавки с накиданными тряпками да пара дверей в соседние комнаты.

— Гля, дед, кого к нам принесло! — обратилась старушка к лавке.

Ворох тряпок внезапно зашевелился и выпустил росток ладони. Та отбросила с лица накидку и явила миру улыбающегося щербатым ртом дедка. Показалось, бедняга зарос паутиной, но колышущиеся от печного тепла белёсые нити были волосами и здоровенной (ох и гордился небось по молодости!) бородой, уходящей в пододеялье. Старичок словно прямиком из избы рос: не поймёшь, где заканчивается лавка и начинаются оплетённые портянками ноги. Только по-детски розовый провал рта, алевший в круге седой растительности, подтверждал, что лицо у дедка самое что ни на есть человеческое.

— Ай, — восхитилось продолжение лавки, — а мы уж решили, что не видать нам больше живой души!

Дед рассмеялся, шамкая своим детским ртом, а я поёжилась и невольно пожалела, что оказалась той самой душой.

— Что стоишь истуканом? — прикрикнул хозяин на жену. — Уважь гостью, на стол накрой. А ты, деточка, садись, садись. В ногах правды нет, это я тебе как на духу скажу!

Седой то ли захохотал, то ли надрывно закашлялся, стукнув кулаком по ногам. Те не шелохнулись. «Неходячий!» — поняла я. Бедная старушка… Как же она с ним одна-то?

— Помочь? — дёрнулась я.

— И думать не моги! Сядь!

Дедок кивнул на лавку рядом. Приближаться к нему не хотелось, и я, расценив жест как приглашение, а не требование, примостилась у противоположной стены — через стол.

— Ну, говори, гостьюшка, как звать тебя, откуда и куда путь держишь.

Старик смотрел цепко. Этот запомнит незваного гостя и вмиг растреплет, спроси кто про странных прохожих. Значит, врать надо хорошо.

— Я, дедушка, родом из Бабенок, — вспомнила я самую далёкую из известных деревушек, аж по другую сторону столицы. — Родители померли, брат из дому выгнал, сказал, блаженная.

Я тяжело вздохнула, чать нелёгкое детство пережила. Хорошо, чем больше подробностей, тем скорее старики запутаются в рассказе.

— Странствую по городам и весям. Где копеечку ухвачу, где хлеба кусок. В Малом Торжке от купцов морусских слыхала, что в их государстве сирых да убогих жалеют, без еды и крова не оставляют. Туда и держу путь, да вот беда — заплутала! Набрела на вас случайно, думаю, найдутся добрые люди, пустят на постой. Да тут, я смотрю, один дом только и остался. Как ваш край зовётся-то? И за чью доброту богов благодарить?

— Доеды мы, милочка! — крикнула из сеней хозяйка, — ДО-Е-ДЫ! Уже и не деревня никакая. Никого не осталось…

В кухоньку она внесла плошку капусты да крынку с питьём — самое то после долгого пути. Подолом вытерла липкие пальцы, и сама присела за стол. Капустка манила кисловатым ароматом, и я не удержалась — хватанула свисающую с края морковку, захрустела. Бабка проводила её голодным взглядом и поближе пододвинула крынку.

— Запей, дочка, запей.

Горло и в самом деле пересохло, а взвар добро пахнул шиповником и травами. Я не побрезговала и отхлебнула.

— Мы-то уж решили, что и человека живого не увидим до самой смерти: соседние деревни далеко, за рекой, а мы стары для таких переходов. Вот и сидели туточки, век доживали.

— Да как звать вас, хозяева дорогие? Может, родню вашу где встречу, попрошу из деревни этой умирающей забрать.

Диво! Вроде не с холода в тепло пришла, не хмельной квас пила, а разморило. В голове помутилось, язык заплетался. Переглянувшиеся старики раздвоились в глазах.

— А никак нас не звать, милая. Наш с дедом сын немного тебя не дождался. Вот только-только ушёл… Его не стало, так и звать нас некому.

Старики опечалились, вздохнули. Шутка ли — единственного сына похоронить. Что с ним могло сделаться? Не выдержал, умер от тоски, глядя, как усыхает некогда богатая деревня? Страшное дело — забыть собственное имя, потому что некому больше его произносить. И не ждёт ли нас всех такая участь? Быть может, эти старики приняли то, что мы узнаём после смерти, уже сейчас? Или они добровольно превращались в живых мертвецов, не желая покидать задыхающийся, пустеющий дом? Деревню, которая давно стала бьющимся в агонии зверем. Он извивается и тонет в собственных нечистотах, не в силах ни остановить подступающую смерть, ни ускорить её; знает, но не желает признавать, что конец не просто близок, он уже настал.

— Ты, старуха, не болтай лишку! Не пугай гостью, — одёрнул её хозяин. — Лучше давай мясо. Пора.

Седовласый облизнулся, предвкушая вкусный ужин, а его жена, всплеснув руками — как это замешкалась?! — подскочила к печке. Выудила сковороду на длинной ручке, ловко водрузила её на стол, опять отбежала, наверное за хлебом.

Живот в предвкушении заурчал, я заглянула в посудину...

В сковороде лежала аппетитно прожаренная, с золотистой корочкой, ароматная человеческая рука.

Стол резко приблизился, затылок запоздало хрустнул. Я упала лицом в миску с капустой и провалилась в спасительную темноту, едва почувствовав подступающую боль и рвоту.


В новый дом домового полагается вежливо пригласить или предусмотрительно принести с собой.

Лихо – персонифицированное воплощение недоли. Впрочем, Недоля, как персонаж, у славян тоже была. А одноглазое оно потому… ну, видимо, самому по жизни тоже не очень везло.

Крупная наезженная дорога.

Рожаницы – дочери Рода, богини жизни, плодородия, а иногда и судьбы.

Шесть лет назад

 

К концу осени мы с Серым всё-таки добрались до злополучных ёлок. Конечно, мимо саженки я теперь каждый раз пробегала с содроганием. Слишком хорошо помнила нечеловеческий свист и крепкую хватку на ноге. И даже светлым летним днём, когда камыши шуршали песню на ухо тёплому ветру, когда солнечные лучи, отражаясь от поверхности ровной чистой воды, играли с редким прохожим, невольно притягивая взгляд к глубине, — я не обманывалась. Знала, что в воде жило нечто. И пусть меня назовут глупой девчонкой, поверившей бабкиным россказням, больше не подойду к этой воде ближе чем на косую сажень.

Саженка подёрнулась робким ледком. Ещё пара седмиц, и промёрзнет хорошенько. А лучше бы и вовсе насквозь. Выморозила, удушила бы зима притаившуюся незримую силу, я бы ей только спасибо сказала. Хорошо слушать сказки о колдовских тварях, прячась за крепкими стенами. И совсем не то, когда ледяная рука хватает тебя за пятку, а чувствуешь, будто в самое сердце холодными пальцами лезет…

Мимо саженки я промчалась лётом, стараясь лишний раз не смотреть на тёмную воду — мало ли. Зато в лесу сразу задышала глубже, выпрямилась, успокоилась. А ведь про лес бабка тоже много чего сказывала. Но покамест я лично не столкнулась с озлившимся за неуважение лешим, а то и самим Волосом под медвежьей личиной, знай бегала по чаще. Одна ли, с сестрой или с Серым — всё нестрашно. Вот и сегодня пробиралась через приодевшиеся за ночь в белую шубу ветви. Только вчера они были мокрыми, озябшими. Голые деревья тянулись к небу, моля согреть. И небо не оставило возлюбленную землю, укутало теплом, послало снега. Тонкие хрупкие иголки щерились теперь из каждой складки в древесной коре: не попустим, убережём до весны. С неба всё ещё сыпалась крошка, укутывая застывшую землю.

А какой-то озорник запустил в меня снежком, спугнув чуткое волшебство.

Я обернулась. Серый стоял на опушке, прячась за молоденькой ёлочкой с раскидистыми лапами.

— Растяпа! А если б я волком был? Сожрал бы тебя!

— Волки такими подлыми не бывают! Нечего со спины нападать! Будь мужчиной — подойди и кинь мне этот снежок в лицо!

Друг не заставил просить дважды: подошёл, кинул и, конечно, не промахнулся. Я, отплёвываясь, погналась за ним, но поскользнулась на припорошенных тонким снежком листьях. Серый, не будь дурак, вернулся и повторил диверсию, но я схватила его за ногу, дёрнула и покатились уже вместе — знай наших!

— Ну ты, мать, и дурна!

Я огрызнулась:

— Сам дурак!

— Да я что? Я полюбовно! К тому же ты победила.

Я взгромоздилась верхом на Серого, предварительно попинав его ногами, и повторила:

— Победила!

— Ну, это я поддавался.

—Врёшь!

— Ну вру. Не ущемляй моё мужское достоинство.

— Ладно, не буду. Поесть принёс?

— А то!

Серый утвердительно похлопал себя по карманам. Н-да, знай я, что в них наш завтрак, пожалела бы дурака. Или отобрала бы еду сначала.

Мы с ним частенько пировали чем придётся, спрятавшись под еловыми кронами. Сидели там: не то дикие звери, не то затаившиеся охотники. Но неизменно счастливые. До чего вкусна вчерашняя печёная репа или горсть сухарей, если разделить их с другом, да ещё в уютном тайничке. А уж что говорить о медовых пряниках!

К Осенним Дедам каждая хозяйка старалась переплюнуть товарок, положить в пироги побольше начинки, не жалеть в пряники мёда. Всякому усопшему приятно, когда его поминают. А уж в седмицу перед Мариной ночью никак нельзя оплошать: ну как предок осерчает на жадных хозяев и сам явится поучить уму-разуму в ночь когда Белобог передаст Чернобогу кологод. И тогда уже не в тёплый Ирий обиженный родственник проводит неблагодарных потомков, а в самую Навь утащит, врата в неё как раз будут распахнуты настежь до утра. Но, что греха таить, многие старались сготовить лучшей снеди не столько для усопших, сколько для живых: вот окажусь в этом году хозяйкой лучше соседки, может, и правда её какой нечистый утащит, чтоб ей.

Древние обряды у нас хоть и помнили, а такие удобные ещё и ревниво соблюдали, но об истинном их значении мало кто заботился. А что? Урожай убран. Товары на ярмарке проданы. Знай пеки пироги! Куда важнее для хозяюшек было наше маленькое выселокское поверье: та, чьи пироги детвора будет чаще таскать, избавит дом от бед и хворей до будущей весны. Выпечку с пылу с жару выставляли на подоконники, а то и вовсе выносили на крыльцо — вроде как остужать. А детворе радость — угощение! Потому добрая часть орехов, заготовленных с осени, уходила в конце листопада, а дети весь грудень видеть сладкого не могли, наевшись в прошедшие праздники.

— Заметила? В этом году аккурат на Осеннее Макошье воду замкнуло. — Серый кивнул в сторону злополучной саженки.

Ещё как заметила! С лета ждала хоть тонкого ледка, чтобы не вздрагивать каждый раз, когда начинается дождь.

Мальчишка аккуратно приподнял еловые лапы, пропуская меня в убежище. Искать кто будет — не найдёт, а он каждый раз выходил, будто чуял, в какой стороне наша ёлка. Запахло старой хвоей. Я прижалась к шершавому стволу, ветки сомкнулись и отгородили нас от стужи. Серый устроился рядом, касаясь моей ноги, достал абы как запиханные за пазуху пряники. Выпечка у тётки Глаши получалась кривая, некрасивая, часто горелая. Но сахару она не жалела, и чаша на её крыльце пустела быстро. И так только на Осенних Дедов от неё сладкого можно дождаться. Гостей в избу не зовёт, а угощение знай выносит — всякому дом от бед очистить охота.

Я достала бережно завёрнутый в тряпицу большущий кусок пирога с грибами и жареным луком. Помялся в драке, ну да ничего. Если друг откажется, сама съем. Уж кому как не мне знать, что пирог этот самый вкусный на свете. Мама пекла. А её бабушка учила. Быть может, и я когда так смогу. Нескоро, правда.

— Красивый, — соврал Серый. — Сама пекла?

— Не, мама, — прочавкала я. — Будеф?

Серый откусил прямо из моих рук и блаженно прикрыл веки.

— Сестра тебе хвасталась? Они с подружками посиделки задумали. На Макошье всех дома держали — угощение готовили, так они теперь хотят. Пойдёшь?

Я помотала головой. Придумали тоже! Перед Мариной ночью хорошо бы две-три предыдущих из дому носа не казать, не гневить Чернобога. Но что им? Не Любава и не её подружки едва болотниковой добычей не стали, не они с замиранием сердца бабкины сказки слушали. Ступню словно вдругорядь сжала ледяная хватка. Нечего мне на вечорках делать. И от нечисти всякой лучше подальше буду держаться. От греха.

— Пусть им. А я не пойду. Чего мне там делать?

— Как чего? Как водится: прясть будешь. А я мешать и кудель путать!

— Я тебе попутаю! Мама уши за такое надерёт и правильно сделает.

— Это ж я для красного словца! Ну тебе что, объяснять надо, чего на посиделках делают? Посидишь, повздыхаешь, томно в глаза мне посмотришь.

— А чего это сразу тебе? Если Любава с Заряной чего мудрят, так они небось и из соседних деревень ребят созовут. Я и без тебя найду, кому томно повздыхать.

— Я тебе повздыхаю! — в тон мне ответил Серый, показывая кулак. — Мала ты ещё абы по кому вздыхать!

Я рассмеялась: нашёлся ревнивец.

— А как по тебе, так можно?

— По мне можно. Мы уже больше года как…

— Брат с сестрой?

— Тьфу на тебя! Друзья. И я подругу оберегать от всяких хахалей должен. Нечего им подле тебя шастать.

— Так это ты меня на посиделки тащишь.

Серый замялся.

— Я ж тебя ни на шаг не отпущу. Вдвоём придём, вдвоём уйдём. Чтоб все видели.

— Слушай, сторож, ты мне со своей заботой загодя всех женихов распугаешь. Ко мне потом и не подойдёт никто.

— Ну так! — Серый приосанился. — Для того ж и стараемся! А то через год-другой ещё и посвататься кто додумается, чего доброго. Вдруг бедный молодец с тобой не знаком? Да и зачем тебе кто, когда я есть?

Я пихнула его в плечо. Мальчишки, что с них взять?

— Нет, правда. Вот он я — надежда и опора. А остальных гони в шею!

— Выискался, надежда, — передразнила я. — Распугаешь мне женихов — мама потом со свету сживёт. Обоих.

— Какие-такие женихи?! Лучше меня во всём белом свете не сыщешь!

Серый согнул тощую руку, хвастаясь крохотными пока бугорками мышц.

— Во! — С гордостью ткнул пальцем в плечо. — Всех ухажёров заранее распугаю, а потом сам на тебе женюсь! Дай поцелую.

Я, хохоча, уворачивалась, а Серый знай целовал меня в нос, щёки, руки — куда попадал. Завалил навзничь и ну щекотать! Да, такой и правда поклонников распугает. Не то чтобы они мне больно нужны, но Любава говорила, скоро начну задумываться. Наверное, и правда начну. Мы, бабы, все одинаковы, чего уж там. Но пока и друга достанет.

— Ну что, пойдём деревенских вертихвосток мочёными яблоками закидывать? — Серый замер, нависнув надо мной. И сразу пригрозил: — А то в нос лизну!

Я заверещала, потянулась закрыться:

— Не надо в нос! Пойду, не убудет от меня!

— То-то же!

Довольный, он наконец отпустил меня и взялся за пряники.

 

 

***

 

 

Сказал бы кто другой, не поверила б, но говорила я с Любавой. Эти глупые курицы задумали посиделки аккурат на Марину ночь. Мол, праздник — он праздник и есть, и бояться его нечего. Намажем лица сажей, одёжу наизнанку вывернем — вот тебе и оберег от нечисти. Ой, зря они эдакую глупость удумали! Я было побежала жаловаться маме: мудрая Настасья Гавриловна должна остановить безобразие. Но поддержки не дождалась. Она лишь посетовала, что сама старовата для вечерин, а услышав, что я тоже подумывала пойти, чуть не выгнала нас из дому раньше условленного срока.

Любава, обрадованная, что невдалая младшая сестра наконец поняла женское счастье и соизволила пойти его искать среди знакомых и не очень парней, разодела меня как скомороха.

Вместо любимых удобных штанов вручила свой старый сарафан. «От сердца отрываю!» — ага, конечно. Небось уже приметила на ярмарке новый, а этот яркий да крепко сшитый — носи не хочу. Вот и догадалась его младшенькой подарить, а себе истребовать ещё один взамен.

Из-под зелёного подола залихватски выглядывали стоптанные сапоги. После широких грубых льняных рубах тонкая ткань, обрисовавшая места, которые я привыкла прятать, показалась невесомой. А Любава ещё и растрепала мне волосы, обыкновенно туго заплетённые в короткую, не чета сестриной, косичку. Волосы с непривычки лезли в глаза и рот, норовили зацепиться за каждый гвоздь. Ну что за чучело?!

— Красавица! — восторженно ахнула сестра. — Хоть сейчас замуж!

— Или в домовину, — хмуро поддакнула я, пытаясь усмирить пушащиеся непослушные прядки, за что тут же получила по пальцам.

— Не дёргай. Так хорошо. Ох и повезёт сегодня кому-то тебя за руку держать!

Я со злорадством вспомнила обещание Серого гонять пришлых молодцев. Это он хорошо придумал. И мочёных яблок надо побольше взять.

Посиделки задумали в избе деда Нафани — большого любителя браги, которую ставил тятя. Потому старик и не был против толпы молодёжи под своей крышей: сам загодя перебрался под нашу и предавался бурным возлияниям на пару с хозяином.

— Ну ничего себе! — ахнули от двери.

Серый, оказывается, уже с десяток частей мялся у порога, успев четыре раза отказаться от предложенной кружки.

— Ты это! — Тятя перегородил ему дорогу. — Какие, ик, у тебя планы на мою дочь?

— На которую? — хихикнул Серый.

— На эт-ту… — Тятя ткнул пальцем в нас с Любавой. Палец предательски подрагивал, перескакивая с одной сестры на другую. — А хоть на какую!

— Влюбиться, жениться, завести десяток детей, помереть в окружении неблагодарных внуков в один день! — перечислил Серый.

Я исподтишка показала ему кулак.

— Мне эт-т-тот малец по нраву! — расплылся папа в улыбке.

Матушка же строго наказала:

— Чтоб не озорничали! Идите уже, а то мне медовухи вообще не останется, а при вас пить несолидно.

Серый пропустил нас с Любавой вперёд. Я не удержалась — пнула его, как только вышли на крыльцо, за что незамедлительно получила шлепок пониже спины.

— Ну пошли, что ли, ваши посиделки сидеть. — Мальчишка весело сбежал по ступеням.

Я спустилась осторожно, стараясь не наступить на треклятый подол, и прошипела:

— Яблоки взял?

— Какие яблоки?

— Моченые. Забыл, зачем идём?

— А, успеется, — отмахнулся приятель. — Зато хороша ты как! Весь вечер придётся с тебя глаз не сводить.

Серый сиял как новенькая серебряная монета. Никак каверзу какую задумал, а со мной не делится.

 

 

***

 

 

Деда Нафаню выпроводить из дома легче лёгкого: хлебом не корми, дай сбежать от сварливой жены. А вот его благоверная Бояна, боевая бабка, под стать имени, не так проста. Вредная старуха наотрез отказалась ехать к родственникам или идти в гости, несмотря на солидное вознаграждение, что пообещали ей девки. Возопив, что она свою избу не продаст, предложи цену хоть сам Чернобог (а она и с ним вздумала бы торговаться), захлопнула дверь прямо перед носом просительниц. Впрочем, уже на следующее утро передумала. И согласилась пустить молодёжь вечерять к себе, но при одном условии: дабы беспутники ничего не натворили, она останется следить за посиделками. Я так думаю, что старуха попросту смекнула: оставшись, услышит много интересного. Будет потом, о чём с кумушками у колодца судачить.

Бояна молодёжь не шибко любила. А всё оттого, что как-то пополз по деревне слух, что старуха помирать собралась, а дабы обставить сие действо с соответствующим размахом, решила заранее созвать гостей на собственные поминки. Вроде как, когда помрёт, ей с них ни холодно, ни жарко будет, а так приятно. Ну народ и поверил. Пришли: кто с букетом подвядших, как и сама Бояна, цветов, кто с поминальной кутьёй, кто и с пустыми руками — поглазеть.

Нафаня, отойдя от обычного состояния лёгкого подпития, сгоряча решил, что вправду остался вдовцом. Прижав к сердцу, как великую ценность, запотевшую бутыль, он нёсся сломя голову через деревню, обгоняя процессию слегка удивлённых, но дежурно хмурых гостей. Первым вбежал на крыльцо, распахнул дверь… и так и остался сидеть на пороге, прикладываясь к заветному горлышку — жена как ни в чём не бывало перебирала хрупкие, рассыпчатые сыроежки. Ох и бранилась же она, когда ввалилась церемониально рыдающая толпа!

Чередуя смешки со всхлипами, гости кое-как объяснили Бояне, что пришли её хоронить. Сначала бабка порывалась броситься на плакальщиков с ножом, потом сыскать сочинителя байки. Поскольку смеялись все, а не признавался никто, виновник так и не обнаружился. В итоге несостоявшаяся покойница сплюнула под ноги и, пообещав кару небесную толпе безбожников, спряталась за печной занавеской.

Дед Нафаня, будучи человеком весёлым, а иной с подобной женой долго не проживёт, решил, что идея, в общем-то, неплоха и, коль скоро гости всё одно собрались, негоже лишать их зрелища. Прилёг на скамеечку, чинно сложил ручки на груди, изображая усопшего, и выслушивал подобающие случаю речи. Иногда старик хихикал и давал советы тем, у кого язык был подвешен похуже. Провожая скорбящих, «мертвец» охотно предлагал повторить событие, а бабка Бояна изрыгала ругательства и только что ядовитой слюной не брызгала. Однако того, что слух пустил Серый, так и не узнала.

Вот такой надсмотрщик нам на посиделки достался.

Любава с Заряной расстарались. Отмыли Бояне с Нафаней избу, сготовили кушаний — слюнки текли от запаха, хотя и наелись все за прошедшую седмицу Дедов от пуза. Зазвали молодёжь из соседних деревень. Обычно печальная, тёмная, стоящая особняком избушка источала тепло. Окна вкусно светились в подступивших сумерках — нехотя заглянешь, проходя мимо. Сами красавицы горели румянцем и всё оправляли то волосы, то браслеты, то яркие ленты в косах. Нарядиться нечистым духом, как предки завещали, никто и не подумал.

— От печные ездовы! — ворчала Бояна, впуская нас. — Гости уже собираться начали, а они идут — не торопятся! То ли дело в наше время…

Старуха обвела рукой натёртую до блеска кухоньку, будто это она, а не напросившиеся девицы, чистила дом. За ломившимся от яств столом пока сиротливо ютился лишь заявившийся слишком рано Петька. Бояны он побаивался и готов был юркнуть под стол, но разошедшиеся в ширину за последний год плечи не позволяли.

— Подсадил бы! Тоже мне, богатырь нашёлс-си! Нет бы помочь бабушке! — укорила его Бояна, взбираясь на лежанку.

Делала она это обычно ловко, чуть не с разбега, но сейчас кряхтела, дескать, в собственном доме её на полати загоняют. Петька дёрнулся, задел горшок с киселём. Благо Серый подхватил, а то б бабкиных замечаний на весь вечер хватило. Пока суть да дело старуха забралась сама, чтобы, высунув из-за угла ехидную крысиную мордочку, попенять молодцу за нерасторопность.

Любава с Заряной, как и полагается хозяйкам посиделок, торопились перепроверить, всем ли хватит угощения, сдуть невидимые пылинки с кружек, приготовленных для густого киселя, пахучего сбитня, а там, может, и чего покрепче.

Делать нечего. Я присела на скамейку, кивнув Петьке: вижу тебя, но разговаривать не собираюсь. Серый устроился рядом, по-хозяйски осмотрел стол, выбрал жареную рыбёшку, чтоб корочка была, откусил.

— Чего сидите как неродные? — удивился он. — Сейчас народу понабежит, от угощения одни воспоминания останутся.

Петька отвернулся, скрестив руки на груди. Сделал вид, что слышать нас не слышит и вообще случайно здесь оказался. А я отщипнула кусочек хлеба и принялась мять его в руках — есть-то не хочется.

Первыми в дверь ввалились весёлые парни из Пограничья. Привычные к новым людям, они быстро разговорили наших скромниц. Шутки и неизменно следующий за ними смех оживили вечорки. Уже и Петька не жался в углу, и бабка Бояна похихикивала с печки. Хозяюшки вовсю обхаживали пришедших, а рыжий молодец, покрытый конопушками, как иная рыба чешуёй, нет-нет да посматривал в мою сторону.

Вскоре явились три красавицы из Подлесок, одинаковые, словно племенные лошадки. За ними следил хмурый приземистый мальчишка, младше других. Следил зорко, будто пёс за курами — ну как обидит кто? Я не сомневалась, прикрикни кто на его подопечных (сёстры, как позже выяснилось), бросится в драку, не раздумывая и не глядя, кто там сильнее.

Позже сыскался и Гринька. Негоже сыну головы приходить на посиделки первым. Это его все ждать должны из уважения. Уважения, прямо скажем, мой бывший друг покамест не заслужил, зато от деревенских с каждым годом всё серьёзнее требовал гнуть перед ним спину при встрече. Гринька утвердил у порога две яблоневые ветки крест-накрест: мол, не очень-то тут и рады чужакам. Ветки тут же снесли, не заметив, весёлые пограниченские парни. Гринька не сказал ни слова, но посмотрел на веселящихся сердито. Со мной и вовсе не поздоровался. Даже не кивнул, как Петька. Ну и не очень-то хотелось! Я хмыкнула и выбросила его из головы. А Гринька, как потом вспомнили, весь вечер в углу и просидел, будто язык проглотивши. Глядел на всех, точно денег ему задолжали, потом ушёл в клеть спать.

Заехали бабенские. Попали они к нам по случаю: деревня находилась дальше самого Городища, да задумали ребята зимовать в тёплой Морусии. Минуя Выселки, прослышали о досветках. Отчего бы не скоротать ночь? И за постой платить не надо и девки красивые. Авось и помиловаться будет с кем.

Словом, гостей набралась полная изба. Хорошо, если половину я хоть в лицо знала, а уж припомнить по именам и не пыталась. Затянули песню, почему-то веснянку. Я невольно поёжилась: в такую ночь хорошо под одеялом сидеть да предков добрым словом поминать, а не весну кликать, Мару злить. Но парни смеялись, якобы ненароком обнимая пригожих девок, те отшучивались, не убирая их рук и косясь на печку — бдит ли Бояна?

Дошли до игр. Были и «Волки и овцы», во время которой шумная толпа, давно запутавшаяся, кто убегает, а кто догоняет, едва не разнесла дом. В тесной комнатушке гости сталкивались, спотыкались и больше обнимались, чем следовали правилам игры. Был и «Башмачник», принятый без удовольствия после догонялок. Рослого Петьку усадили «шить башмак» в центре комнаты, приговаривать «Хорошенькие ножки, примерьте сапожки!» и ловить следующего ваду из хоровода. Ясно, Петька всё старался ухватить пригожих девиц, но те с визгом разбегались, нарушая порядок. Наконец робкие барышни согласились на «Сижу-посижу», а парням только того и надо!

 

Братцы, сестрицы,

Примите меня!

Братцы, сестрицы,

Возьмите меня!

 

Развесёлый рыжий парень с завязанными глазами двигался вдоль сидящих по кругу, щупая девок, попадавшихся на пути. Пару раз шутники-мальчишки подставляли под цепкие пальцы зады (а нечего наших девок лапать!), хохоча в голос, когда рыжий принимал их за пышные груди и увлечённо изучал.

«Иди до нас!» — хором скомандовала толпа, и с радостным «Сижу-посижу!» парень плюхнулся на мои колени, гадая — чьи? Вообще-то, я не хотела играть. Сидела чуть поодаль, стараясь не мешать веселиться другим, но не влезая сама. Но тут уж деваться некуда.

— Ох и острые коленки! — посетовал рыжий.

Он поёрзал, заставив меня закряхтеть, хотя следовало задержать дыхание, чтобы не узнал.

— Уж не наш ли это башмачник? Хотя нет, с тем так приятно бы сидеть не было.

Вада ещё немного поугадывал, попутно нащупав у меня какую-никакую грудь и с уверенностью подтвердив, что сидит на коленях у парня. Уличённый во вранье, был с улюлюканьем выгнан из круга, после чего заявил, что игра в сиделки для малышни, а нам надо бы взяться за «Голубков». Друзья его поддержали. Раскрасневшиеся девки, кто от игр и духоты, кто от распитого втихомолку меха медовухи, поотпирались больше для виду и тоже согласились.

Первым по считалочке выпало вадить малышу из Подлесок. Его три красавицы-сестрицы подобрались и приосанились — вздумай кто посмеяться над любимым братом, они тоже в стороне стоять не станут. Но правила есть правила, и смеяться никто не стал.

В пару ему довелось сесть самой Любаве. Сестра и не подумала воротить нос, дескать, мал ещё для таких игр. Указал жребий — и пошла. Сели, как водится, спина к спине и по команде обернулись. Обернулись оба на восток — надо целоваться. Братислав, так звали мальца, уверенно, как взрослый, поклонился Любаве. Молвил:

— Прости, краса ненаглядная, что не голубь тебе достался, птенец. Дай только срок — крылья разверну, сама удивишься, какого сокола сегодня целовать пришлось.

Любава, не кривясь, улыбнулась и поцеловала соколёнка в щёку. Мальчишка запунцовел как рак, схватился за лицо… Потом выпрямился, кивнул и приложился губами к подставленной Любавиной щеке, став для этого, правда, на скамью.

— Как крылья развернёшь, залетай к нам в деревню, соколик, — засмеялась девица, — авось и в другой раз найдётся, с кем в «Голубков» сыграть!

Забыв, что только что строил из себя взрослого мужа, Братислав вприпрыжку бросился к сёстрам и повис на шее у одной, взахлёб повторяя то, что все и так видели. Ох, Любава-Любава! Ещё одному парню надежду дала. А этот ведь упрямый, подрастёт и впрямь сватов зашлёт, что делать станешь?

Каждая из сестёр Братислава успела посидеть на месте вады, а младшая Белава, светлоголовая, как полудница, и с наивными овечьими глазами даже целовала Серого. Тот в последний миг, правда, отвлёкся и повернулся к девушке щекой, так что поцелуй получился совсем детским, прямо как у Любавы с Братиславом. Ничего, может Серому ещё повезёт, внимательнее будет.

Хохотушку-Заряну перецеловали почти все парни, пока она наконец сообразила, что считалочка ну никак не может заканчиваться на ней постоянно, и не бросилась в шуточной драке на распорядителя из Пограничья, подыгрывающего друзьям. Её подруга Стася сама выбрала, с кем голубиться, не дав распорядителю сказать и слова. Да только, как назло, каждый раз поворачивалась не в ту сторону, поэтому так и не одарила парня поцелуем. Петька, четыре раза подряд оказывавшийся с ней в паре, чуть было не сломал скамью со злости.

Пришлось и мне сесть на скамью. Благо место напротив тут же занял Серый. Вот спасибо, выручил! Лучше уж друга облобызать, чем какого-нибудь чужака.

— Ты как? — Серый едва чутно коснулся моего локтя.

— Плохо, — честно сказала я. — Игры эти…

— Не боись! Я с тобой! Хочешь, прямо сейчас всем объявлю, чтоб к тебе не подходили?

Я засмеялась. Вот уж защитник!

 

Среди белых голубей

Скачет шустрый воробей,

Воробушек-пташка,

Серая рубашка.

Откликайся поскорей,

Вылетай-ка, не робей!

 

Толпа прокричала считалочку. Я наугад повернулась туда, куда уходит солнце. Серый тоже повернулся на запад.

— Целуй, не робей! Вылетай, воробей!

Серый обвёл всех взглядом победителя, точно серебрушку на дороге нашёл. Развернулся ко мне, зачем-то погладил пальцами щёку. В саже я, что ли, выпачкалась?

— Целуй крепче, чтоб добавки попросила! — хохотнула Любава.

Я зыркнула на неё с укором, но отбрехиваться не стала. Серый-то за два года вон как возмужал! Уже не долговязый мальчишка, а добрый молодец. Может, оно и неплохо, если поцелует у всех на виду… Я вспыхнула от глупых мыслей. Ишь, удумала! Обхватила друга за шею, притянула к себе и нарочно звонко и смешно чмокнула в нос. Любава разочарованно застонала.

— Вона ты как, — цокнул Серый. — А я вот так!

И перекинул меня через плечо! Я затрепыхалась, замолотила руками по его спине, но быстро смекнула, что задерётся подол, и затихла. Пограниченские захлопали в ладоши:

— Так с ними и надо, с девками! Можно я тоже кого посимпатичнее унесу? Разбирай девок!

Молодёжь снова понеслась по дому, а Серый водрузил меня на скамью у окошка и подпёр с другой стороны, чтоб не убёгла.

— Что побрезговала? — попытал он. — Неужто я такой противный?

— Ты, может, и нет. А эти все… Смотрят, насмехаются.

Друг сдул серую чёлку со лба и наклонился ниже.

— Веселятся. Разве это плохо?

— В другой день неплохо, а сегодня…

— Что сегодня?

За стеной особенно тоскливо взвыл ветер, но Серый и бровью не повёл. Он заправил волосы мне за ухо, да так и оставил ладонь у затылка.

Я выдавила:

— Метель.

— В метель греться надо. Плясать. И целоваться, — выдохнул друг мне в лицо.

И такой он был довольный, ровно кот, сливок обожравшийся, такой спокойный и уверенный, что я возьми да и пихни его в грудь!

— Дурак!

Серый побелел и процедил:

— Не очень-то и хотелось.

Резко поднялся, пересел на лавку у противоположной стены и завёл беседу с Белавой. Та мигом прильнула к груди внезапного ухажёра.

А я отвернулась к окну, невесть чем обиженная. Снег не унимался, и ветер носил его туда-сюда, не умея выбрать одно направление. Когда мы шли на вечорки, ещё виднелись звёзды в просветах туч. Теперь небо саваном затянула сплошная чёрная пелена. А ветер бился и бился в двери, будто пытаясь ворваться в дом, спрятаться в тепле, убежать от чего-то, что ждало его снаружи, и с каждым мигом всё больше подчиняло своей страшной воле…

В доме светло и весело. Нет ничего дурного, окромя старой Бояны, исправно кряхтящей на полатях. Ветер не мог пробиться в тёплую избу, не мог выморозить горячую печь и напугать разошедшуюся молодёжь. Но очень старался.

Серый убежал к бабенским: узнать, проходили ли Городище, ненароком выспросить, нет ли чего нового в бывшем доме.

Внутри становилось совсем уж шумно. Снаружи разыгралась метель.

Светлое пятно от окна стало едва заметно на снегу. Вьюга не предвещала ничего хорошего, и, кажется, до утра из избы никто не выйдет, даже если захочет.

— Неужто утомили тебя, красавица? Что грустишь одна?

Миг или два я не отрывалась от страшной красавицы-метели. Мало ли кто там о чём рассуждает. Потом поняла, что говорящий стоит рядом. Рыжий и конопатый лис подкрался бесшумно, я и не заметила. Пограниченский вроде.

— Что?

— Говорю, негоже такой красавице одной скучать, — охотно повторил лис. — Меня Радомиром звать.

— Ефросинья.

— Ну здравствуй, Фроська. Обидел кто? Или ты задумчивым и печальным видом богатырей вроде меня приманиваешь?

Я невольно улыбнулась.

— Получилось?

— А то! Я ж — вот он! — Радомир взмахнул рукой, показывая, что вот он, и правда здесь. Быстрой белкой перетёк на скамью и тут же схватил меня за руку. — Экий браслет у тебя красивый. Сама плела, рукодельница?

Я опустила глаза за старенькую блёклую верёвочку на запястье. Плёл её Серый. Помнится, всё пытался доказать, что нитками орудовать несложно. Его браслет и в самом деле венком обвивал руку, а тот, что пыталась сплести я, напоминал запутавшуюся рыболовную сеть. Но Серый всё равно его носил, говорил, иначе никто не поверит, что я взялась рукодельничать.

— Да… Сама, — соврала я.

— Мне подаришь такой? Всем бы хвалился.

Тоже мне, хвастун выискался. Работай тут, старайся, чтобы он друзьям потом говорил, что сам так сумел. Хотя, вообще-то, можно Серого попросить…

— А мне что за то?

Рыжий рассмеялся:

— Экие у вас в деревне девки бойкие! А я тебе за то танец!

Он легко вытащил меня на место почище и закружил. Я, конечно упёрлась — никто же не танцует! Но сметливые парни заголосили, похватали подруг и тоже увлекли в пляс. Правду молвить, танцевать я не шибко умела. Ногами потопать не велика наука, но иные девки вон как могут — спокойно, без суеты, да мягко плечами повести, шагнуть и развернуться… У меня б ноги в узел завязались. Но тут, кажется, никто не смотрел, да и кому какая разница? Глядишь, и я не стану испуганно озираться да следить, чтобы сапоги кому не оттоптать. Где-то рядом мелькнул Серый. Видать, тоже с кем-то в пляс пустился, я улыбнулась ему и тут же забыла. А Радомир то меня затанцовывал, то сам ловко подпрыгивал. Я и забылась.

— Пошли…

Он увлёк меня к двери, а там и за порог.

Вьюга разгулялась не на шутку. Ступеньки косо занесло снегом, в закутке на крыльце едва удавалось спрятаться от ветра.

— Совсем захолодело. Глядишь, вечеринка так ночёвкой станет. — Радомир подмигнул, накидывая мне на плечи свой тулуп. Я попыталась отстраниться — придумал тоже! И я в расстёгнутом не согреюсь, и сам замёрзнет, но рыжий так и оставил руки на моих плечах — не вывернуться.

А стоило смириться с ладонями на плечах, они раз — и сползли до самого зада!

— Ой!

— Не так что? — промурлыкал лис.

Я буркнула:

— Руки-то убери…

— Неужто неприятно? — прищурился хитрец, а сам эдак легонько поглаживает.

Я вздохнула. Вообще-то, приятно. Тепло… Но как-то неправильно. А я не любила, когда неправильно, поэтому залепила Радомиру хорошую, смачную оплеуху.

Он отпрыгнул, тряся головой и ошалело хлопая глазами. Восхитился:

— Ух, крепка баба!

— Заслужил!

Думала, сейчас в драку полезет. Не раз я слыхала, как костерили сестру неугодные ухажёры, знала, как оно бывает. Но Радомир оказался поумнее многих и согласился:

— Заслужил, что поделать. Ну хороша ж! Не устоял. Уж прости, коль обидел.

Весело да спокойно, будто и не ожидал от меня ласки, взял под руку и повёл обратно в дом.

— Хорошо, плюха по голове пришлась, ударила бы ниже, я б к вам в деревню навряд ещё заявился. А так авось свидимся, — шепнул он.

Раскрасневшаяся с мороза, радостная, я засмеялась.

Тогда-то Серый нас и увидал. Расталкивая людей на пути, молча, страшно он подходил ближе.

А Радомир, не понимая ещё, к чему дело идёт, задорно крикнул:

— Становись, девки, в очередь! Ястреб снова когти точит, вторую голубицу высматривает!

Девки зарделись, парни, кто поближе, одобрительно хлопали Радомира по спине. А Серый кинулся к нам и, отшвырнув с пути попавшегося Петьку (рослый детина так и впечатался в стену), вместе с Радомиром вывалился на улицу. Я взвизгнула и бросилась за ними.

На нетронутом снегу, припорошившем ступени, земляничинами алели капли крови. А перед крыльцом будто два зверя сцепились. Серый оседлал рыжего и раз за разом беззвучно опускал кулаки. Рыжее пятно разрасталось. Уже не волосы — кровь.

Я кинулась на друга. Прыгнула на спину, дёрнула. Он отмахнулся да так, что я отлетела на два локтя. Такая животная злоба отпечаталась на его лице! Сразу ясно — убьёт. Любого, кто сейчас помешает, убьёт.

Наконец, выбежали парни — разнимать. А я всё смотрела на жуткое лицо Серого, не узнавая, дальше и дальше отступала в снег, в самые сугробы. Серый забился в добром десятке рук, оттаскивающих его от почти уже не двигающегося Радомира. Заозирался, отыскивая кого-то. Увидел меня. Рванулся…

Я не выдержала. Запуталась в сарафане, упала, проваливаясь в сугроб, подскочила и припустила подальше от жестокого незнакомца.

А метель, получив первую кровь, и не думала успокаиваться.

 

 

***

 

 

Ветви царапали леденеющие от слёз щёки. Я бежала и бежала, тщась скорей скрыться от пережитого ужаса. Бежала и не замечала, что оставляю позади не только деревню, но и знакомый перелесок. И только когда превратился в воду и захлюпал в сапогах набранный снег, поняла: дальше бежать некуда. Заблудилась!

По собственным следам не воротишься: через сажень их едва видно, а через две не угадать и очертаний. Что же? Умру испуганной зарёванной девкой посреди леса? Нет, не посреди. Так хоть не обидно. Наверняка ведь по темноте и метели заплутала в трёх соснах.

Обнадёженная догадкой, я рванула в одну сторону, в другую, давясь снегом и собственными слезами… Только обувку чуть в сугробе не потеряла. В эдакую непогодь дерева с трёх шагов не разглядишь, не то что дорогу. Побрела наугад: не выйду из леса, так хоть не замёрзну насмерть. Пока…

Обхватив себя руками для тепла, нащупала накинутый тулуп Радомира. Посильнее натянула рукава на застывшие ладони, попутно возблагодарив рослого парня и его длинные руки. Вот уж где потеха! Ведь, кабы не его «длинные» руки, не блуждать бы мне сейчас по лесу. Обшарила карманы — ну как что-нибудь выручит? — но нашла только маленькую флягу, попахивающую брагой. Фляга была неудобная, грубо сделанная: старую бутыль толстого стекла оплели бечевой для прочности. А, где наша не пропадала! Я недоверчиво принюхалась, скривилась и всё-таки приложилась к горлышку. Брр! Ух и дрянь эти мужики пьют! Будто кипятка хлебнула, да только вместо того, чтобы просочиться к животу, он прилип к глотке, обжигая, растекаясь по жилам и костям… А правда стало теплее. И страх отступил. Я убрала флягу подальше. А то напьюсь ненароком, да и замёрзну насмерть под ближайшим кустом.

— Мамочка… Мама! Да где же этот треклятый лес заканчивается?!

Ни рук ни ног не чутно. Взглянула на пальцы — на месте, но белёсые, почти прозрачные. Ох, заметёт меня снегом, как и не было. По весне прорастут на могилке цветы, и Серый, случайно оказавшись рядом, взглянет на них и вспомнит меня. И вот тогда-то он, остолоп, поймёт, что померла я по его дурости! Я всхлипнула, жалея себя. Что за сопливую историю выдумала? Утёрла колючим рукавом лёд с подбородка, прогнала подкрадывающийся сон. Да быть не может, чтобы я вот так просто в родном лесу из-за какого-то мальчишки дух испустила! Вон, впереди снег будто плотнее. Дома, никак? Я прибавила шагу.

А впереди клубилась, завевалась в причудливые узоры, собиралась в человеческие очертания и распадалась на клубы снега…

…не вьюга.

Высокая бледная женщина, нёсшаяся над землёй, оседлавшая вьюгу, не была человеком. Я осела на землю, прижавшись к голой, как скелет, ёлке. Да только спрячет ли худое деревце от силы богининой? От силы, почти забытой людьми?

Она знала, что я здесь. Она не смотрела, но одного этого знания с лихвой хватало, чтобы я забыла собственное имя, чтобы тьма растворила само моё бытие, чтобы я перестала быть собой и слилась воедино со страшным существом, в немой ярости носящимся по чаще…

Холодная, пустая, одинокая. Молящая согреть, дрожащая в танце, кутающаяся в чёрный саван волос, невесомо ступающая так и не обнятыми никем тонкими ногами по мёрзлому снегу. Не холод мучил её, она сама стала холодом, когда пустота и страх внутри одинокой женщины перестали умещаться в сердце и вырвались наружу. Укутало её одиночество деревья, заметёт и человека, если безумец попадётся на пути богини Смерти — Мары. Безумные, пустые чёрные глаза, слепо шарящие окрест. Кого ищут? Жертву или спасителя? Сумеет ли когда-то Марена утолить бешеный голод, отогреть смёрзшееся в льдину сердце?

Пройдёт время, и люди выйдут на борьбу со злой стужей. Разорвут, растащат на части, сожгут только начавшее оттаивать сердце на Масленицу. И снова бросят Мару в одинокую тьму, пока не соберётся она с силами, не срастит изломанные кости, не поднимется с колен, чтобы, как и сотни прежних зим, пойти искать того, у кого хватит тепла на двоих. И на будущий год снова не дождётся замёрзшая богиня возлюбленного Даждьбога, канет во тьму чуть раньше его пробуждения по весне. И всё лето будет держать её в крепких объятиях нелюбимый муж-слепец, Стрибог.

У меня больше не было имени. Не было памяти. Тело колотило холодом, и лишь горячие слёзы напоминали, что я ещё на этой земле, что пока не утащила меня с собой в Навь несчастная богиня.

Мне жаль.

Мне очень, очень жаль.

Но так холодно…

Шаг — и ветер вихрем закружит снег. Шаг — и вьюга поднимется до самого неба, чтобы упасть, обессилевшей, на лес, укутать его саваном. Шаг — и я превращусь в такую же вьюгу, в один из многих порывов ветра, которые сегодня выпустил Чернобог в Явь. И схватят, утащат меня туда, где нет и не будет ничего живого, где мёрзнуть мне до скончания веков, где уже никто не согреет.

Этой ночью исчезают грани. Нет живого и мёртвого, нет прошлого и будущего — всё едино, всё одна вьюга. Мара обошла деревню — забывшие, не уважившие её пробуждения люди всё-таки откупились малой кровью…

Малой кровью…

Кровью!

Нет, так просто я не умру. Я — всё ещё я! Боясь спугнуть надежду, я судорожно пошарила по карманам. Фляга! Стеклянная, оплетённая… Поздно таиться! Мара знает, что я здесь. Она не торопится. Не сейчас, так много зим спустя, но я всё равно окажусь в её объятиях. Возможно, тогда не буду так яростно бороться. Но сейчас во мне ещё осталось тепло! И огонь рвётся наружу, не даёт забыться. Богиня упивалась пробуждающейся силой, хлестала по земле длинными белыми рукавами, как плетьми, вспоминала свой танец. Натешится — и примется за нежданную жертву. Добровольно оказавшуюся в лесу дурёху. В Марину ночь! Угораздило!

Я зубами рвала бечеву, задирала ногти, а та всё не поддавалась, на совесть была оплетена бутылочка.

Вьюга замерла на мгновение и снова начала пляску.

Ветер сменился, казалось, со всех сторон пошёл на меня.

Сейчас, сейчас… Две долечки…

Накроет снегом, обнимет Мара, и станет нам на миг тепло. На единый миг. Но это так много…

Бечева поддалась, распустилась. Я, не глядя, ударила бутылкой по стволу. По рукам раскалённым свинцом потекла брага. Толстое стёклышко неуклюже скользило по ладони, не желая резать. За миг до того, как нечеловеческая фигура коснулась меня, капнуло красным, как рубаха в праздник, растопило снег.

Капнуло ещё раз. И ещё.

Алое на белом. Горячая кровь топила снежинки, а те падали всё реже. Лужицу в снегу больше не заметало. Несколько пушистых комочков, потом ещё, наконец последняя упала в красное пятно. Вьюга ушла.

Я откупилась.

А вокруг росли ёлки. Те самые, куда мы столько раз бегали с Серым. И вон там по левую руку, полверсты, не больше, мы на днях играли и решали, идти ли вечерять. Я и правда умудрилась заплутать в трёх… ёлках.

Не чуя ног (от холода ли? от страха?), я побрела к деревне. Проходя мимо саженки, улыбнулась. Водяной! Да что мне теперь водяной! Но на всякий случай обошла её окрест — на сегодня хватит приключений.

Порез на ладони затянулся к утру, так что казалось, и не было ничего. Вот только Радомир, забирая тулуп, подмигнул и велел оставить флягу на память. А фляги у меня не было.


Минутка эрудиции. Если одну руку поднять вверх, то расстояние от кончиков её пальцев до пальцев противоположной ноги – это косая сажень.

Волос – один из основных богов славян. Ему приписывали много свойств, знаний и умений. Покровитель скота и урожая, что чаще всего встречается в литературе, а также сказителей и поэзии, что просто интересный факт. Любит появляться в обличии медведя.

Неделя поминовения предков в конце октября. Заканчивается осенним Макошьем.

Хеллоуин, Самайн, Сауинь. Ночь с 31 октября на 1 ноября. Если вы не слышали ни про один из этих праздников, вас уже не спасти. Но смысл в том, что вести себя в эту ночь нужно очень осторожно.

По сути, Белобог и Чернобог – «добрый» и «злой» боги. Тем не менее почитались фактически как единое целое. Символ равновесия света и тьмы, единения противоположностей. В общем, два противопоставляемых, но единых древних божества. Передача «кологода» (колеса года, календаря) — это символическое изображение перехода от тёплого, светлого времени к опасному и холодному.

Если совсем просто, Ирий – это рай. Но, как всегда у славян, этот рай не совсем рай, а только нечто подобное.

Явь, Навь и Правь – три стороны славянского мировосприятия. Мир живых, мир мёртвых и мир богов соответственно.

28 октября. День, когда Земля и Вода засыпают до будущей весны.

Считалось, что подобными действиями можно отпугнуть нечистую силу или сойти за своего в её компании.

Неудавшаяся, неправильная.

Лентяйки.

Подобная традиция действительно была, хоть и не слишком распространённая. Ветки полагалось утвердить на тропинке у входа. Но у нас осень и темно, видно всё равно не будет, а ребята из Пограничья и так уже внутри, так что и у порога сойдёт.

Богиня холода и смерти.

Расставьте руки в стороны. Прикиньте расстояние от начала пальцев одной до конца другой. Вот это расстояние и есть сажень.

Это весьма вольная трактовка, но в основе её несколько реально бытовавших мифов. По разным источникам Марену/Мару/Морану считали женой Даждьбога (символ весеннего, тёплого солнца) и Стрибога (бог ураганных ветров, холода и много чего ещё точно не установленного). Встреча Мары с Даждьбогом – это встреча весны и начало тёплого времени года. Но образ, символизирующий зиму, не может существовать летом. Поэтому муж (по другой версии) Стрибог держит её у себя до следующих холодов (покуда хватает сил удержать), не отпуская к любимому и молодому Даждьбогу. Сжигание чучела на Масленицу многие считают символическим уничтожением Зимы-Мары, то есть люди помогают Стрибогу поработить Марену.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги