Волк для Шарлотты

Солнце ползёт к верхушкам разлапистых елей, разливая по облакам расплавленное золото. Ветерок шевелит волосы, и я с удовольствием подставила лицо его тёплым струям.

Возвращаться от речки через главную дорогу не хотелось - из таверны по пути доносится гогот и грохот кружек. Жнецы вернулись с полей и теперь отдыхают, отводят душу и предаются мирским радостям.

Я поправила тазик с бельём и откинула с плеча косу, которая в свете вечернего солнца кажется золотистой. Затем ещё раз взглянула на главную дорогу и двинулась в обход слева.

Тропка ползла за домами, и я облегчённо выдохнула, когда гогот из таверны остался позади. Обычно мужчины вели себя спокойно и не приставали к девушкам, но сегодня праздник третьего урожая, а значит будут пить больше дозволенного.

Я осторожно выглянула из-за угла и окинула взглядом улицу. На той пусто, как в пересохшем колодце. Осмелев, я выступила из тени. Мой дом находится левее по тропинке и, чтобы добраться до него после стирки на реке, приходится идти мимо таверны.

Едва я расслабилась и двинулась мимо конюшни, откуда крепко пахнет лошадьми, как свет заслонила высокая фигура. Я охнула и подняла взгляд.

Передо мной стоял высокий черноволосый мужчина тридцати лет, с крупным лицом и довольной ухмылкой.

- Пусти, Грэм, - попросила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Я иду с реки, меня ждут дома. Если я не вернусь к закату, меня хватятся.

Мужчина покосился на уходящее солнце, щурясь, как кот, которому перепала сметана, потом проговорил, складывая руки на груди:

- До заката ещё минут пятнадцать.

Я попятилась, но он ухватил меня за локти и вместе с тазиком втащил в конюшню. Пытаясь вырваться, я задёргалась, но его пальцы впились в кожу так сильно, что тазик вывалился и с шорохом упал в сено.

Горло перехватила паника, я прохрипела испуганно:

- Я закричу.

- Кричи, - прошептал Грэм мне прямо на ухо, опалив горячим дыханием, в котором уловила явный запах браги. – Я люблю, когда кричат.

Он прижал меня к стене, обхватив за талию. В страхе я дёрнулась, пытаясь высвободиться, но его рука легла мне на грудь, пальцы сжались. Я всхлипнула.

- Мне больно.

Лицо Грэма скривилось, но пальцы сжимать перестал. Ему явно доставляло удовольствие властвовать над слабыми, а я даже на цыпочках была меньше него.

Едва решила, что Грэм одумался, и пьяный угар выветрился из его головы, как пальцы поползли вниз по платью и остановились там, куда можно допускать лишь мужа.

- А так тебе не больно? – спросил он, выдыхая мне в рот и надавливая на самое сокровенное.

Скривившись от запаха, я задрожала, как осиновый лист. Потом вжалась в стену конюшни и стала мысленно молить богов, чтобы они вернули разум и самообладание торговцу.

- Грэм… - еле слышно пропищала я. - Ты же обещал… До свадьбы не трогать меня… Это не по закону… Ты обещал…

Его пальцы всё глубже пробирались сквозь тонкую ткань платья, и я в ужасе застыла, боясь, что он нарушит обещание и опорочит меня. После свадебной ночи никто не поверит в мою невинность, если простынь останется белой.

- Грэм… Прошу… - взмолилась я. – Мои родители обещали, что выдадут меня за тебя. Не порочь меня...

Мужчина завис надо мной, жадно вглядываясь в лицо, и я поняла, что он на грани, от которой нас отделяет стена толщиной в волос. Его сухие пальцы проскользили по моей щеке, потом ухватили губу и потянули вниз.

- Чёртовы правила, - прохрипел он, прижимаясь ко мне, и я вновь всхлипнула. - Ничего. Когда станешь моей женой, ты каждый день будешь раздвигать передо мной ноги. И обещаю, тебе будет это нравиться.

С этими словами он грубо впился мне в губы. Я зажмурилась, чувствуя лишь ужас и зловонное дыхание после браги, а когда открыла глаза, в конюшне остались лишь я и тазик с бельём.

Домой добиралась бегом, спотыкаясь и роняя таз с бельём. Солнце успело скрыться за верхушками деревьев, но в селении ещё не зажгли дорожных факелов, и во мраке я постоянно натыкалась на брошенные скамейки.

В груди клокотало, сердце стучало, как у перепуганной мыши, а в носу свербел запах браги и пота. Я не знала, сколько ещё торговец сможет держать обещание. Но даже если сдержит, облегчение это принесёт совсем ненадолго.

С такими мыслями я неслась вверх по холму. Наконец впереди засветились окна домов, и я с облегчением выдохнула.

Мой дом, как и несколько других, принадлежащих семьям жнецов, располагается в восточной части деревни. Жнецов уважают за тяжкий труд и время от времени устраивают праздники, чтобы скрасить суровые будни пахарей. Мой отец один из самый сильных и умелых жнецов, и доход в семье есть. Даже в темноте видны цветные наличники с вырезанными на них животными.

В дом почти вбежала. И когда захлопнула дверь, прижалась к ней спиной, прикрыв веки, и приводя в порядок бешено колотящееся сердце.

- Шарлотта, - раздался низкий голос отца, и я, вздрогнув, открыла глаза.

- Здравствуй, отец, - проговорила я, опуская взгляд, чтобы он не заметил моего состояния. – Я думала ты со всеми в таверне. Празднуешь день третьего урожая.

Отец, крупный, плечистый мужчина с сединой на висках и обветренным от постоянной работы на солнце лицом, сидит за столом и жуёт куриную ногу.

- Уже отпраздновал, - сказал он сквозь еду. – Пара дураков валяется в свинарнике с расквашенными носами.

- Жаль, что так вышло, - проговорила я, искренне досадуя, что такой день омрачили.

Отец хохотнул, дожёвывая ногу, и сказал, откидываясь на спинку стула:

- Чего жаль? Какой праздник без доброй драки? Удался, ничего не скажешь. Тавернщик три стула выкинул поломанных, пять бочек хмеля опустошил! А ты чего бледная такая?

Я нервно сглотнула, боясь, что проболтаюсь. Но взгляд отца стал строгим и внимательным, и я поняла - он заметил моё смятение, едва вошла.

Пришлось повиноваться.

- Ну? – потребовал он. – Говори.

- Я встретила Грэма возле конюшни, - промямлила я.

Лицо отца нахмурилось, он сжал куриную ногу так, что та поползла между пальцами, рискуя выскочить и полететь на пол.

- Чего хотел? – спросил он и тут же ответил: - Понятно чего. Он вёл себя достойно?

В голове пронеслись образы с лицом мужчины, которое ухмыляется, а его сухие пальцы бесцеремонно сжимают мою грудь. Во рту пересохло, отвечать не хотелось, и я потупила взгляд.

Отец шумно икнул и проговорил:

- Шарлотта, дочь моя, ты ведь знаешь, что обещанная дева должна быть приветлива с названным?

- Знаю, отец, - согласилась я, хотя законы нашей деревни всегда вызывали у меня вопросы.

- И что названный должен с обещанной быть ласков.

- Да.

- Уверена, что он не позволил себе лишнего? – поинтересовался отец, вглядываясь в меня так, словно пытается прочитать мысли.

Я судорожно соображала, что подразумевается под «приветлива» и «ласков», но твёрдо понимала - дозволь он себе то, о чём молчат все замужние девы, я бы это заметила.

Посмотрев на отца, я покачала головой и сказала:

- Нет. Он не сделал дурного, вроде.

Отец облегчённо выдохнул и поднялся со стула. Доски пола под ним скрипнули, а отец произнёс:

- Вот и славно. Грэм достойный человек. С хорошим достатком. Ты и ваши дети будут одеты, обуты и всегда сыты. Тем более его отец родом из Неудержимых земель, что значит, их род плодовит. Уважай его.

Потом накинул сюртук и мимо меня направился к выходу. Когда дверь за ним захлопнулась, я выдохнула, плечи опустились.

В присутствии отца всегда робела и не знала, как себя вести. Хотя ко мне, как к младшей дочери, он всегда относился хорошо и, можно сказать, баловал. Позволил не выходить замуж до восемнадцати лет. Но, когда Грэм заслал свата, отказывать не стал.

Грэм всегда славился неуёмным нравом, затевал драки и разборки в таверне, на что отец говорил, мол, это хорошо. Горячий темперамент мужа – залог здоровых детей. К тому же он будет хорошим защитником. Сам Грэм гордился, что его уважает даже такой известный жнец, как мой отец. Мне же это замужество казалось пожизненным рабством без возможности освободиться. Но пойти против воли родителей не возникало даже мысли.

Поставив тазик на скамью возле печки, я тяжело вздохнула и некоторое время грела пальцы у очага. Дав дыханию время успокоиться, я вяло размышляла о своей судьбе с Грэмом, которой не избежать. Потом смахнула слезинку со щеки и, выпрямившись поднялась по ступенькам на второй этаж.

В коридоре встретила мать. Она расправляла занавески на единственном окне в самом конце коридора. Когда подо мной скрипнули половицы, она резко оглянулась. Взгляд испуганный, губы раскрыты, а в волосах застряла солома.

Лишь когда поняла, что это я, плечи расслабленно опустились, она выдохнула и произнесла:

- Шарлотта… Это ты. Я думала отец.

- Он ушёл, - сказала я тихо. – Наверное, в Таверну. Сегодня ведь праздник третьего урожая.

Она от чего-то облегчённо расслабила плечи. Отец всегда был строгим и не делал послаблений ни жене, ни сыновьям, ни дочерям. А мне, после произошедшего в конюшне, хотелось родительской заботы, но всё, на что был способен отец, он уже проявил.

Мама заметила моё настроение. Она подошла и заглянула в глаза.

- Что с тобой, дитя моё? – спросила она.

Мама всегда была чуткой и доброй женщиной. Сейчас, когда мы остались вдвоём, захотелось забраться к ней на колени и расплакаться, как маленькой девочке. Подбородок задрожал.

Мама охнула и, толкнув дверь, увлекла меня в комнату. Когда усадила на кровать, опустилась рядом и произнесла:

- Ну? Что такое? Расскажи мне как есть.

- Мама… - прошептала я, глотая рыдания, которые вот-вот вырвутся наружу, - я не хочу…

- Что не хочешь, милая?

- Замуж за Грэма, - всхлипнула я, а слёзы прорвали запруду и покатились горячими дорожками по щекам.

Страх и обида на несправедливость захлестнули с такой силой, что захотелось бросить всё и убежать в Терамарский лес, куда ни один человек в здравом уме и по доброй воле не сунется. Лес, которого сторонятся даже охотники.

Я упала на колени к матери и зашлась в рыданиях, а она стала гладить меня по голове и успокаивать.

- Ну-ну, милая, - говорила она, - поплачь. Поплачь. Женщинам надо плакать. Так горести выходят. Мало кто хочет замуж, но что поделать. Такая женская доля.

- Но мама… - прорыдала я, - почему Грэм? Я... я не люблю его.

- Это пока не любишь, - наставительно сказала мать, продолжая гладить меня по голове. – А потом слюбится.

- Но ты ведь любишь отца, - сквозь слёзы сказала я.

Лицо матери потемнело, она ответила явно нехотя:

- Люблю. Но у меня всё непросто складывалось. Слишком непросто. Уж лучше следовать законам деревни. Так будет правильней для всех. Позволь родителям решать, что лучше для их детей. Ты ведь понимаешь, мы для вас хотим только блага. Да и тебе уже давно пора завести свою семью. Сёстры давно с детьми, братья тоже. А ты всё в девках.

Я вздохнула тяжело и печально. Мама была права: у трёх моих сестёр по двое, а то и по трое детей. Все трое братьев уже сыновей женить начали, а я единственная всё ещё под родительским крылом.

Но, как и все девочки, я мечтала выйти замуж по большой любви, хотя для большинства деревенских это так и остаётся мечтой.

- Но почему он? – спросила я устало. – Почему Грэм?

Мать пожала плечами.

- А почему нет? – сказала она. – Грэм состоятельный торговец. Возит в город товар каждую неделю. Мясо, ткани, травы. Значит, будет достаток. Ты и ваши дети не будут знать нужды.

- Отец так же сказал, - тихо проговорила я.

- Отец дело говорит, - согласилась она. – Он суров, наш отец, но мудр. Его надо слушать, милая. Он дурного не посоветует. Тебя вон как избаловал. Остальные наши дочери слова не смели сказать, когда их сосватали. А тебе даёт выговориться. Балует тебя он. Потому как младшенькая. Но и ты на шею не садись. Сказал отец, что Грэм хорошим мужем будет, значит так и есть. Какие у тебя права сомневаться в отеческих словах?

Шмыгнув носом, я вытерла щёки и произнесла:

- Прости мама, я не хотела быть неблагодарной.

- Вот, - согласилась она, - будь покорной. Угождай мужу, и будешь счастлива.

Я промолчала. Советы матери и наказы отца я слушала всегда. Но почему-то казалось, что замужество должно приносить радость. Грэм же радости не вызывал, хотя всеми силами старалась быть любезной с ним. Он же регулярно хватал меня и прижимал к стенам то амбара, то конюшни, говорил такое, от чего пылали щёки, и зачем-то пытался пробраться под юбку.

Спросить у матери, почему он так делает, не решалась, боясь показаться грубой, но сёстры говорили, что так позволено делать только мужу. На другие подробности они не решались. То ли не хотели раньше времени открывать мне тайны, то ли боялись, что их сочтут неблаговоспитанными.

Убедившись, что я успокоилась, мать проговорила:

- Ну вот и славно, что ты всё поняла. Пойдём чаю погреем.

Мы спустились в большую комнату, где полыхает очаг. Мать достала из мешочка иван-чай, который всегда заваривала после трудных разговоров, а я набрала воды в чайник и повесила над огнём.

Когда вода закипела, мать указала на маленький заварник, куда насыпала крупные сухие листья. Я залила, листья закружились в хороводе, медленно всплывая и оседая.

- Сейчас попьём чайку, - сказала мама, доставая чашки, - и все твои дурные мысли уйдут. Женщине на надо забивать себе голову глупостями. Надо о доме заботиться, о муже, да о детишках. Чем их больше, тем лучше.

- И даже книги глупости? – робко спросила я.

- Особенно книги, - сообщила мать. – Женщине непотребно читать. Она и научиться-то не может, так что лучше не дурить ум.

Я снова промолчала. Читать мне всегда хотелось, но едва заговаривала об этом, натыкалась на бурный протест и ругань. Потом подумала, что маме сорок лет, но выглядит она так же, как повитуха с другого конца деревни, которая ещё принимала моего отца. Семь детей и тяжёлая работа по дому, таскание воды и вязанок с хворостом отразились на матери, даже если сама этого не признаёт.

Когда чай заварился, мать разлила по чашкам и достала с полки тарелку с сухарями.

- На вот, - сказала она, - погрызи. А то схуднула ты что-то за эти дни. А деве положено быть в теле. Иначе как детей вынашивать?

- Да, мама, - проговорила я, чувствуя, как тема с детьми, замужеством и пожизненной покорностью торговцу начинает раздражать.

Я приблизила чашку к губам, но отпить не решилась – даже нос ощутил, как горяча вода. Некоторое время дула на неё, сгоняя тонкий слой дыма, потом всё же решилась отхлебнуть.

- Ой, - вырвалось у меня. – Горячо.

- Осторожней, - сказала мама, - пей аккуратно. Обожжешь губы, станут некрасивыми. Наречённому твоему может не понравиться.

- А я могу делать то, что нравится мне? – спросила я, ощущая всё большее негодование. – Неужели мне всегда придётся делать лишь то, что хочется ему? А как же мои желания?

- Твои желания, - сказала мать строго, - это желания мужа. И в доме, и в спальне, и в жизни. Запомни это, дочка. Когда ты себе это усвоишь, обретёшь счастье.

- Но…

- Это отец тебя разбаловал, - проговорила она недовольно, не дав мне закончить. – Дозволил в девках долго ходить. А у тебя вон мысли какие-то появились.

- Разве я и думать не должна? – удивлённо спросила я.

Мать отмахнулась от меня, как от назойливой мухи, и произнесла:

- Сейчас за тебя думает отец. Когда будет муж – думать будет он. А ты должна быть хорошей женой. Поняла?

Я кивнула, хотя, на самом деле, с трудом представляла, что значит быть хорошей женой. Сёстры на семейных праздниках выглядели спокойными и смирными, улыбались кротко, говорили мало. Несчастными они не казались, но такое поведение не сочеталось с моим представлением о счастье.

Когда чай остыл, мне всё же удалось сделать несколько глотков. Но едва потянулась за сухарём, дверь распахнулась, и на пороге возник отец. Хмурый, как осенняя туча, брови сдвинуты, рубаха на груди разорвана.

- Мэри, - гаркнул он с порога, - новую рубаху неси!

Мама подскочила и бросилась к сундуку. Пока отец стягивал разорванную, она вытащила красного цвета рубашку и подбежала к нему.

- Вот, свеженькая, выстиранная, - сказала она, протягивая ему одежду.

Отец цапнул, швырнув испорченную в угол, и сказал:

- Старейшина совет созывает.

Я насторожилась, а мать охнула и произнесла:

- Как же это… Уже лет десять не созывали. Случилось что?

- Не знаю, - мрачно ответил отец. – Там скажут. Но наказали нашей семье явиться.

В груди ухнуло, мать зажала рот ладонью, а отец выразительно посмотрел на меня.

Под отцовским взглядом я как-то сжалась. Сухарь так и застыл возле рта, а я пыталась понять, что же такого могло случиться, если старейшина заявил о собрании под самую ночь. Потом всё же решилась откусить, но в глотку кусок протолкнулся с трудом.

Отец натянул рубаху и кое-как одёрнул. Потом потянулся к ведру, в котором плавает ковшик, и размашисто зачерпнул воды. Он глотал шумно, как запыхавшийся конь после долгой дороги, затем бросил черпак обратно и вытер губы рукавом.

- Собирайтесь, - проговорил отец строго.

Мать всплеснула руками и забегала по комнате, приговаривая:

- Прямо сейчас? Да где ж это видано, на ночь глядя… У меня ж одёжа не готова…

Отец даже не оборачивался к ней и почему-то строго глядел на меня, словно это я виновата в созыве совета. Мать резко остановилась возле стола и упёрла кулаки в бока.

- А ты что сидишь? – спросила она строго. – Вставай, собирайся. На плечи вот накинь, а то зябко. Вечер на дворе.

Мать откуда-то достала красный плащ с капюшоном и протянула мне.

- Надевай-надевай, - проговорила она. – Нечего с голыми плечами ходить. На совете, поди, будут мужчины. А ты обещана Грэму. Нечего другим на тебя глазеть.

Я нехотя приняла плащ и проговорила тихонько:

- Но ведь днём я без накидок. И ничего.

- То днём, - многозначительно произнесла мать. – Днём срамные мысли если и лезут, то солнечным светом отгоняются. А ночь на то и ночь, чтоб под её покровом всякое творить.

Запретные темы, полог тайн на всё, что казалось интересным, уплотнился до такой степени, что я не выдержала и спросила:

- Может, мне кто-нибудь объяснит, какие такие срамные мысли появляются под покровом ночи? Мне ведь предстоит вскоре стать женой.

Отец и мать переглянулись. На несколько секунд повисло молчание, в котором слышно, как в очаге потрескивают поленья. Щёки матери медленно начали краснеть, она как-то замялась, а отец прокашлялся и сказал:

- Всё это тебе объяснит Грэм… Когда придёт время.

Затем толкнул дверь и махнул, приказывая следовать за собой. Мать покорно поспешила за ним, а я ещё пару секунд размышляла - стоит ли накидывать плащ или проявить характер и пойти без него. Но когда прохладный вечерний воздух с улицы коснулся плеч, надела и двинулась за родителями.

В деревне, наконец, зажгли дорожные факелы. Улочки освещены тёплым светом, воздух наполнен запахом горящего масла и ночных фиалок. Те обширными полянами растут вокруг поселения, наполняя мир по ночам чудесными запахами.

Я шла, чуть отстав, чтобы не слушать недовольного отцовского сопения и причитаний матери о том, как же страшно не знать, для чего такое позднее собрание.

Под ногами похрустывает ракушка, которую на повозках Грэма привезли издалека специально, чтобы отсыпать дорожки. Такие дорожки ведут ко всем домам, но больше всего ракушечника вокруг главного колодца, что в зарослях чубушника. Из него деревня снабжается водой.

Мне всегда хотелось взять себе горсть такого ракушечника и всыпать в горшок с фиалками, но мать не разрешала, говоря, что когда стану женой Грэма, тогда и буду брать ракушек сколько душе угодно.

За размышлениями не заметила, как прошли всю деревню, и дом старейшины вынырнул из темноты, как необъятная гора. Его строили всем селом и возвели в целых три этажа.

Из разговоров мужчин знала, что на первом всегда проводятся собрания, на втором живут многочисленные отпрыски, а на третьем он с женой.

Мне тоже хотелось иметь большой дом, но несмотря на заверения о достатке торговца, пророченного мне в мужья, жильё у него было скромным. Зато конюшни и склады для товаров - в два раза больше дома.

Отец сделал знак, и мы остановились перед домом. Он три раза постучал, затем толкнул дверь, и мы один за другим вошли. Я никогда не была на собраниях и теперь старалась из-под полуопущенных век разглядеть всё, что могла.

Людей в помещении оказалось много. Одни на лавках, другие на табуретах, иные просто стоят, опираясь плечами о стены. В воздухе ненавязчивый гомон, но едва оказались внутри, он стих, и взгляды обратились на нас.

Отец провёл нас вперёд и указал на лавку. Когда сели, он опустился рядом и упёр ладони в колени, замерев, как гора.

Через мгновение в соседней комнате скрипнули половицы, в помещение вошёл худосочный старик в длинном балахоне. Борода серебрится от седины и свисает до самого пояса, ладонью опирается на клюку, от чего кажется устрашающим.

- Все в сборе… - протянул он, даже не глядя на собравшихся. – Это хорошо. Хорошо.

Он проковылял в середину комнаты и опустился на стул с высокой спинкой. Откинувшись на неё, сказал скрипучим голосом:

- Я собрал вас по серьёзному делу. Настолько серьёзному, что не пожалею ничего, чтобы его разрешить. Скажите, есть ли среди вас тот, кто сомневается в моей мудрости?

Народ загалдел, послышались выкрики.

- Нет!

- Что ты, старейшина! Как можно?

- Ты мудрейший из нас!

Старик кивнул, вскидывая ладонь, и все разом замолкли.

- Хорошо, - снова произнёс он. – А было ли когда-нибудь такое, чтоб я ошибся в решении?

Толпа вновь взревела, доказывая и провозглашая, что старейшина самый мудрый и справедливый, а все его решения - сама истина. Старейшина вновь удовлетворённо кивнул и продолжил:

- Тогда вы выслушаете меня. И когда оглашу свою волю, вы её примите.

- Говори, старейшина! – донеслось из одного конца комнаты.

- Да, говори, мудрейший! – донеслось из другого.

Я с затаённым дыханием наблюдала, впитывая каждое слово, гадая, какую роль уготовили нашей семье. Старик на некоторое время замолчал, то ли собираясь с духом, то ли задремал ненароком. Но, когда в комнате кто-то громко покашлял, он поднял голову и начал:

- Все вы знаете, как возникла наша деревня. А если не знаете, напомню. Много лет назад, когда у меня только начала расти борода, река пересохла. Древня бы вымерла, если бы одна ведьма, тогда ещё молодая девица, не указала на место, где надо рыть колодец. И я с тремя селянами вырыл. Этот колодец мы пользуем до сих пор.

Люди загомонили, быстро пересказывая друг другу суть истории, детали и слухи. Я пыталась уловить слова, но из-за количества говорящих, звуки превратились в гул.

Старейшина продолжил:

- Колодец тот ведьма зачаровала, чтобы вода в нём не кончалась. Но потом ведьма ушла…

- Ой, прямо ушла! – раздалось откуда-то из глубины комнаты. – Не юли, старейшина. А скажи, что обещал жениться на ней, а женился на другой. А когда она потребовала ответ, изгнал её из деревни.

Народ снова загалдел, споря, была ли ведьма, любил ли её старейшина, правда ли, что колодец нескончаемый. Я вся превратилась в слух, потому что прежде этой истории не слышала и считала, что наш колодец берёт начало в обычной подземной реке.

Старейшина потемнел лицом, словно туча набежала на погожий день, и некоторое время молчал. Казалось, он погрузился в воспоминания давно минувших дней, где у него и впрямь ещё нет бороды. Через некоторое время вздохнул и проговорил:

- Пусть так. Речь сейчас не об этом. А об том, что ведьма ушла, сказав, что однажды мы все о ней вспомним. И вот день настал, селяне. Вода в колодце кончается.

По комнате прокатился вздох, а затем повисла гробовая тишина. Я с трудом соображала, почему все так перепугались, но, когда увидела бледное лицо отца, который всегда прежде сохранял самообладание, поняла, дело и впрямь серьёзное.

Старейшина выдержал паузу, дождавшись, пока все осознают глубину случившегося, потом вновь заговорил.

- Но у нас есть кое-что. Точнее, кое-кто, - сказал он. - Многие из вас думают, что жена жнеца Ромура безродная. Но думать так неверно. Об отце её мне, действительно, не известно, но мать…

Он сделал специальную паузу, все затихли и перевели взгляды на мою мать, которая застыла, как каменное изваяние с алебастровым лицом. Из-под чепца выбилась белокурая прядь и прилипла ко лбу, который покрылся крупными бисеринками пота. Об истории родителей мне тоже было неизвестно, и я смотрела на всё такими же круглыми глазами, как остальные.

- Её мать, - продолжил старейшина, - та самая ведьма Кирка, которая зачаровала колодец. История Ромура такова: он однажды встретил прекрасную Мэри возле самой окраины Терамарского леса. Они полюбили друг друга. Но Кирка не позволила дочери уйти с возлюбленным. Да только та ослушалась и сбежала. А когда выяснилось, что Мэри понесла, Кирка так разозлилась, что отправила её к Ромуру, сказав, мол, раз она ослушалась, пусть теперь Ромур и разбирается. А сама в одиночку пересекла Терамарский лес.

Все заохали и запричитали. Я ошалело ворочала глазами, пытаясь понять, как хрупкая женщина, пусть и ведьма, решилась отправиться в самый страшный опасный лес во всём королевстве. Потом стало медленно доходить, что это не самое главное в этой истории. Мать сидела бледная и не шевелилась, словно ожидает приговора, отец, такой же бледный, незаметно сжал её пальцы за лавкой, а я затаилась, как мышь.

Старик медленно перевёл взгляд на них и произнёс:

- Так ли всё? Или я сказал неправду? Коли так, исправьте меня и скажите, как было.

Послышался шумный глоток отца. Он прочистил горло и пару секунд готовился, затем произнёс неожиданно охрипшим голосом:

- Всё так, старейшина. Ты нигде не обманул и не приукрасил.

- Хорошо, - протянул старик. – Значит, ты прилюдно признаешь, что жена твоя Мэри дочь ведьмы Кирки, которая смогла зачаровать колодец?

Отец кивнул и сказал хмуро:

- Признаю.

- Тогда, - неожиданно громко провозгласил старейшина, вскинув ладони. - Пусть она вернёт нашему колодцу былую мощь! Пусть вода перестанет уходить! Пусть применит свою магию! Если Мэри действительно стала истинной женой своего мужа, истинной селянкой, и чтит наши традиции и законы, она тот же час согласится и выполнит нашу общую просьбу! Говори, Мэри, я дозволяю тебе.

Я видела, как побледнели губы матери, как затрясся подбородок. Она прижала одну ладонь к груди, а другой ещё сильнее сжала ладонь отца. Затем шумно сглотнула и проговорила еле слышно:

- Я… я не… Я не могу.

Народ загалдел, но старец взмахом длани всех утихомирил и спросил терпеливо:

- Почему, дитя моё? Значит ли это, что ты отказываешься исполнить свой долг преданной жены и селянки?

Мать так быстро замотала головой, что из-под чепца выбилось ещё несколько белокурых прядей.

- Н-нет, старейшина, не отказываюсь, - произнесла она. - Я бы сделала всё, что в моих силах. Но у меня таких сил нет. Мне не передалось ничего от матери.

Старейшина что-то промычал и кивнул, будто подтвердил собственные мысли.

- Значит, надо связаться с ведьмой, - произнёс он задумчиво. – Воззовем к её совести. Несите таз, будем лить тёмную воду.

Все вновь охнули, а я сжала пальцы до белых костяшек. О тёмной воде слышала лишь раз от старшего брата, который ездил в город. Он поведал, что тёмную воду льют только в самых крайних случаях, когда нужно связаться с ведьмой. Ведьмы не любят, когда их беспокоят, поэтому обряд считается опасным. Ходили слухи, что во время обряда пропадают люди и творятся странные вещи.

Тогда я и подумать не могла, что своими глазами увижу такое, и меня переполнило любопытство вперемешку со страхом.

Тем временем несколько смельчаков всё же притащили корыто. Поставив его перед старейшиной, они опасливо попятились к толпе, а глава опустил конец клюки в воду и вытащил из-за пазухи мешочек. Затем очень осторожно, будто внутри спит рой пчёл, развязал и взял щепотку чёрного порошка.

Что-то прошептав, старейшина высыпал порошок в воду и стал водить клюкой по часовой стрелке, бормоча при этом слова на непонятном языке.

Селяне жались к стенам, пятились, время от времени слышала, как кто-то возносит молебны богам. Всё время, пока находилась в комнате, меня не покидало ощущение, что за мной наблюдают.

Улучив момент, я осторожно оглянулась, и в груди ухнуло. Из противоположного конца помещения на меня смотрел Грэм. Казалось, его не волнует ни пересыхающий колодец, ни обряд тёмной воды, ни старейшина.

Он смотрел на меня так, как отец смотрел на мать, когда я однажды рано вернулась домой и застала их слишком близко друг к другу.

Его правая рука елозила в кармане, а губы что-то шептали. Мне не хотелось знать что, но спина невольно взмокла, а сердце застучало чаще. Я вспомнила его руки на себе, запах хмеля изо рта и подумала, что если это счастье, то немудрено, что моя, как выяснилось, бабка сбежала от него в Терамарский лес.

Тем временем старейшина продолжал мешать воду. Та потемнела, как ночное небо, показалось даже замерцала. Сперва всё выглядело невинно, как детская шалость, но едва додумала, свет факелов колыхнулся. На улице что-то затрещало, а окна с грохотом распахнулись, и в помещение ворвались ледяные порывы.

Люди закричали, некоторые вскочили с мест и бросились к двери, но та оказалась заперта. Её дергали, пытались выломать, но дверь словно вросла в стену. Я сжалась в комок, моля богов, чтобы всё поскорее кончилось, чтобы это собрание, Грэм, истории про бабку ведьму оказались сном. Но стены задрожали, с потолка посыпалась труха, и я поняла, что пробуждение нескоро.

Старейшина воздел длани и прокричал:

- О, Кирка! Мы взываем к тебе! Смилуйся! Яви свой лик!

Ветер и дрожь стен стихли, но воздух остался таким же холодным, и когда выдохнула, изо рта выкатился клуб пара.

Я сидела достаточно близко к тазу, в котором старейшина крутил палкой, поэтому заметила, как в тёмной воде проступил силуэт. С каждой секундой он становился всё яснее, и вскоре увидела облик престарелой женщины с глазами цвета льда и серебристыми волосами на плечах.

- Ты ли это? – донёсся насмешливый старческий голос, и, показалось, он исходит отовсюду. – Эол? Теперь старейшина? Хе-хе. Ну, как старствуешь? Всё ли ладно в вашей деревне?

Старейшина сдвинул брови и проговорил:

- Не глумись, Кирка. Ты знаешь, почему мы к тебе воззвали.

- Ох, Эол, знаю, - отозвалась ведьма, усмехаясь. – Как же не знать. Я уж пол века жду, когда наведёшь тёмной воды, а я всласть посмеюсь над всей вашей деревенькой, которая чёрной неблагодарностью отплатила мне за добро.

В её голосе звучало столько злорадства, что я с трудом верила, как моя мать, я и эта старуха могут быть родственниками. Люди сбились в кучу, как перепуганные цыплята под дождём, отец обнял мать, а про меня казалось все забыли. Все кроме Грэма, который прожигает мне взглядом спину.

Глава деревни набрал воздуха и сказал:

- Дела давно минувшие. Ты не должна держать обиды так долго.

- Не указывай мне, что я должна, а чего нет, старик! – громыхнул голос ведьмы.

- Прости, Кирка, - тут же проговорил старейшина, - я не хотел тебя гневить. Но прошу вернуть нам воду и снова зачаровать колодец. Иначе вся деревня зачахнет без воды.

Ведьма хохотнула.

- А мне какое дело? – спросила она. – Эта деревня палец о палец не ударила, чтобы защитить меня от тебя, мерзкого, гнусного лжеца и предателя. А потом укрыла мою дочь, посмевшую ослушаться материнского наказа. Пускай хоть в пустыню превратится ваша деревня. Я буду смотреть на это через свой хрустальный шар и ухмыляться.

- Ты стала чёрствой, - устало произнёс старейшина.

- Вашими стараниями, - бросила в ответ Кирка. – Но, спасибо, что сообщил мне об этом прелестном событии. Теперь я смогу насладиться созерцанием.

- И тебе не жаль дочь? – спросил старейшина.

- Как-нибудь справится, - отмахнулась ведьма. – Смогла же она обойтись без меня, когда понесла от Ромура. Значит, я ей не нужна.

Мне всё казалось нереальным. Настоящая ведьма в тазике с водой, откровение о происхождении матери, Грэм, который даже в такой момент облизывает губы, глядя на меня, и теперь уже левой рукой ковыряется в кармане. Но прежде, чем успела сообразить, что делаю, изо рта вырвалось:

- Что такое пустыня?

Все взгляды обратились на меня. Мать с отцом вытаращились, потому что нарушила одно из самых главных правил – говорить только с разрешения или через поверенного мужчину. Глаза старейшины тоже округлились, он открыл рот, чтобы что-то сказать, но комнату огласил голос ведьмы.

- Кто это сказал? – спросила она.

Все молча смотрели на меня. Шумно сглотнув, я сжала кулаки и проговорила:

- Я. Шарлотта.

Старейшина, наконец, пришёл в себя и сказал быстро:

- Это просто девчонка. Оставь её.

- Молчи, Эол, - рявкнула ведьма Кирка. – Ты и так уже много сказал. Так что тебя интересует, дитя моё?

Не веря, что делаю это, я сжала пальцами юбку и повторила тихо:

- Вы сказали, что вам всё равно, если деревня превратится в пустыню. Что такое пустыня?

- Какая прелесть, - усмехнулась ведьма. – Ей говорят, что деревне конец, а она интересуется пустынями. Знай, дитя моё, пустыня - это то, во что превратится ваше селение, когда мой колодец перестанет давать воду. Это значит ни единого деревца, куста или травинки. Только потрескавшаяся почва и беспощадное солнце. Поняла, дитя моё?

Когда представила, что место, в котором родилась, станет таким безжизненным, как обещает старуха, по спине прокатилась волна мурашек размером с жука, а в груди всё сдавило.

- Но это ужасно! – вырвалось у меня.

На меня зашикали, послышался шёпот и слова негодования, мол, я глупая девка, которая только злит старуху. Но та вдруг рассмеялась так, что на затылке зашевелились волосы.

- Это, действительно, прелестно, - проговорила она сквозь смех. – Такая наивность и смелость. Ты ведь знаешь, с кем говоришь и кому перечишь?

- Не уверена, - честно призналась я. – Но превращать деревни в пустыни нехорошо. Даже если вас когда-то обидели.

Ведьма Кирка зашлась в таком хохоте, что стены снова задрожали, балки заходили ходуном, рискуя обрушить на нас всё трехэтажное здание, а воздух зазвенел от холода. Она хохотала долго и от души, пока с потолка не стали сыпаться крупные щепки.

- Перестаньте! – громко попросила я. – Вы сыплете на нас деревяшки.

Старейшина охнул и схватился за голову, всем видом показывая, чтоб я молчали и не провоцировала ведьму. Но та неожиданно прекратила смеяться и проговорила охрипшим от хохота голосом:

- Прелестно… прелестно. Подойди, дитя моё.

Ноги моментально потяжелели. Хотела остаться на месте, но кто-то подтолкнул в спину, пришлось встать. Еле передвигаясь и чувствуя, как сердце ударяется о грудную клетку, я приблизилась к корыту и заглянула в воду.

На меня взглянула пожилая женщина с морщинистым лицом и пронзительными холодными глазами. Она смотрела внимательно, словно изучала, и пыталась прочесть мысли. Спустя несколько мгновений произнесла:

- Сколько тебе лет?

- Восемнадцать, - ответила я.

- И в этой жуткой деревне тебя ещё не упекли замуж за первого встречного? – поинтересовалась она буднично.

Я покосилась на Грэма, который сунул уже обе руки в карманы, и сказала тихо:

- Меня обещали.

Ведьма фыркнула.

- Понятно. Конечно, обещали. Скажи, дитя моё, кто твои родители?

Вновь подняв голову, я окинула взглядом отца и мать, которые так и застыли, обняв друг друга.

- Моя мать, ваша дочь Мэри. А отец – Ромур. Кроме меня у них ещё шестеро детей. Я самая младшая.

Глаза ведьмы сверкнули, словно два драгоценных камня. На секунду показалось, морщины разгладились, а по волосам прокатился радужный всполох.

- Седьмое дитя, - выдохнула она. – Не думала, что моя дочь окажется такой плодовитой.

Я ждала ещё каких-то объяснений, но она продолжала смотреть на меня, вглядываясь в самую душу. Лишь когда хотела отойти от корыта, ведьма проговорила:

- Этот, которому тебя обещали, тебе не пара. Да-да, вот тот, что сейчас у стены сунул пальцы в карманы и не сводит с тебя глаз. Не пара. И никогда не будет. Где Эол?

Я оглянулась, а старейшина приблизился к тазу и навис над водой.

- Я здесь, Кирка. Здесь.

Ведьма окинула его презрительным взглядом и произнесла:

- Слушай меня внимательно, старик. Я помогу вашей деревне. Но не ради тебя и твоих жителей. А ради своей внучки. Она седьмое дитя через колено и единственная, кто интересует меня во всём вашем селении. Если она одна сможет прийти ко мне через Терамарский лес, я дам ей заклятье, которым можно будет зачаровать колодец. Сделать это сможет только она. У вас тямы не хватит. Даже у тебя.

По мне прокатилась волна ужаса, я едва сдержалась, чтобы не закричать. Мать упала без чувств, а отец уложил её на лавку. Старейшина вцепился пальцами в край корыта и произнёс:

- Ты обрекаешь нас. Она лишь дева. Как ей пройти через Терамарский лес?

Ведьма пожала плечами и сказала:

- Я ведь прошла.

- Но ты ведьма! – не выдержав, крикнул старейшина. – А она лишь дева, обещанная стать верной женой. Она должна быть дома и готовиться к замужеству! Пусть отряд наших лучших воинов отправится к тебе за заклятьем, а ты подробно расскажи им, как и что делать. А она уж сделает.

Лицо ведьмы Кирки стало непроницаемым, она произнесла холодно:

- Ни один отряд не пройдёт через Терамарский лес, если того не захочет сам лес. А лес не любит отрядов. Запомните, я жду только Шарлотту.

Едва она закончила фразу, водяная поверхность задрожала и покрылась рябью, воздух потеплел, а факелы вновь наполнили помещение мягким светом.

Кто-то спешно выскочил на улицу, но большинство осталось. Я всё ещё смотрела на воду, к которой постепенно возвращается прозрачность, но когда из глубины помещения донёсся голос, я вздрогнула и подняла взгляд.

На меня смотрел торговец голодными, жадными глазами.

- Я не хочу, чтоб моя наречённая ломилась в этот жуткий лес, - проговорил он.

- Никто не хочет, - отозвался старейшина. – Но все слышали ведьму. Верьте мне, она непреклонна и не пожалеет, если от деревни останется лишь пустыня.

Мой отец, наконец, пришёл в себя и привёл в сознание мать, которая с ошалелыми глазами вертит головой, словно не соображает, что происходит.

- Я не пущу дочь в такое место, - сказал он и кивнул Грэму. – Мы не для того растили её, чтобы дать сгинуть в Терамарском лесу.

Грэм добавил:

- И я не для того ждал полгода, чтобы отпустить её зверям на расправу. Это моя дева, она мне обещана, и я хочу делать с ней то, что положено делать любому нормальному мужу.

Кто-то одобрительно закивал, поддерживая его, а я представила, что, когда нас свяжут священными узами, придётся терпеть его каждый день и вести себя как покорная овца. Все мечты о счастливой жизни уйдут в небытие, а любовь останется несбыточным сном. И я поняла: если ей не суждено сбыться, то лучше уж она не сбудется по моей воле, а не по воле кого-то другого.

Прежде, чем успела додумать, изо рта вылетели слова:

- Я пойду через Терамарский лес.

Когда родители это услышали, оба охнули в один голос, а Грэм вышел вперёд и ударил кулаком в ладонь, глаза сверкнули, как у разъярённого быка.

- Такого разрешения тебе никто не давал, дева! – прогудел он.

Но я, почему-то осмелев после разговора с ведьмой, сжала кулачки и ответила:

- А кто тогда пойдёт? Ты сам слышал, что она никого не примет, кроме меня. Или ты из-за своих желаний позволишь сгинуть всей нашей деревне?

- Но это безумство! – снова прогудел Грэм, не сводя с меня бешеного взгляда. – Как вы можете отпускать её? Эта дева уготована мне! Я не желаю, чтобы её у меня забирали! Она обещана! Обещана!

Старейшина прервал его речь взмахом ладони. У самого лицо бледное, вокруг глаз образовались круги, словно не спал ночь, а потом ещё ходил до поля и обратно.

- Уймись, Грэм, - сказал он. – Ты не хуже всех нас понимаешь, как важен колодец, и то, что сейчас произошло, даёт всем шанс. Мы не можем его потерять из-за твоего сладострастия.

Лицо торговца потемнело, ноздри раздулись, словно из них вот-вот повалит дым, он выругался так грязно, что у меня невольно потеплели щёки. С рычанием Грэм ударил кулаком в стену, доски хрустнули, распихивая людей, он направился к выходу.

Когда торговец покинул дом старейшины, я испытала некоторое облегчение. Я ещё не до конца понимала на что согласилась, но, почему-то казалось, хуже участи, чем стать женой торговца, нет.

Мать, наконец, перестала причитать, только тихонько постанывает и бормочет слова молебнов. Отец посуровел, но по лицу поняла: он, даже если не хочет отпускать меня, рисковать остальной семьёй не станет. Он не возьмёт на себя ответственность за гибель всей деревни вместе с детьми и внуками.

- Я пройду через Терамарский лес и принесу заклинание, - повторила я уже громче, чтоб слышали все.

Потом направилась к выходу. Когда проходила мимо отца, тот чуть повернулся ко мне, и я услышала тихое:

- Прости нас. Ты верно решила.

Передо мной расступались, как перед высокородной леди, и впервые в жизни казалось, что несмотря на опасность, делаю всё правильно.

Подобрав юбки, чтоб не волочились в пыли, я двинулась вверх по тропинке в сторону дома. Он находится на другой стороне деревни, и к нему ведут два пути. Широкая дорога идёт по дуге в обход, а та, что узкая – рядом с рощей, но прямо.

По узкой дороге тоже горят факелы, поэтому решила срезать и бодро зашагала вперёд. Меня переполняли противоречивые чувства. От страха перед лесом тряслись колени и пересыхало во рту, но, в то же время, испытывала облегчение, что торговец ко мне не притронется. Запах его рта, в котором брага бывает чаще, чем еда, казался отвратительным, но из-за правил деревни и покорности родителям приходилось терпеть. Но теперь у меня появился шанс. И, несмотря на опасный выбор, я испытывала подъём.

Неожиданно за плечо ухватили цепкие пальцы, а рот плотно зажали. Я испуганно дёрнулась и попыталась закричать, но получилось лишь мычание. Паника накатила тугой волной, я задрыгала ногами, но меня подкидывали и тащили в рощу в самом начале Терамарского леса, где в сиянии месяца темнеют кусты.

Лишь когда свет факелов превратился в оранжевые точки и затерялся в листве, меня развернули и с силой швырнули в траву. Я хотела закричать, но от ужаса горло перехватило, получился сдавленный хрип.

- Я же говорил, что ты обещана мне, - донеслось глухое, и из темноты выступила фигура Грэма.

- Не смей меня трогать, - прошептала я. - Не смей… Это не по закону…

- А по закону отбирать у названного наречённую? – спросил он зло. – Они первые нарушили слово. Значит, и я могу.

Я попыталась подняться, но торговец накинулся на меня всей массой и прижал к земле.

- Давай, - зашептал он на ухо, - покажи, какая ты сладкая. Я же не просто так нарушаю одно из главных правил деревни.

- Не трогай меня, - прошептала я, трясясь всем телом и пытаясь его отстранить, но он лишь сильнее придавил.

Его ладонь легла мне на грудь и сдавила так, что я застонала от боли.

- Стони, - довольно прохрипел Грэм. – Сейчас ты будешь извиваться подо мной. Тебе понравится.

Он стал быстро задирать юбки, в ужасе я пыталась сопротивляться и кричать, но получались лишь сипы. А торговец коленом раздвинул мне ноги. Его палец оказался там, где меня никто прежде не касался, по телу прокатилась волна незнакомого жара, я забилась, не представляя, что он собирается делать, а Грэм продвинул его вглубь и сказал хрипло:

- Вот она… Невинность. Ах…Как ты невинна... Это сводит с ума. Раздвинь ноги, Шарлотта. Давай же.

- Нет… пожалуйста, не надо, - молила я, а по щекам катились слёзы. – Не трогай меня. Ты не должен.

- Перед таким ни один мужик не устоит, - хрипел он мне в ухо и продолжал сдавливать грудь. – О, как ты хороша, Шарлотта…

Он опустил вторую руку вниз и отнял пальцы от сокровенного. На секунду подумала, что к нему вернулся разум, но через мгновение ощутила твёрдое и горячее возле самого средоточия.

- Расслабься, и будет не так больно, - проговорил он, облизываясь.

Грэм чуть подался назад, я зажмурилась, приготовившись к страшному. Я не знала, что он пытается сделать, но это казалось сущим кошмаром.

Лицо Грэма исказилось сладострастной улыбкой. В этот момент за кустами справа послышалось рычание. Глухое, утробное, не похожее ни на одно из тех, что слышала прежде.

Я застыла. Грэм тоже замер и оглянулся. Он смотрел в кусты, но в темноте ни он, ни я не могли ничего разглядеть.

- Что за дрянь, - произнёс он зло и поднялся, чтобы проверить.

В кустах снова зарычали, а я пользуясь заминкой, вскочила и кинулась через рощу к деревне. Послышались вскрик и ругань, Грэм ринулся за мной, но мне казалось, он не столько гонится, сколько убегает.

Я всё ускорялась. Когда впереди замаячил дом, в груди ухнуло, а ноги понесли быстрее. С разбегу ударившись в дверь, я влетал в дом и захлопнула створку, прижавшись спиной. Сердце стучало, как у перепуганной мыши, дыхание сбилось, я доковыляла до табуретки и, опустившись, просидела так, казалось, вечность.

Очнулась лишь когда дверь вновь отворилась, и на пороге возникли родители. Оба поникшие и бледные.

Отец сказал с порога:

- Старейшина решил, что тебе стоит отправиться в путь завтра.

Я подняла на него уставший взгляд и кивнула. После того, что произошло, я готова был отправиться в Терамарский лес хоть сейчас, босиком и в чём есть, только бы подальше от человека, которому плевать на других.

Мать снова запричитала, принялась бегать по кухне, собирая какие-то туеса и котомки, заглядывать в сундуки, доставать вещи. Но мне ничего не хотелось. Мне не объяснили, в чём состоит таинство между мужем и женой, не объяснили, что пытался сделать Грэм, но теперь у меня сложилось чёткое ощущение, что всё это ужасно и страшно. И что лучше идти через Терамарский лес, чем подвергать себя такому кошмару.

- Шарлотта, милая, возьми с собой чепец, и рубашку, и вот это ещё…

Мать собрала огромных размеров баул, который под силу поднять только отцу, и оставила его посреди комнаты. Я окинула это великолепие усталым взглядом и поднялась.

- Мне нужно выспаться, - произнесла я. – Завтра непростой день.

Родители останавливать не стали, и когда добралась до кровати, уснула, едва коснувшись подушки и даже не раздеваясь.

Открыла глаза поздним утром, когда солнце уже поднялось и светит золотым лучом в глаз. Поначалу нежилась в его тепле, но события прошедшего дня постепенно всплывали в памяти, и мысли становились тяжёлыми. Когда они дошли до Грэма, я поднялась, готовая бежать от него хоть на край мира.

Наскоро умывшись из тазика, я надела дорожное платье с чёрной юбкой, белым верхом и шнуровкой под грудью. Постаралась завязать потуже, чтобы было удобней в дороге, но верёвочки слишком приподнимали её, а это слишком вызывающе. Пришлось немного ослабить.

На ноги натянула высокие чулки до самого бедра, с плотной подошвой, чтобы избежать мозолей. И обула сапожки из красной кожи. Их отец выменял мне на мешок муки. Волосы у меня всегда были очень густые, сегодня я сплела их в две косы, которые лежат на плечах, как тугие канаты золотистого цвета.

Я бросила взгляд на своё отражение в тазу. На меня из воды посмотрела голубоглазая девица с тонкими чертами лица и полными губами. Их мама называла тощими и пыталась всегда меня откормить. Но, к её досаде, моя фигура всегда оставалась стройной.

Закончив с дорожным нарядом, я спустилась на первый этаж. Родители словно не уходили, уже ждали за столом.

Заметив меня, мать вскочила и кинулась навстречу.

- Ой, дитятка моя! – запричитала она. – Как же ты одна пойдёшь через лес! Откажись, милая, откажись. Я посажу вас с Грэмом в телегу и тайно вывезу. Не ходи…

Отец резко прервал её.

- Держи себя в руках, женщина, - сказал он. -Головой думай, а не сердцем. У тебя ещё шестеро детей и пятнадцать внуков. Ими ты готова жертвовать?

- Ой, дитятки мои! – запричитала мать ещё громче и, качая головой, пошла к мешку, который за ночь стал ещё больше. – Что же это делается, что делается…

Наблюдать терзания родителей было тяжело. Мать всегда была доброй женщиной, хоть и не самой умной. Но очень меня любила. Как и отец. Но сейчас их причитания только путали и отяжеляли.

- Будь спокойна, мама, - проговорила я. – Это единственный способ всех спасти.

А мысленно добавила: «И хотя бы временно избавить меня от Грэма».

- Ах, дитя моё, - тяжело вздохнув сказала мать. – Возьми плащ, в лесу ночью холодно.

Плащ я взяла. Красный, с капюшоном и завязками под ним. Но мешок, собранный ею, брать отказалась, согласившись лишь на маленькую корзинку с пирожками, которые мама напекла ночью.

Спустя череду наставлений, рассказов и всхлипываний, я стояла на краю деревни. Меня провожали все от мала до велика. Старейшина, жнецы, кузнецы, торговцы. Даже матери с новорождёнными пришли посмотреть на деву, согласившуюся идти через Терамарский лес.

Я старалась держаться достойно, опускала взгляд и молчала, потому что если бы начала говорить, разразилась бы рыданиями от страха. Осознание действительности накатило в момент, когда вышла на дорогу, и теперь внутри всё тряслось от ужаса. Но даже если бы я вдруг решила отказаться, пути назад не было. Слишком многое зависит от моего путешествия и слишком много жизней поставлено на карту.

Грэм стоит чуть в стороне и смотрит на меня, как кот на мышь, которая умудрилась вырваться из цепких лап. И только его жгучий взгляд придаёт уверенности и смелости. Глядя как он раздувает ноздри и облизывает губы, я понимала, что в Терамарском лесу у меня есть шанс.

А здесь шанса нет.

- Не сходи с тропы, - проговорил отец, обнимая меня напоследок.

- Я постараюсь, отец, - сказала я тихо.

Мать с рыданиями обрушилась мне на грудь, и отцу пришлось её оттаскивать, чтобы я не зарыдала вместе с ней, видимо, заметил, как дрожит подбородок.

Некоторые женщины принялись вытирать глаза, и я отвернулась к лесу, чтобы не видеть их лиц и самой не поддаться чувствам.

Он начинался сразу за полем, через которое тянется узкая дорога. По ней ходят редко, и местами она заросла спорышом.

Не оборачиваясь более, я двинулась вперёд, держа на вытянутых руках перед собой корзинку с пирожками. Когда дошла до середины поля, всхлипывания и причитания затихли, и мне почему-то стало легче. Шумела трава, чирикали какие-то птахи, а мир казался уютным и доброжелательным.

Но когда оказалась перед стеной деревьев, меня окатила волна тревоги. Лес смотрел на меня полумраком крон, словно оценивает достойна ли я вообще в него войти. Терамарский лес славился тем, что ушедшие в него редко возвращались, а жуткий вой и хохот, которые доносились из него в полнолуние, отбивали охоту соваться туда даже у самых горячих смельчаков.

И вот я стою перед ним.

Некоторое время я боролась с паникой и страхом, которые накатывали с такой силой, что тряслись колени. Мелькнула мысль броситься бежать вдоль леса, но я знала, селяне наблюдают с окраины деревни и будут смотреть, когда скроюсь за стволами. Убежать не получится.

Борясь с эмоциями, я подумала о том, для чего это делаю, о шансе отсрочить свадьбу, о спасении деревни. И, наконец, переступила черту леса.

Едва оказалась под тенью крон, меня охватила прохлада. Возникло ощущение, что лес отделён от остального мира невидимой стеной, которую мало кто решается преодолеть.

- И совсем не страшно, - прошептала я, осторожно двигаясь по тропинке и вертя головой. – Просто лес. Просто деревья. Ничего такого.

Я убеждала себя так горячо, что сама начала верить в безопасность леса. Высоко в ветках чирикают птицы, где-то стучит дятел, в верхушках шелестит ветер. Всё выглядит, как в самом обычном лесу.

Понемногу я начала расслабляться и даже любоваться красотой, которая в Терамарском лесу отличалась от того, что видела в рощах.

Стволы в три обхвата, покрытая мхом кора, разлапистые ели и высокие сосны, чья хвоя бросает густую тень. Местами встречались кустарники с ярко-голубыми ягодами, хотелось их попробовать, но я знала, что яркие ягоды часто бывают ядовитыми.

- Наверное, они уже и не помнят, почему нельзя ходить в Терамарский лес, - стала рассуждать я вслух. – И вообще, наверное, не помнят, как выглядит настоящий лес. А что в полнолуние страшные звуки доносятся… Так, наверное, из любого леса так…

Я шла по тропинке, которая становилась всё уже. Местами она заросла травой, что значит, по ней не ходили уже много лет. Приходилось находить, снова вставать на неё, потому что, несмотря на кажущуюся приветливость, я помнила наказ отца не сходить с тропы. И нарушать его не хотелось.

К тому же иногда возникало ощущение, что за мной наблюдают. От этого по спине проносились мурашки и подкашивались колени. Мелькнула мысль, что это из-за перенесённого ужаса. Тем более я шла почти весь день, и теперь стало смеркаться, а в потёмках всегда мерещится страшное.

Но когда позади хрустнуло, я обернулась.

На тропе стоял Грэм.

Взгляд, как у дикого быка, ноздри раздуты, грудь вздымается часто, словно бежал всё это время. Внутри всё рухнуло. Я проговорила сдавленно:

- Что ты… здесь делаешь?

- Пришёл забрать то, что мне обещали, - проговорил он, выплёвывая слова и морщась. – Если не честным браком, то так, как считаю нужным.

- Ты не можешь… - выдохнула я и попятилась по тропе глубже в лес.

- О, ещё как могу, - проговорил он. – Даже больше, чем могу. Тут меня никто не станет наказывать. Никто не узнает. Ты же сама вызвалась идти в Терамарский лес. Все решат, что ты пропала. А я тем временем сделаю тебя моей. Никто не узнает, Шарлотта, никто не узнает...

Последних слов я не расслышала, потому что неслась по тропе дальше в лес, думая лишь о том, как скрыться от самого страшного человека, которого встречала. Подол платья цеплялся за ветки, плащ распахивался, словно крылья огромной птицы, и тоже мешал бежать. Но я не останавливалась. В памяти пульсировал облик Грэма, который бесцеремонно задирает мне подол, и его пальцы грубо лезут туда, куда нельзя.

Позади раздавался топот. С ужасом я поняла, что он догоняет и догонит, если буду продолжать бежать по тропе. Пару секунд колебалась, страшась свернуть в сторону, где уже начала сгущаться тьма, но голос позади подтолкнул к решению.

- Шарлотта! – закричал Грэм. – Вернись немедленно! Я всё равно нагоню тебя!

Подкинув плащ, я резко свернула влево и рванулась сквозь кусты и траву. Поначалу они цеплялись, мешая передвигаться, но потом помчалась между ними, скрываясь в густой листве и опускающемся полумраке.

Я бежала без оглядки, забыв обо всём на свете, и желая лишь умчаться подальше от этого человека. Топот его шагов через некоторое время исчез, лишь пару раз я слышала его взбешённый и протяжный крик.

- Шарлотта! – орал он. – Я доберусь до тебя, Шарлотта!

Но я не слушала и продолжала бежать. В какой-то момент нога зацепилась за корягу, я не удержалась и полетела вниз. Но вместо того, чтобы рухнуть на землю, покатилась по склону, пропарывая в залежавшейся листве дорожку.

Как ни пыталась затормозить, меня всё несло вниз, и остановилась лишь когда оказалась на ровном месте.

Некоторое время просто лежала, пытаясь прийти в себя после встречи с Грэмом и падения. Этот человек не желал оставлять меня в покое, даже когда во всеуслышание заявила, что пойду в Терамарский лес, лишь бы не становиться его женой. Это пугало, потому что такие люди способны на всякое. И я была рада, что удалось от него сбежать во второй раз.

Когда сердце перестало тарабанить как ненормальное, я, наконец, подняла голову.

И меня вновь окатило волной страха.

Вокруг сплошная темнота, я сижу на небольшом пятачке, который освещается луной. Та светит сквозь ветки, которые в бледном сиянии кажутся кривыми пальцами огромных чудовищ. Корзинка валяется рядом. Пирожки, видимо, рассыпались при падении, и внутри осталось всего три штуки.

В кустах впереди снова хрустнуло. С холодком мелькнула мысль, что это Грэм, который каким-то волшебным образом сумел меня выследить и догнать.

Но когда послышался глухой, утробный рык, сердце ухнуло и упало в пятки, горло перехватило.

Через секунду в листве показались два горящих жёлтым глаза.