Волки скалятся в тенях: Невеста князя тьмы

Храм хранительницы Клементины горел красиво. Дрожащие детские ручонки невольно тянулись к кострищу, что не шло ни в какое сравнение с камином в главной гостиной. Искры пламени звёздами тлели, взмывая в ночное небо. Пепел выжег хвойный запах из свежего, по-зимнему кусачего воздуха.

Девочка совсем перестала понимать, где был снег, а где — пепельные хлопья.

Маленькая Алиса запрыгнула на мраморную скамью и начала беззаботно болтать ножками в заляпанных сажей туфлях, что были на полразмера больше. В интернате им всегда выдавали одежду и обувь на вырост.

Первые снежинки с нежностью ложились на длинные девичьи ресницы. Она смаргивала их вместе с соленой влагой, что скопилась в уголках глаз.

В руках Алиса крутила шерстяные чулки, пока ветер покусывал оголенные коленки. Она, как обычно, разорвала колготки, когда бежала с кухни, пряча по карманам сворованные сласти.

— Надень чулки, — ворчание Друга пронеслось внутри эхом. — Или тебя заставить?

— Отстань, — отмахнулась от него девочка, как от надоедливой мухи. Ей уже было четырнадцать! Она не обязана никого слушаться!

Сегодня Алиса наконец-то получила долгожданную, желанную до стиснутых зубов и разбитых костяшек свободу. Ей удалось поймать эту хитрую птицу за хвост, и больше она не собиралась отпускать столь обширные возможности.

— Почему ты такая несносная? — Друг продолжал бурчать похуже старика.

Девица надулась и смолчала, показывая наивысшую степень обиды, на которую только была способна. Алиса задрала голову к ночному небу. Казалось, алмазная россыпь звёзд обагрилась пожаром, беснующемся внизу.

— Надо было позвать Пита с нами, — сожалела Алиса вслух. — Может, вернемся за ним?

— Такой прихлебатель никогда не покинет интернат. Он не похож на нас, — гордо хмыкнул Друг, и Алиса с разочарованным вздохом и тяжёлым якорем на сердце согласилась с ним.

— Пит всегда хорошо относился к нам… ко мне, — поправила себя девочка. Безусловно, паренек не ведал о её страшном секрете.

Она прикрыла глаза и воочию увидела во тьме, как пылает королевский интернат. В том пламени сгорали все её сожаления и высыхали слёзы. Она вновь их сморгнула и, скрутив чулки, запихала их в поношенную сумку, что свисала через плечо. Раньше Алиса таскала в них учебники, но пора ненужных уроков уже миновала.

Девочка не решилась бы сжечь королевский интернат, в котором мирно спали такие же сиротки, как и она сама. Алиса никогда не считала себя убийцей, но ей было глубоко плевать на хранительницу, что удобряет почву своей гниющей плотью уже лет сто.

«Бьюсь об заклад, — частенько думалось девчушке. — Хранительнице Клементине тоже не было никакого дела до этих глупых храмов».

— У нас осталось мало времени. Сейчас повыскакивают воспитательницы с ведрами, — ворвался в поток её мыслей Друг.

— Ага, — Алиса чихнула от холода и соскочила со скамьи.

Девочка поскакала в сторону скрипучих ворот, радостно насвистывая похоронную песенку. За ее спиной послышались женские крики и причитания, но впереди её… их ждало светлое будущее.

— Мы пойдем в храм — и точка, — молвлю беззаботно я, вылив остатки травяного отвара в медную раковину. Свежий мятный запах немного обжигает ноздри, из-за чего отражение в зеркале с отколотым краем морщится. Однако довольная усмешка всё равно отражается на устах — как же мне нравится поступать наперекор ему. Недовольное фырканье, распространяющееся вибрацией по телу, непроизвольно разводит победоносный костер где-то под сердцем. Я горделиво выпрямляю спину, расправив плечи, и свысока гляжу на собственное отражение, словно могу разглядеть в замызганной стекляшке его черты лица. Из-за этого он вскипает ещё сильнее — мурашки бегут по запястью левой руки.

— Нет, — голос Друга в голове отражается эхом, словно от стен пещеры. Я в ответ закатываю глаза и приподнимаю руки, намереваясь упрямо сложить их на груди, но левая рука, как и ожидалось, отказывается подчиниться. Значит, Друг решил хоть немного выйти на физический уровень в нашем глупом споре, в котором я не собираюсь сдаваться. У меня ведь есть какое-никакое преимущество: возможности Друга весьма ограничены — голос в голове, да левая рука, что всегда бьет четко в цель. У него не было и нет собственного тела.

— Мне плевать, чего ты там хочешь, а чего нет. Сегодня будет праздник у приверженцев Истинных Богов. — Поднимаю правую руку над собой, разглядывая вереницу шрамов на бледной коже. Знаки, что, по мнению воспитательниц, должны напоминать мне, насколько я ничтожна и несносна. На деле же тонкие полоски шепчут мне о том, насколько невозможно жить по придуманным другими людьми законам. Я вальяжно опускаю руку и хватаю с плетенной корзины двусторонний плащ. — Мне хочется посмотреть.

Под ребрами у меня не теплится вера в эфемерных богов и их хранительниц, и будучи ребенком, на службах зачастую я сладко спала, прикрывшись папкой с нотами. До сих пор не способна понять ни одного религиозного фанатика, населяющих наш забытый хранительницами город. Они лбы разбивают у входа в храмы, воспевают их деяния, но почему-то в Бьюттерирайте солнце светит все меньше и меньше.

— Ты специально доводишь меня?

Приятная нега после чужого зевка ползет змеей под кожей, когда я покидаю ванную комнату, что мне даже кажется, что это не Друг зевает, а я. Трясу головой, дабы сбросить остатки сна, и выворачиваю плащ на бордовую сторону — любимый цвет Лайлы. Левой рукой Друг помогает накинуть плащ на плечи.

— Нет. — Всего несколько простых манипуляций пальцами, и мне удается завязать тугой хвост. — Там действительно будет на что посмотреть. Давно не видела Лайлу в платочке, да золотистом сарафанчике.

Я перечисляю причины, почему именно сегодня нам так необходимо оказаться в храме, попутно переворачивая подушки в поисках маски. Как же нелепо, что я способна украсть абсолютно любую вещь, но постоянно что-то теряю! Сухая Война с северянами закончилась пять лет назад, а электричество — недавнее изобретение — подали вновь только в заведения и дома, чьи хозяева могут себе это позволить. Из-за этого мне приходиться возиться в полумраке, спотыкаясь и путаясь во всяком хламе, пока не наступаю на черный мешочек с излюбленной маской.

— И не обчищала карманы тупоголовых зевак. — Запоздало откликается Друг.

— Нам ведь было очень весело тогда, — хмыкаю я, засовывая мешочек за пазуху. Забавно было только сначала, когда мы с Другом открыли для себя преступный мир и поняли, что виртуозно умеем отнимать чужое. Сейчас же остался лишь хладнокровный азарт в венах.

— Тогда мы не были теми, кто мы сейчас.

— Стервятник звучит глупо, но не так пафосно, как ястреб.

***

—  Есть в этом некая власть, — молвит Друг под режущие звоном разбитого стекла песнопения прихожан. Он частенько ехидно подмечает, что ему каждый раз словно пережеванные осколки в уши запихивают — настолько он ненавидит любое пение.

Я согласно киваю, стоя в храме, окутанном странным дурманом свечей, да каких-то благовоний. От всех этих примочек для обрядов только сильнее начинает болеть голова, что и без того нередко жужжит потревоженным ульем из-за духоты в обители хранительниц. Если бы не Лайла, то я, на радость Друга, обходила это место стороной. Нам повезло, что мы опоздали на церемонию, и пришли как раз в тот момент, когда прихожане заканчивали воспевать деяния хранительницы Хейли, а помощники проповедника раздавали белые лилии.

Я тоже принимаю ненавистный цветок, чтобы не выделяться из толпы, но не прислоняюсь к лепесткам, на которых еще блестят капельки, освященной на мощах Серен воды, лбом и перечислять шепотом самые страшные прегрешения за прошедший год. Грешков у нас с Другом накопилось три вагона и маленькая тележка, — и это только за последнюю неделю. Когда помощники отходят подальше, я, презрительно фыркнув, сминаю бутон и кидаю на пол.

Женщина рядом тихо молвит, что чересчур разгневалась на мужа за интрижку с молоденькой девушкой. Однако она простила его, не очернила свое сердце и помыслы черной яростью. Каждый раз подобные действа вызывают у меня внутренний приступ истерического смеха. Мне слабо верится, что люди, населявшие нашу страну больше полувека назад, возносили кого-то до сана хранительницы, дабы потом носиться, как идиоты с вонючими палочками, цветочками да корешками, умоляя богов и их хранительниц простить им измены и прочую ересь. Нет, они действовали.

«— А ведь даже посмеяться нельзя. Выгонят из храма» — Я не сразу понимаю, кому именно принадлежит эта мимолетная мысль: мне или же моему вечному спутнику.

— И здравствуй, Граница, — кислый голос Друга развевает все сомнения.

— Не делай так больше, — произношу угрозу, едва размыкая губы. Порой он не оставляет мне абсолютно никакого личного пространства. На него бы самого повесить статью за нарушение частных границ и хоть немного отдохнуть. Но, увы, мы неразрывно связаны. Отправится на Границу он — отправлюсь и я.

В детстве такое вмешательство казалось порой забавным. В основном же постоянное присутствие Друга дарило чувство защищенности и спокойствия, будто у меня был сильный брат-близнец, готовый подставить свое плечо, дать ценный совет в трудную минуту. Тогда мы с Другом были совсем несмышлеными. Не было никаких «Я» и «МОЕ». Были только «МЫ» и «ДРУГОЙ ЗЛОЙ МИР». Конечно, с тех времен много песчинок просочилось сквозь пальцы. Сейчас мне все чаще кажется, что Друг от взаимовыгодного сотрудничества практически каждый раз переходит к перетягиванию одеяла на себя, указывая на свое превосходство.

Я поправляю помятую шифоновую юбку, которую мне пришлось напялить, дабы нас пустили на церемонию. Под ней на мне сидят удобные обтягивающие брюки, что не мешаются под ногами в отличие от всяких платьев.

И тут один из сарафанов блестит иным золотистым свечением. Ох, Лайла любит выделяться. Ее две увесистые косы убраны под серебряный платок. Я иногда размышляю о том, почему босс украшает платок обычными стразами, а не алмазами. Ведь она обожает роскошную жизнь. Но ответ приходит на ум один и тот же: уж слишком королева преступных трущоб, у меня не повернулся бы язык назвать это миром, была практичной во всех отношениях.

Как ни посмотри, она не похожа на прихожанку, на чью-нибудь жену, домохозяйку. Пышные формы Лайлы обтягивает золотой сарафан. Золото — дань самой почитаемой из хранительниц. Хейли. Насчет ее фамилии историки до сих пор ведут споры, слишком уж биография воительницы, революционерки запутанная. Меня же не волнуют подобные вопросы. Знание о том, какую же фамилию носила мертвая, никак не относящаяся ко мне и Другу, девушка, не принесет нам реальной и осязаемой пользы. На знание не купишь чего-нибудь на ужин, а звенящие монеты — другое дело. Когда у человека есть золото в кармане, перед ним нет никаких преград — истина, которую привила нам жизнь в нижней части столицы.

Мой пристальный взор вновь возвращается к боссу. Есть в Лайле что-то, чего хотелось бы, возможно, и мне. Однако я до сих пор пыхчу над этой головоломкой — над самой собой. Самый сложный паззл, что хранительницы подкидывают на пути людей.

— И откройте свои сердца, испейте из чаши лунного света, устремите все свои чистые помыслы… — Слова проповедника зажигают в глазах Лайлы страстный огонек. Хотелось бы и мне во что-нибудь верить так яро. Например, в себя.

— Серен Великодушная, правительница Мекролвских земель, избавительница от вороньего ига обязательно услышит вас. И тьма отступит. — И тут до меня доходит, что Лайла, похоже, ощущает мой тяжелый взгляд и резко оборачивается. Да, мне определенно нравится непонимание в очах начальницы.

— Она даже не осознает, в какой опасности находится сейчас.

Я прикусываю кончик языка до привычного металлического привкуса. Мне ни за что не хочется убивать Лайлу, что бы между нами не происходило. Уж точно не тогда, когда разноцветный свет, благодаря витражу на куполе, падает на ее смуглое личико. Каждая ее черта сверкает неподдельной искренностью и открытостью. Безусловно, мы с Другом можем оборвать все нити жестокого и изощренного кукловода. Нам хорошо заплатят, ведь за ее головой хватает охотников. Но какова цена отнятой жизни?

Я поднимаю взгляд на стеклянный купол. Искусные мастера превратили обычное стекло в произведение искусства где-то в семнадцатом веке нового летоисчисления. Пять сильнейших женщин эпох Сражений и Завоеваний нашли свое место здесь, буквально в небе.

Все они облачены в доспехи, кроме третьей. Серен одета в какой-то моряцкий костюм. Я не разбираюсь в морских, особенно в пиратских, делах. А что уж говорить об их нарядах… Я лишь знаю, что Серен удалось собрать великий флот и выдвинуться против Блэкроу — Темного завоевателя. Ее воины были плохи на суше, но на воде им не было равных. Хотя сама гордая повелительница морей нашла свой конец на земле.

Никому из этих девушек не удалось дождаться, когда корона опуститься на голову. Все погибли во время сражений, а потом кто-нибудь занимал их место на троне. Слишком злая и несправедливая шутка затейливой судьбы, но в мире сложно отыскать справедливость в чистом виде.

Девушки вытаскивали Бьюттерирайт на своих плечах из всех бед, а почему-то правили только мужчины. Хотя бунтовщиков и воинов среди них было тоже не мало. Тот же Бьюттер Первый появился в этих землях и смог организовать людей, сформировать гвардии и навести порядок в диких местах.

— Много людей погибло под колесницей его правосудия.

Я открываю рот, чтобы возразить Другу. Мне не нужны уроки истории. Уж точно не сейчас. Единственное, чего я желаю, — набить наши карманы настолько, чтобы они волочились за нами по земле, и уплыть на север. Однако чужое горячее дыхание над макушкой красноречиво намекает, что говорит со мной не Друг.

— И снова ты болтаешь вслух, милая пташка.

Теперь это точно он… Но я игнорирую Друга и жестко чеканю незнакомцу, не оборачиваясь:

— Вы слышали о рамках приличия? Нельзя подходить к девушке так близко, особенно в храме. И уже тем более сзади.

— Не мне одному неведомы хорошие манеры. Кто-то шепотом перебивал проповедь.

Я хмурюсь и сжимаю кулаки, чтобы не заехать по наглой морде ехидного незнакомца. Хотя даже и не знаю, как он выглядит. Но уже бесит!

— Ваши рассуждения мне близки, — его голос уходит в хрипловатый баритон, и некая неловкость скользит шелком по коже, покрытой мурашками. Он звучит чертовски приятно. Интересно, он такой же красавчик? Желание взглянуть на него рвет кошачьими коготками все изнутри, но я продолжаю держаться.

— Очень рада за вас. — Я делаю вид, что пытаюсь сосредоточиться на том, что рассказывает проповедник. — Но давайте закончим этот разговор. Отойдите подальше и не очерняйте мою репутацию. Может, у меня есть супруг-ревнивец.

— Неужели? — Незнакомец шагает вперед и встает рядом со мной. Я краем глаза скольжу по его силуэту. Он высокий. Я едва ли достаю до его по-военному выправленных плеч. Скулы острые, и под ними пролегают тени. В серых глазах вспыхивают стальные молнии, а черные волосы небрежно взъерошены, словно он долго скакал на лошади до храма.

От его камзола, цвета вороного пера и расшитого серебряными узорами, пахнет ирисками и терпкими нотками вина.

— Почему-то я не вижу на вас кольца.

Я прячу руки за спину. Какой наблюдательный! Или же я привыкла, что все вокруг растяпы и не видят дальше своего носа? Наши предплечья соприкасаются, и я вздрагиваю, словно меня ударяют по локтю, рука немеет. Поджимаю строго губы, как проповедь наконец-то заканчивается.

Без каких-либо прощаний тороплюсь уйти. Ноги совсем ватные и будто отказываются передвигаться: прирастают к полу, запуская глубоко корни. Вдоль позвоночника течет холодный потом, а внутри вскипает желание вернуться к незнакомцу и продолжить разговор. Щипаю себя за щеку, возвращая здравомыслие.

— Заглянем в Притон Гончих? — Друг предпринимает попытку отвлечь меня, и это срабатывает. Нам нужны деньги, и мы берем новый заказ каждый раз, как только разделываемся с предыдущим.

— Я думала, что ты устал после вчерашнего.

— Я скорее устал от того тучного проповедника, нежели от вчерашней погони.

Мне не удается сдержать резкой ухмылки. Новая игра начинается.

Притон Гончих прячется в самом злачном закоулке Бьюттерирайта, а точнее его присутствие нагоняет мрак и заставляет людей обходить эту улочку стороной.

Я предусмотрительно надеваю маску с клювом стервятника и накидываю плащ черной стороной на плечи, затолкав юбку за пазуху. За нами могли устроить слежку при приближении к берлоге отпетых бандитов. Мы с Другом никогда не были последними дураками, и понимаем, что за раскрытие личности мелкого, но ловкого, воришки определенные люди отвалили бы приличный мешочек монет. По крайней мере, меня в этом яро убеждает Друг, но мне не особо верится в такую чепуху. Если какие-то толстосумы и захотели бы видеть Стервятника на блюдечке с серебряной каймой — нам бы уже давно не сносить головы. К тому же немногие, по моим подозрениям, понимают, что Стервятник — девушка. Природа не одарила меня пышными формами, а костюм Стервятника помогает мне походить на мальчишку. Грудь особо не выделяется, но на всякий случай я все равно пользуюсь утяжкой, чтобы поддерживать миф о мальчонке из детского дома, который зарабатывает тем, что отбирает самые смачные заказы у более закаленных коллег по ремеслу (если мордобой и воровство можно назвать таковым).

Влажная галька неприятно липнет к подошве начищенных длинных сапог. Я стискиваю зубы, представляя, как буду снова выковыривать камешки из зазубрин на подошве.

— Перстень, — напоминает Друг. — Или мальчишка лишился особого расположения Лайлы?

— Завались. — Я натягиваю перстень поверх кожаной перчатки. Кольцо с черным камнем, который рассекает кривая серая линия — из-за чего он немного напоминает кошачий глаз —, туго идет. Но я не собираюсь снимать перчатки — хоть какую-то преграду между мной и этими троглодитами из шайки Лайлы. Когда-то мы с Другом позволили ей жить, и теперь женщина — наша должница до гроба.

Обветшалые двери распахиваются с невиданной силой, Друг всегда бьет четко. Дверца ударяется об кирпичную стену так сильно, что чуть не слетает с петель.

— Стервятник, тебя скоро заставят сменить все двери.

 Мэди, приятная блондинка за стойкой на входе, складывает руки с аккуратными ноготками в замок и облокачивается на свой столик, в попытке хоть немного приблизиться к знаменитому Стервятнику.

Я молча наклоняю голову, уставившись пустыми и темными глазницами на девушку. Порой мне хочется с ней поговорить по душам, потому что она всегда добра и мила. Рядом с ней невольно появляется ощущение безопасности, поддержки и принятия. Но голос может выдать нас с Другом с потрохами. Мужчин, даже юных и хилых, боятся больше, чем женщин.

— Все молчишь, — разочарованно вздыхает Мэди. — Иди, тебя нет смысла записывать. Бери лучшее.

Блондинка кивает в сторону доски, усеянной множеством бумажек, некоторые из которых измяты или же вообще пожелтели от старости. Я кланяюсь так благородно, как только могу.

— Как же сильно ей хочется о ком-то заботиться. Сиротка — идеальный вариант, — театрально зевает Друг. — Скукота.

Я сжимаю кулаки до боли в пальце, который закован в стальную тюрьму перстня. Иногда выходки «соседа» по разуму выводят меня из себя, но я привыкла отпускать подобные ситуации. Нужно лишь глубоко вдохнуть и досчитать до трех, пяти или десяти… успокоение в конце концов приходит.

Наш жадный взгляд мечется по доске с заказами, пропуская те, что уже висят здесь полгода, а то и год. Никому не хочется устраивать слежку за женой какого-то фермера за копейки, или ловить молоденького мужа обеспеченной старушки на измене. Копаться в чужом грязном белье (особенно нижнем) — унизительное занятие. Никто даже за большие деньги не возьмется за подобное. Уж точно не Стервятник.

— Это нам подходит, — объявляет Друг. — Не знаю, кого этот чудила собрался обокрасть, но работенка явно того стоит.

Я и сама уже несколько минут пялюсь на один очень краткий, но заманчивый заказ. Заказчик немногословен: выкрасть папку документов из частного дома, а сумма будет равна той, которую запросит исполнитель сея действа. Всем бы обладать такой ясностью ума и пониманием, чего тебе на самом деле нужно. Мы с Другом терпеть не можем долгие и пламенные речи. Зачем говорить десять слов, если все можно описать в двух? Одна из причин, по которой мы не любим проповеди в храмах.

Если этот человек не оборванец, решивший поиграть с большими дядями, то мы сорвем большой куш. И никого не нужно убивать — просто сказка.

Не успеваем сорвать бумажку, как нас накрывает огромная тень. Я сразу же догадываюсь, кто это.

—        Горошек, — высказывает Друг мое предположение. Да, Горошек — единственный, кто до сих пор нас задирает в Притоне Гончих. Зависть ли это положению Стервятника? Или его тупоумие? Я считаю, что и то, и то. Однако, однажды этот паренек выполнил один из тяжелейших заказов — сорвал поставку зеленого горошка из восточных земель, помог мекролвскому дельцу занять эту нишу — чем и заслужил свое забавное прозвище.

— Стервятник, ты не торопись, — громила перекрывает нам путь для отхода, заслонив проход к выходу своим тучным телом, из-за которого обеспокоенно выглядывает Мэди. — Ты уже всех изрядно достал. Забираешь самые жирные куски, а ребяткам оставляешь одни крохи.

Кажется, никто не брал этот заказ, ожидая, когда именно Стервятник за него возьмется и Горошек сможет снова устроить с нами перепалку!

—        Чего, язык проглотил? — Лысая макушка сверкает в свете свечей, когда мужчина наклоняется к нам. От него разит перегаром, из чего мне удается сделать вывод, что завалить здоровяка будет проще простого.

— Или хахаль твоей мамашки отрезал тебе его перед тем, как отослать в дом сироток?

Друг ударяет первым левой рукой. Удар точен. У него получается за один раз сломать нос-картошкой и оставить глубокую царапину перстнем.

Друг никому не позволяет оскорблять нас.

Горошек со стоном хватается за нос, еле устояв на ногах. Кровь стекает по ладоням и предплечьям. Я трясу ушибленной рукой, стряхивая алые капли. Пусть у Друга и есть контроль над этой частью тела, но боль чувствую именно я.

— Позволь мне быть ведущим сегодня. — Друг не просит, а приказывает. Я решаю уступить ему сегодня без лишних пререканий. На драку с утра я не рассчитывала.

Горошек с нечеловеческим ревом вновь несется на нас. От тяжелого кулака громилы мне удается увернуться, после чего я ловко запрыгиваю на стол, скинув плащ. Друг хвалит мою осторожность, не хватало еще запутаться в куске ткани и упасть в ноги Горошка. Такого унижения образ Стервятника не пережил бы.

Глаза мужчины сверкают, как две чеканные монеты, на окровавленном поросячьем лице. Он смотрит на нас снизу-вверх, пока мы возвышаемся на круглом деревянном столе. Я, не растерявшись, нарушаю свое обещание и пинаю Горошка по лицу, пройдя грязной подошвой по небритой щеке. Но громила не падает, и хватает меня за вторую ногу, сбросив на пол, который напоминает одну сплошную грязную лужу.

— Сосунок, — Горошек ненавистно сплевывает кровь возле моей головы. — Вертлявый, собака, но уж больно хиленький. И за что Лайла так полюбила тебя? Синдром неудавшейся мамочки?

 Мужчина пинает меня в живот, когда я предпринимаю попытку подняться на ноги. А затем еще раз. Еще. И еще.

Я дрожу от злости и беспомощности. Нужно было позволить Другу взять ситуацию полностью в свои руки.

— Черт бы его побрал, — ругается Друг. — Только попробуй пискнуть и выдать нас.

Я скриплю зубами, сдерживая стон после нового удара. Мне кажется, что внутри живота что-то лопается, и я отчаянно ползу в сторону, спиной вперед, пока не упираюсь ей в стул. Я поднимаюсь так быстро, как только могу, вцепившись в треклятый стул — единственную опору. А затем, когда Горошек подходит к нам угрожающе близко, обрушиваю мебель бандиту на голову из всех оставшихся сил. В этот раз громила шатается и падает спиной в грязь.

Друг берет левой рукой стакан с каким-то дешевым пойлом с соседнего стола, а я веду нас к Горошку и сажусь тому на грудь.

— Сначала обеззаразим, — урчит Друг, и выливает алкоголь на лицо мужчины, а затем замахивается, чтобы разбить стакан тому об голову.

— Угомонись, — мужской голос останавливает его. — Я записал заказ на твой счет.

— Повезло, — Друг выпускает стакан из рук и тот разбивается возле уха Горошка. — В следующий раз бармен не заступится за него.

Я киваю. Бармен — хранитель Притона Гончих, и его слово всегда было решающим в любом конфликте. Только новенького бармена я вижу впервые, когда на негнущихся ногах подхожу к барной стойке.

— Налить чего-нибудь? — голос мужчины сиплый, прокуренный. Короткие волосы настолько бесцветные, что кажется он вовсе лысый, а глаза напоминают два острых кинжала. — Если что, я Ксандр, — он протягивает мне салфетку, видимо, для того, чтобы стереть кровь с перчаток. Но я лишь прыскаю от такого благородства, внаглую разглядывая нового бармена. Сегодня прям день знакомств с мужчинами, что лезут не в свое дело.

Внешность у Ксандра примечательна: один шрам рассекает бровь, а второй пухлую нижнюю губу, черты лица точеные, практически аристократические. Зря Лайла его наняла. Его легко опознать.

К сожалению или к счастью, я не могу с ним заговорить, поэтому разворачиваюсь и элегантно машу плащом, направившись к выходу, у которого стоит заплаканная Мэди.

Двор, обнесенный высоким забором из темно-багрового кирпича, едва освещен уличными газовыми фонарями. Не свет здесь ожидают с распростертыми объятиями, а — мрак. Огромная территория весьма озадачила нас с Другом: нам пришлось блуждать вокруг цели около недели, пока мы не узнали, как пробраться в частные владения незамеченными. Проникнуть-то нам удалось. Но и тут возникла проблема: черный вход ведет в столовую, а за столом гордо восседает владелец дома и ценных документов. Он со скучающим видом и некой леностью перебирает расшитые золотистыми нитями столовые салфетки. Каждую первую хозяин жуткого домишки отбрасывает на пол. Я сразу же узнаю в мужчине того самого незнакомца из храма, и стук сердца отдается в глотке. Впервые моей целью становится тот, кого я раньше встречала.

Я призадумываюсь, сидя за сараем, о том, что такого может быть в этих бумажках, и почему за них готовы отвалить целую гору денег? По договору я никогда не лезу своим носом слишком глубоко в чужие дела, если того не требуют. Однако в этот раз любопытство бьет через край.

—        Ставлю на компромат, — с ехидством рассуждает Друг. — Наш клиент замарал ручонки, и теперь этот маньяк держит его за…

—        Фу, — кривлюсь я. — Не продолжай.

—        Замаравшись один раз — не отмоешься никогда, — гулом внутри раздается голос. — Забираться придется со второго этажа.

Я зажмуриваюсь, облизывая и без того влажные губы. Под маской тяжело дышать, и пот стекает по лицу, руки тоже стремительно покрываются испариной от мыслей о высоте. В мире не так много вещей, от которых у меня трясутся поджилки. Свои слабости я привыкла не принимать, а ругать, вытравливать. Если ничто не бросает тебя в дрожь, то тебя ни за что не сломить. Но этот дом… потолки в нем жуть какие высокие, а, соответственно, и само здание намного выше обывательских домов.

«— Каков же позер» — возмущаюсь про себя, выглядывая из-за угла сарая.

—        Когда-нибудь ты спокойно выпрыгнешь из гнезда, и страх растворится в резвых потоках ветра, — голос Друга действует необычайно умиротворяюще. Мои щеки загораются, и я чувствую себя несмышленым ребенком рядом с ним.

—        Я уже давно не птенец, — пристыженно лепечу.

—        Но еще и не орел, — парирует Друг, и его слова будто затягивают меня в омут склизких воспоминаний о детстве в королевском интернате. У молоденьких воспитанниц были два пути в жизни: стать настоящей леди или уйти в одну из сфер науки, послужить во славу государства. Но вот у мальчишек было открыто гораздо больше дорог. Мы же с Другом прорубили собственную уникальную дорожку. Друг частенько шептал мне перед сном, что все, чему меня учат воспитатели не для меня. Он был уверен в том, что меня ждет величие.

Однако я свернула не на ту дорожку. Как кричал на меня старший воспитатель после третьего побега! Другие дети смеялись и шептались за спиной, что я лишь позорю короля, который дал нам кров над головой.

И все же… четвертый побег вышел на славу. Нам с Другом даже удалось подпалить храм Клементины. Такого зрелища ни одна из воспитательниц до того не видела.

—        Есть идеи? — Знакомый голос вырывает меня из раздумий.

—        Мы упадем.

—        Пока ты со мной — ты никогда не упадешь.

Должен быть другой выход, только нужно подумать секундой дольше. Что если мы подождем, когда владелец документов закончит пытать тряпичные салфетки?

«— Нет, — отвечаю сама себе. — Он вполне себе может подняться в кабинет, чтобы поработать перед сном». А там, по словам заказчика, и находится цель. Нужная комната расположена в конце коридора слева, если планировка была правильна, и заказчик ничего не перепутал. «— Из кабинета, — вспоминаю все, что он нам сказал. — Есть выход на балкон, с которого можно наблюдать за задним двором».

Я выглядываю за угол и вижу балкон с вензелями в тени. На него едва попадает свет дворовых фонарей.

—        Слепая зона, — размышляет Друг вслух. — Из окон точно не увидать.

—        Йанзиклф бы его побрал. — Я глубоко вдыхаю, набираясь смелости. — Пока не взглянешь в пустые глазницы монстра, то не сможешь одолеть его?

—        Совершенно верно, — одобрительно говорит Друг, и его поддержка придает мне чуточку сил. Я медленно выбираюсь из укрытия, идя вдоль стенки сарая. От стены пахнет свежей краской, и я молюсь про себя, чтобы на плаще не осталось следов.

Затем мы перебегаем к стене дома, словно рысь, выслеживающая добычу. Сердце стучится об ребра от волнения. Хочется шикнуть, чтобы оно успокоилось, но ему ведь не прикажешь. Задрав голову вверх, я приподнимаю маску, дабы лучше разглядеть обстановку.

—        Нам не забраться без специального снаряжения. — Я опускаю взгляд и натыкаюсь на деревянную лестницу, которую, похоже, использовали при покраске сарая. –—Так даже лучше.

Друг хранит молчание. В моменты, когда мне необходима полная концентрация и я обращаюсь в Стервятника, он предпочитает не отвлекать меня, пока не понадобится его помощь. Любое вмешательство может привести к ошибке, а там, следом вагоном тянутся непоправимые последствия. Мне и так трудно дается сосредотачивать внимание на долгое время. Во время проживания в королевском интернате за меня все учил Друг. Память у того была феноменальная. Так что, несмотря на ужасающее поведение, оценки у меня были на высоте. Возле доски он вовремя нашептывал мне ответы.

Установить лестницу не составляет особого труда, поэтому мы довольно быстро оказываемся на балконе с мраморным полом. Я воровато заглядываю в стеклянную дверь. В помещении горит слабый свет от настенных ламп, и ни единой души. Значит, хозяин дома входит в круг элиты, кому подвели электричество после Сухой Войны. Сердцебиение постепенно успокаивается, когда высота оказывается позади. Остаются лишь стальное спокойствие и знание того, зачем мы здесь.

Друг медленно приоткрывает дверь, которая, к нашему счастью, не скрипит. Нам не нужно много пространства, чтобы пролезть. Иногда Друг шутит, что когда-нибудь Горошек сможет смять меня как бумажный листок. Ага, только он забывает, что делит со мной одно тело.

Я прислушиваюсь, затаив дыхание. Никаких шагов и разговоров не доносится с ближайших помещений. Дом погружен в мертвую тишину, от которой даже у меня идут мурашки. Затем я аккуратно ступаю на паркет, и снова ни единого звука. Кажется, хозяин этой обители привел каждую мелочь в старом особняке в полный порядок.

—        Сколько барахла, — голос Друга разбивает хрустальную тишину, и я благодарна ему за то, что он напоминает, что я не одна. Кто-то стоит рядом против целого мира.

Я придирчиво изучаю обстановку. Шкафы с открытыми полками из красного дерева, заваленные книгами разного цвета и размера, стоят у каждой стены, кроме одной. На багровом фоне висят две головы: затравленным взглядом глядят волк и олень. От этой сцены ужас мокрой и заплесневелой веревкой скручивает нутро. Я нервно сглатываю, ощущая, как в горле до противного резко пересыхает. Что вообще за человек здесь живет?

—        Ни за что бы не поверил, что он грезит о возвращении клана Воителей и Волков, — шепчет Друг, словно его мог кто-то еще услышать, или… ему тоже не по себе?

Я мотаю головой, прогоняя тревогу. Мы не в музей пришли, а по делу.

—        Есть какие-нибудь мысли? — Интересуюсь через несколько минут, как начинаю ощупывать книги в поисках какого-нибудь тайника. В кабинете нет сейфа, и ничего такого, куда можно было бы спрятать то, что способно разрушить чью-то жизнь. Я уже начинаю сомневаться в том, что бумаги находятся именно здесь. Не был же таинственный незнакомец таким дураком, что разболтал заказчику, где хранит главный рычаг давления?

Если его не бояться настолько, что ему нечего скрывать.

—        Осмотри ящики, — командует голос внутри. — Ничего не найдем – уйдем. И скажем этому олуху, что дал ложную наводку.

—        И потребуем несколько сотен сверху, — соглашаюсь и двигаюсь к столу.

—        Умница.

Начало положено с нижнего ящика, который легко подается, но там нет папки, подходящей под описание. В красный окрашена нужная папка, а мы, словно быки, разъяренно ищем ее.

Во втором ящике снова ничего, а в третьем и вовсе истории болезней. Не лучшее чтиво на вечер.

Скоро ящики на одной стороне заканчиваются, и мы переходим к другой, снова начав снизу. В одном из них нам удается обнаружить какие-то счета и контракты, а в следующем — блокноты в кожаном переплете. Я прыскаю. Неужели он ведет мемуары? И о чем же он интересно пишет? О том, как доставать преступниц под масками невинных девиц в храмах?

Левой рукой Друг залезает под стол. Он надеется нащупать там тайник, но рука натыкается на закрепленный топор.

—        А с ним шутки плохи.

Похоже, Друга забавит находка, но я все больше впадаю в некое подобие уныния. Мне хочется поскорее разделаться с этим заказом и наконец-то сбежать из Бьюттерирайта в Мекролв, где мы могли бы начать новую жизнь, где мы могли бы дышать по собственному желанию, а не по указке короля.

Я тяну последний верхний ящик. Однако он не спешит открываться.

—        Кажется, нашли.

Я непроизвольно улыбаюсь. Облегченный вздох срывается с уст, и я дергаю ящик со всей силы.

Свет в бра резко тухнет, а внизу звенят колокольчики тревоги.

—        Руби!

От крика Друга у меня чуть не лопаются перепонки изнутри. Левая рука срывает топор со слабого крепления, и я перехватываю рукоятку. Мы наносим первый удар, но на лакированной поверхности остается лишь царапина.

—        Сильнее.

Следующий удар рубит дерево, но топор застревает, и мне приходится упереться ногой в стол, а Другу приложить все усилия, чтобы вытащить его. В конце концов, у нас получается. Нам не нужно лишних слов при работе вместе — в критических ситуациях мы становимся одним целым.

Обрушиваем еще несколько мощных ударов, чтобы разрубить место над ящиком до конца. Друг кидает топор в сторону. Я залезаю рукой в щепки.

—        Что за…

Я вытаскиваю белоснежный револьвер. Оружие выглядит великолепно: курок и спусковой крючок сделаны из чистого золота, а остальная часть усеяна драгоценными камнями разного цвета, которые в конечном итоге складываются в один узор — розы и стебли.

Работа настоящего мастера. Но мы пришли не за этим.

Тот вечер я еще долго буду проклинать в ночных кошмарах.

Разочарование достигает своего апогея. Кажется, оно может целым океаном выплеснуться за края и без того маленькой чаши терпения, и затопить все вокруг. Однако, утопиться в нем и опустить руки — непозволительная роскошь для нас с Другом.

—        Мы хотя бы можем выручить за него немного.

 Стоило ожидать, что он скажет именно это.

—        Да кто его купит, — бросаю я, и выпрямляюсь, чтобы двинуться в сторону балкона. Времени мало, скоро сюда завалится куча стражников. Отчего-то я сомневаюсь, что хозяин дома сам кинется проверять обстановку наверху.

Здравый смысл должен подсказать ему, что на такой дом может напасть только группа людей.

«— Да, здравый смысл, — повторяю про себя. — Отсутствующий у нас».

—        Он очень важен для меня.

И тут я замираю на месте. Щеки словно обдает ветром, состоящим из тысячи острых льдинок, когда до ушей доносится столь умиротворенный и знакомый голос.

Свет вновь зажигается.

—        Задери подбородок, девочка, — Друг звучит уверенно и грозно. Я готова биться об заклад, если бы хозяин дома услышал моего извечного товарища, то кровь застыла в его жилах, а все нутро свернулось маленьким котенком и жалобно запищало. — Он не должен увидеть твой страх.

Да, мой страх. Потому что Друг никогда не боится. И я слушаюсь его.

—        Позволишь? — Незнакомец протягивает руку, дружелюбно наклонив голову, так что темные локоны падают и прикрывают один глаз. Данный жест, похоже, должен обозначить его благие намерения, но это, скорее, походит на покорность перед диким зверем, который может в любой момент разорвать тебя на части. Он не выглядит человеком, которого легко напугать. Наоборот, он — тот, кто всех запугивает и держит ниточки чужих жизней в своих руках.

—        Молодец, — холодно хвалит Друг. — Не опускай револьвер.

Взгляд на секунду падает на оружие в руках, а затем возвращается к мужчине в льняном домашнем костюме. Намек понят: хозяин дома боится за судьбу своей игрушки.

—        Он тебе так дорог? Выглядишь намного лучше, чем в храме. Мы следили за тобой. Выспался?

 Я пытаюсь придать своему голосу безразличие, хотя под кожей пробегает дрожь. Раскусит ли он ложь?

—        Умница, — голос Друга разливается теплом внутри. — Заболтай его.

—        Сочту за комплимент, — он не опускает руку, и я принимаю это за знак, что он не намерен сдаваться в попытке вернуть револьвер. — Полагаю, что под маской прячется чудное личико, — елейно произносит он, и Друг словно когтями скребется изнутри. Незнакомец выбрал неправильную тактику. Нас не пронять славными словечками.

—        Сочту за комплимент, — парирую я, сделав маленький шажок назад. Если шагну еще пару раз, то мы окажемся на свободе.

—        Не думаю, что ты глупая девочка.

Мужчина нечеловечески резко выпрямляется и делает такой же маленький шаг, как и я, только вперед, все так же не опуская протянутую руку.

—        Не устала рука? — Нервно интересуюсь. — Или взял мастер-класс у попрошаек на улицах чуть ниже твоей?

—        Тебе лучше знать, — он отбивает словесную атаку. Клокочущий гнев Друга растекается где-то в районе живота, а в висках стучит.

—        Он добьется своего, и мы его застрелим, — хищно поет голос в голове.

—        Нет.

Я делаю еще шаг, и хозяин дома повторяет за мной.

—        Ты можешь подтолкнуть револьвер ко мне, а затем, — он опускает руку, и я удивляюсь тому, какая усталость и некая беспомощность отражается на его бледном лице. Мы живем не в самом холодном районе, более того, солнце часто здесь хозяйничает, но он, похоже, избегает света, как огня. — Уйти с миром.

—        Звучит, как приглашение в гроб.

—        Давай!

Я чуть не роняю револьвер, когда Друг буквально вскрикивает в моей голове, и бросаюсь на балкон.

—        Лестницы нет!

Я уже и сама успеваю заметить пропажу лестницы, поэтому перекидываю одну ногу через перила, и торможу. Почему-то мне не хочется забирать револьвер. Сердце жалостливо сжимается, стоило мне мельком вспомнить в какой- то степени загнанный взгляд незнакомца, когда он увидел оружие в воровских руках. Он явно многое значит для него, и я решаю оставить оружие здесь, но не без небольшого представления.

—        Подожди, — как можно тише обращаюсь к Другу, после чего поднимаю руку с белым револьвером и машу им красавцу.

Но выстрел погружает нас в липкую тьму.

***

Не забудь подписаться на автора, потому что дальше будет горячо. А еще, к слову, отзывы очень мотивируют выкладывать больше глав. ;)