Вопреки, или Ты меня не купишь

От автора

В каждой книге о любви есть капелька волшебства.

Действие этого романа происходит в альтернативном современном мире, и доказательств происходящему нет, герои и события выдуманы, совпадения случайны.

Будем плакать, дрожать, влюбляться и… писать автору отзывы. Желательно побольше-побольше :)

Всегда рада вашему внимаю, заранее спасибо за поддержку новой истории плюшками для Муза: лайками, репостами, наградами.

Дисклеймер
Роман является художественным вымыслом и предназначен для взрослой аудитории 18+. В нём могут присутствовать сцены насилия, смерти, элементы психологического давления, употребления алкоголя, курения, нецензурная брань, откровенные сцены интимного характера, а также описания жестоких и мрачных событий. Все персонажи, события и миры вымышлены, любое совпадение с реальными людьми или происшествиями случайно.
---

Есения

— Эни, не смотри так! — фыркнула мама.

Вместо того, чтобы обнять меня и сказать что-то ласковое или утешительное, она замерла у ростового зеркала проверить свою идеальную прическу.

Мама беззаботно улыбнулась, слегка приподняла ухоженными пальцами светлые прямые волосы и расправила шелковистые пряди на плечах. Любовно, нежно. Тяжелые серьги поблескивали в зеркале, ослепляя, и мне вновь захотелось отвернуться.

Я ее в тот миг ненавидела. Так сильно, что кровь мчала по венам бурным потоком и, с болью ударяясь в виски, почти оглушала.

— Я тебе лично ничего не сделала, что ты вот так… относишься, — для вида возмутилась мама, хотя не думаю, что ее волновало мое мнение. — Не осуждай. Ты ведь ничего не знаешь и не понимаешь, зайка. Хватит смотреть на меня, как на врага. Не молчи, Эн. Я как лучше хочу, очень стараюсь ради тебя.

Вот бы рассмеяться ей в лицо. Зайка? Ради меня старается? Правда?

— Кажется, ты перестаралась, — тихо выпустили губы.

— И папа тоже все для тебя делает, знаешь ведь, — пропустив мою фразу, добавила мама. Или добила.

Захотелось крикнуть во всю горлянку. А еще лучше — сбежать из этого дурдома.

Но я стояла, как послушный солдат на службе. Стояла и смотрела на свое бледное отражение, не позволяя слезам сорваться с ресниц. Если испорчу свадебный макияж, мама с ума сойдет и меня сведет. Пусть лучше причитает и делает вид, что ей не все равно.

Иногда казалось, что она мне неродная. Все важные события, все теплые воспоминания и яркие эмоции у меня связаны только с отцом.

Были.

Потому что теперь он меня предал. А если точнее — продал. Не отступил от задуманного, не отказался от договорного брака, не сделал возможное и невозможное, чтобы спасти дочь от этого постыдного ига. Бросил голодному псу на растерзание. Ради бизнеса, авторитета и чужой империи...

Вы спросите, как в век высоких технологий, модных приговоров, сексуальной революции, скоростного интернета, соцсетей и космических прорывов могло такое случиться? Элементарно. Нужно было всего-то сделать ставку на рискованный проект, когда компания едва стоит на ногах. И прогореть.

— Эн, хватит дуться! — неискренне вскрикнула мама.

Она красовалась и крутилась около зеркала, будто сама невеста. Зато загораживала половину моего отражения, в этом я могла даже выразить ей благодарность — смотреть на себя было противно.

— Как ребенок обижаешься, — хмыкнула она.

Кремовое платье, что маме шили на заказ, замечательно подчеркивало подтянутые формы, упругие ягодицы, прятало сильные бедра, но открывало угловатые колени и тонкие голени. Высокий каблук делал ее выше, стройнее. На шее и ушах сверкали бриллианты в оправе из белого золота — папа не пожалел роскоши ради моей свадьбы, любая бы девушка позавидовала, а мне все осточертело.

Будто счастье можно найти только в отблесках дорогих камней и количестве нулей на счету. Неправда! Счастье кроется в других вещах, более хрупких, нежных и недостижимых.

Иллюзорных...

— Все в порядке, — с трудом ответила я. Хотелось, чтобы мама просто отстала. — Не причитай, пожалуйста.

— Да я вообще молчу! — вырвалось из ее рта, и я неосознанно зажмурилась.

Никак не могу забыть, что видела несколько недель назад, до краха папиного бизнеса, вот и не получается простить матери. Смотрю на самого родного человека, который меня выпустил на свет, кормил из ложечки, памперсы менял, в сад водил, и горько во рту.

Как она могла? Как? Я не понимаю...

Корсет дорогущего изысканного платья от Завьялова невыносимо сжимал, выдавливая воздух их легких. Грудь ныла в тесноте тканевой клетки, и я белела от слабости, задыхалась. Но больше не от одежды, а от страха. Мерзкого страха, что будто железными когтями царапал спину.

Кем я буду завтра? Кем стану сегодня ночью? Шлюхой богача? Игрушкой толстосума? Как заиграет мой позор в лентах новостей...

— Да ты будешь в богатстве купаться, не бледней, Эн, — продолжала мама. На ее лице была такая обиженная мина, будто она крутую тачку мне подарила, а я не оценила щедрый жест — носом кручу, привереда. — Эн? Ну разве ты не понимаешь, что семьи нашего уровня никогда не выигрывают куш в любви? Зато у нас другие преимущества, Эн.

Только она сокращает мое имя до неузнаваемости, и звучит оно слишком на западный манер, будто я — заморская принцесса, а не русская девушка, названная в честь бабушки.

Да и о каких, к черту, преимуществах мама говорит?

И это «не выигрывают куш в любви» — удар пяткой в живот. Будто в любовь играть нужно! Захотелось матюкнуться маме в лицо, чтоб отстала. Я даже губу закусила, душа в себе ярость, — хотя на меня это совсем не похоже. Только Андрэ имел право выводить меня из себя, потому что вызывал однозначно положительные эмоции и заставлял смеяться до слез.

— Мне не нужны роскошь и лоск, — все-таки вырвалось. Губы защекотало, щеки стали горячими, глаза налились влагой.

Я выдержала мамин злой взгляд, не шелохнулась, хотя по коже табуном помчались мурашки. Сейчас ударит. Ударит же! Было ведь не раз, пока отец не узнал, что она руки протягивает. Наказал ее тогда, лишив свободных средств на месяц. Это и правда помогло: больше она не смела по щекам меня хлестать.

Маму в отражении аж перекосило. Зря я лишнее брякнула, нужно было промолчать.

— А что, тебе любовь нужна? — фыркнув, мама потерла тыльной стороной ладони нос. Тот у нее красивый, ровный, подправленный в клинике, избавлен от малейших дефектов и родинок.

Я бросила взгляд на себя — пугало писанное, в изысканных шмотках, но блеклое, на поганку смахивающее. Веснушки спрятались под тоналкой, отчего я казалась восковой фигуркой на подставке. Без косметики я будто в чан с корицей свалилась, вся в пятнышки. Веснушек ни у папы, ни у мамы нет. Откуда они только взялись? Бабуля по маминой линии наградила? Уже не помню, какой она была, ее не стало — я еще в садик ходила, а на старых черно-белых фото не сильно заметно детали. У второй бабушки кожа бледная… была. Как и у ее сына, моего отца.

Удалять природные пятнышки чисткой, по совету мамы, я отказалась. Мне мои недостатки не мешают жить, в отличие от некоторых, которые продолжают пилить-пилить-пилить, что я — лишь дорогой товар и должна быть совершенством.

Чтобы в итоге лечь под нелюбимого?

Ну ладно, мне-то понятно почему неприятно.

Но на кой я сдалась богачу? Мало что ли в нашем мире желающих быстро и легко озолотиться, более утонченных, стройных красоток? Нет, меня подавай. У него других вариантов не было? Слабо верится. Лучше б я прыщавой и косой уродиной родилась, спокойно жила бы себе и горя не знала. Хотя мой будущий муж меня вживую даже не видел! Ну что там по фото можно разобрать? Будь я хоть единственным страшилищем на земле, ничего бы не изменилось. Олигарх именно меня хотел почему-то, запросил медицинское заключение, что я ничем не болею, и сразу дал согласие на брак. Чудик какой-то…

— Чувства и страсть в семейном благополучии не главное, — противно защебетала мама, не обращая внимания на то, что я мотаю головой и отмахиваюсь, умоляя прекратить этот разговор. Снова и снова. Не слышит.

— Да хватит! — вылетела злость через зубы. — Я уже дала согласие, прекрати, прошу тебя...

— Со временем привыкнешь к мужу. — Тщетно. Мама будто оглохла. Она всегда все делала по-своему. — В будущем прихоти мужа не будут казаться чем-то ужасным и противным. Первое время будешь думать, что жизнь разделилась на «до» и «после», но позже, может, даже полюбишь его… Если он чуть лучше обезьяны, свыкнешься. И без глубоких взаимных чувств можно прекрасно наслаждаться жизнью.

Меня перекосило.

Видела я, как она умеет наслаждаться. До сих пор горько, и смотреть на лицо, что тогда опускалось над… Нет! Даже вспоминать тошно!

— Ты тоже привыкала? — процедила я, зло уставившись на маму. Убила б взглядом, если бы могла.

Рассказать отцу правду? Нет, не посмею — он слишком ее ценит и доверяет. Это уничтожит его, особенно сейчас.

Сбавив тон и опустив голову, я спросила:

— Ты любила папу хоть немного? Любишь?

Глядя в зеркало, я проследила, как изменилось положение тела мамы, спина натянулась струной, неприятно скривились подкаченные губы. Ухоженные пальцы скользнули по виску и, стерев выступившие капельки пота, забрались в копну гладких волос.

— Когда-нибудь ты меня поймешь, — с шумным выдохом ответила она и увела взгляд на дверь, будто боялась, что нас кто-то услышит.

— Это вряд ли.

Я устало выдохнула и посмотрела в окно, где солнце пышно распустило лучи по саду, просеяв их сквозь ветви и кроны.

Моя нежеланная свадьба скоро начнется, и старую жизнь придется отпустить, мечты закопать, а сердце раздавить в кулаке.

— Я тоже вышла замуж за незнакомого и не очень привлекательного мужчину, — вызверилась мама, говоря мне в спину. — Зато дедушка сколотил на этом браке состояние, которое твой отец бесталанно разбазарил.

— Я бы никогда... — хотелось многое сказать. Словно после правильных слов смогу не чувствовать себя продажной сукой.

Я выхожу замуж по договоренности ради самого важного человека в жизни — отца. Будто подобное оправдание поможет смириться с тем, что я набрасываю на шею петлю и согласна подчиниться чужому мужчине, которого не знаю. Я ведь должна спасти папину компанию. Должна?

Все-таки я не сдержалась, сказала:

— Я бы никогда не пошла замуж из-за денег, если бы не… — Слова будто прострелили грудь. Навылет. Меня сжало, руки взмокли, я немного отступила и вцепилась пальцами в комод у стены, боясь упасть.

— Но идешь. — Мама змеисто ухмыльнулась, от ее слов стало еще больней. Неужели она не понимает, чего мне стоит этот шаг?

— Ради семьи, — шепнула я, уронив голову на грудь. Как же фальшиво!

Отвернувшись от окна, я вцепилась в край комода, словно твердая поверхность не позволит упасть в бездну, в которую уже давно сорвалась.

Меня потряхивало, бросало в жар, как будто я пекусь на сковородке.

Краем глаза зацепившись за отражение в зеркале, с усилием улыбнулась себе, пересохшие губы неприятно растянуло.

Я справлюсь. Даже если всю жизнь придется притворяться прилежной женой. Справлюсь. Смогу.

— Ради папочки, ты хотела сказать. — Мама всегда умела кольнуть поглубже. Это еще не все, на что она способна. — Его слова для тебя всегда что-то значили. — Она цокнула языком и махнула ладошкой «пока», будто вот так небрежно простилась со мной навсегда. —  Меня же ты всегда держала на вытянутой руке. Или думаешь, я не замечала?

— Думаю, что ты знаешь истинные причины. — Мама на мою речь только покачала головой, а я все-таки договорила: — И правда нужно вспоминать об этом именно сейчас?

Я опустила руки по швам, сжала кулаки. Тонкая, воздушная ткань платья коснулась кожи, меня неприятно тряхнуло: даже платье выбрали за меня. Но не это главное: все тело в жутком ознобе от мучительного ожидания неизвестного.

— Не хочу, — почти ласково протянула мама, — чтобы ты страдала из-за его решений.

— Можно подумать, тебе не все равно, — огрызнулась я.

Как же противно от этой фальши.

Мама повела головой, пробормотала:

— Эн, ты справишься с этим. Ты же…

— Довольно. — Хотелось махнуть рукой на нее, запрещая говорить, но я не могла шевельнуться. Только слова вылетали дробью: — Я. Справлюсь. Ты верно говоришь.

Расправив дрожащими руками заломы на белой многослойной юбке, я на негнущихся ногах отошла от комода и снова замерла напротив зеркала во весь рост.

Кукла. Настоящая, бездушная, пластмассовая... дрянь.

Пальцы покалывало ручной вышивкой, дорогой чешский стеклярус и бисер нежно переливались от малейшего движения. При наклоне корпусом корсет сплющивал грудь, пошло выделяя полушария и едва не выталкивая из плена острые напряженные соски.

«Шлюха — дочь знаменитого Брагина, вышла замуж за баснословно богатого, но неизвестного общественности олигарха, чтобы спасти утопающий бизнес отца».

Именно так завтра напишут газеты. Именно так растопчут мою душу, замарают...

Не о такой судьбе я мечтала. Не о таком счастье грезила.

Но поздно метаться, когда уже вышел на эшафот.

Есения

— Мам, оставь меня в покое… Очень прошу.

— Моя дочь выходит замуж с лицом бледнее, чем у мертвеца. Не отстану. Да, я волнуюсь. И мне, представь, не все равно!

— Не представляю, — холодно произнесла я, едва сдержавшись от язвительного тона.

— Я бы никогда не предложила тебе такой брак.

— Хватит.

— Я бы лучше бизнес загубила. — Мама точно решила замучить меня нелепыми оправданиями. — И не подкладывала бы единственную дочь под незнакомого мужика, пусть и богатого.

Я покачала головой. Какое противное вранье. Хоть бы постыдилась.

И колкие слова сами выпорхнули изо рта:

— Ты это и сделала, когда трахнулась с главой холдинга — папиным конкурентом, и наш уютный мирок рухнул. Может, это ты слила ему важные документы? А?

Я редко бываю так жестока в словах, обычно умалчиваю негодование или обиды, но сегодня мне можно все, даже исполнить маленькую прихоть — побыть стервой.

Мама сдержала удар, не вздрогнула и не поморщилась, стояла возле моего плеча березкой и спокойно смотрела сквозь отражение.

А я ехидно продолжила, очень уж хотелось расправы:

— Или ты думала, что я по голому заду его не узнаю?

— Молчи… — мама на глазах преобразилась, сгорбилась, взгляд потемнел. — Эн, как ты могла такое подумать? Я ничего не сливала! — не сказала, а прошипела она.

Мама таращилась на меня сквозь зеркало, ее фарфоровое лицо покрылось алыми пятнами, а сжатые руки побелели.

— Я так тяжело тебя рожала, грудью кормила целый год, как примерная мать, сопли вытирала и ночами не спала, когда ты болела... Неблагодарная.

— Спасибо! — выплюнула я и прошипела: — Это не отменяет того, что ты изменяла мужу в его доме у него под носом с его конкурентом и врагом!

Нашла что сравнить!

Глупо психовать, но в тот момент, мой мир дробился на куски, и виновата во всем она!

И я не могла остановиться:

— Ты изменяла человеку, который дал тебе все. Не больно ты растекаешься благодарностью.

— Это другое, — мама помрачнела и осунулась. Но тут же вскинулась. — Все давал?! Не смеши! Да и нас с тобой, мои отношения с отцом не касаются.

— Вот как? Я, наверное, чужак с улицы! Для меня не другое! Это! Предательство! Твой муж — мой папа. Любимый и единственный. — Жутко хотелось влепить ей по лицу ладонью, чтобы запомнила, как больно она делает другим, осознала, как неправа… Но, чтобы не сорваться на совсем уж агрессию, я завела руку за спину.

Злость не поможет нашей семье. Я все равно изменить ничего не могу, мне придется выйти замуж.

— Эн, я не прошу понять, прошу… — мама впервые увела загнанный взгляд в сторону. — Прости, что ты видела это. Я не хотела...

— Я не прощу тебе измену, — сквозь зубы. Мне вдруг захотелось зашипеть змеей, но воспитание не дало выйти из себя — я намного сильнее всего этого. Поэтому договорила спокойно и ровно: — Никогда не прощу, но и напоминать не буду. И сдавать тебя не стану в надежде, что ты…

Я посмотрела ей в глаза, они сверкали, будто там притаились слезы. Никогда не видела, чтобы мама плакала.

У нас дома слезы бывали только по поводу радости, папа запрещал нытье и уныние.

— Обещаю, доча, — кивнула мама. — Обещаю. Никогда больше.

— Хватит обещаний, — просипела я, заломив пальцы. Они неприятно покалывали, словно перемерзли. — Просто попытайся.

Мама закусила губу и медленно хлопнула густыми ресницами. И почему я ей не поверила?

Руки от переживаний стали жутко холодными и влажными, дрожали безудержно. Соединив их в замок перед грудью, я тяжело выдохнула.

Вот бы улететь в Париж, спрятаться в любимой кафешке с чашечкой горячего имбирного чая, послушать, как щебечут французские птицы, как смешивается городской шум с постукиванием каблучков прохожих, как лирически смеется молодая и влюбленная девушка в легком платье, что спешит на первое свидание. Вот бы посмотреть ей вслед и умереть от зависти.

Мне придется закрыть сердце на замок, мечты сжечь и пепел развеять над Елисейскими полями.

Почему именно там? Не знаю. Наверное, греки лучше знали, где покоится счастье. Где нет болезней, нет страданий, нет забот. И там, где, как воспевают древние легенды, — вечная весна.

— Уходи к гостям, — через силу обратилась я к притихшей маме. — Я сама здесь справлюсь. Аня уже все сделала с макияжем и прической, сейчас вернется с фатой. Уходи. Прошу тебя. У-мо-ля-ю. Мне неприятно стоять с тобой рядом.

Мама болезненно поморщилась, а я не смогла остановиться. Будто скоростной поезд, катилась с откоса, прямо в любимый домик, угрожая его разрушить.

— Мне противно, что я согласилась папе помочь вот так — фактически предложив себя. Противно, но другого выхода нет. Мы останемся на улице, если я этого не сделаю. Твои брюлики, операции, дорогие шмотки, путешествия — все на кону. И не смей говорить, что тебе это не нужно!

— Эн, — мама повернулась ко мне, разорвав взгляд через зеркало, и я впервые увидела на ее лице сочувствие. — Я не уйду, потому что понимаю твое смятение. Я была такой же юной и неопытной, когда шла под венец. Мне тоже хотелось встретить принца, верить в любовь, а я вышла за твоего отца, — последнее она вымолвила загробно низко и бросила быстрый взгляд в окно. Вороватый такой, с надеждой. Словно солнечные лучи, что с утра неласково обжигали кожу, помогут ей искупить свой грех.

Я, не сдержавшись, прыснула. Можно подумать, ее в жены какой-то монстр взял.

— Не смеши! — ярость и обида сквозили из каждого моего слова и вздоха. Если бы не ее интрижка, может, все сложилось бы иначе. Пусть лучше заткнется, потому что я точно сорвусь. — Жених на пятнадцать лет меня старше! Папа же был твоим ровесником. Он был красивым и надежным, впрочем, это и сейчас не изменилось. И ты хочешь сказать, что я иду по твоему пути?

— Такая наивная, Эн, — мама потянулась, чтобы погладить меня по щеке, но я с брезгливостью отступила и повела плечом. — Все еще мечтаешь, витаешь в облаках, малышка моя. Ты ведь ничего о жизни не знаешь, и жаль, что я тебя не научила защищаться от ударов судьбы.

— Ты — научила? Чушь какая! Ты всегда занята только собой.

Мама вдруг стушевалась, сжала пальцы и опустила руки вдоль тела. Она хватала ртом воздух, явно желая высказаться, но я придержала ее ладонью.

— А еще, — пришлось длинно выдохнуть, чтобы озвучить остальное, — я будущего мужа не видела никогда! Только на фотографиях. — Что я пыталась доказать, не знаю, но мне хотелось высказаться. — Что за богач такой, которого мало кто видел в лицо? В соцсетях нашла несколько снимков: размытых и нечетких. Настоящий мистер Х.

— Все с ним нормально, — мама смахнула прядь светлых волос со лба и снова отвернулась к зеркалу. Выражение «сочувствующая мать» исчезло с ее лица, быстрее чем искры падающей звезды. — Немного отрешенный и мрачный. Помнишь, встречу в Париже, когда отец открывал филиал? — Ее губы выглядели идеально, но она все равно проверяла и поправляла края пальцем. — Ты еще тогда на выставку уехала с Андрэ. В тот день Волгин был на ужине. Ничего жуткого я в нем не заметила, весьма симпатичный мужчина, на свои тридцать пять не тянет, дала бы ему около двадцати восьми, не больше. Поджарый, крепкий, волосы такие, как стержень карандаша — темные, а руки… — мама задумалась, показала на себе, — будто канатами, венами оплетены по фактурным мускулам. О, точно. Смуглый, как молочная шоколадка. Нормальный мужчина, вот увидишь. Разве что огромный, как медведь, всё углы сбивал, даже стол с едой перевернул в ресторане, а еще немного грубоватый в общении. Хотя конкретный, говорит, что думает, не фильтрует речь. На дикаря неотесанного похож, будто из глубинки выбрался, внезапно окунувшись в миллиарды. Подозреваю, что ненасытный в сексе, потому что от одного его взгляда пробирало мурашками. — Мама выставила грудь напоказ, поправила кружевное белье, что выглядывало из декольте и подытожила: — Мужчина и должен быть чуть красивее животного, главное, чтобы за ним, как за каменной стеной...

Хороша поддержка, затошнило что-то.

Упоминание об интиме сжало нутро, бросило пригоршню холода на спину и скрутило внутренности.

Это случится сегодня…

Я берегла себя для любимого, хотела быть чистой, нетронутой, а тут… придется пожертвовать всем ради отца и его империи. Какой-то олигарх-вдовец решил, что молоденькая девочка — самое то на потеху и для удовлетворения дикой похоти, можно и прикупить игрушку.

Я даже повернулась в профиль, чтобы посмотреть, не висит ли на моей спине бирка в несколько миллиардов и надпись «Потаскуха. Продано».

Мама продолжала монотонно бухтеть, а я пыталась представить будущего супруга. Грубого, жуткого медведя, разрывающего в порыве голода и страсти мое кружевное белье, без прелюдии пронзающего, выбивающего из меня острую боль.

На миг в глазах помутнело от страха, а к горлу поднялась кислота. Стиснув шею ладонью, я поняла, что еще чуть-чуть — и сбегу с этого спектакля-кошмара.

Зачем слово дала? Отец ведь не настаивал, лишь предложил подумать, а я, дура, сразу согласилась. Это же папа, как отказать? Он просил помощи, был разбит поражением, я должна была что-то сделать, как-то поддержать. Возможно, тогда надеялась, что он сможет найти выход из тупиковой ситуации, выберется за месяц из долгов, выхватит меня из лап жениха-покупателя.

И хуже всего, что этот богач-кукарач не пришел со мной познакомиться за долгий срок подготовки к свадьбе. За месяц ни разу не появился. Это унизительно.

Не так я хотела начинать семейную жизнь. Совсем не так!

Купил, а теперь на полочку поставит, как трофей? Даже поговорить со мной не захотел? На фото глянул, медсправки забрал и достаточно, чтобы понять, что на меня встанет? Ублюдок… Уже его ненавижу.

— Если боишься первой ночи, — мама внезапно поняла, куда уплыли мои мысли. Красные щеки, что будто перцем натерли, скорее всего, меня и выдали. В проницательности она неподражаема, всегда чувствует, кто и что думает. — Ты просто закрой глаза, Эн. Представь кого-то, кто тебе нравится. Да хоть актера! И расслабь мышцы. Самое важное, не сопротивляйся, чтобы Волгин тебя не порвал.

— Мама! — я зажмурилась до сильной боли в глазах и крепко сжала шею. — Молчи…

Не могу. Не могу. Не… мо-гу!

Паника накатывала, голос проваливался в живот, где с самого утра развернулась настоящая огненная буря.

— Голодные мужики — могут слетать с катушек, не перечь ему, будь...

— Пожалуйста...

— Не перебивай. — Мама встала слишком близко. Я попыталась отступить, но было некуда — позади стена.

Как я очутилась в углу комнаты? Отползла в ужасе?

— Есть вещи, о которых мы никогда с тобой не говорили, — не умолкала мама, а я не могла ее заткнуть — мне было плохо, будто кислота вот-вот горлом пойдет. — Не в девятнадцатом веке живем, все понимаешь сама. Я не хочу, чтобы ты страдала и лечилась от разрывов, поэтому и советую не напрягаться. Согласилась на брак? Согласилась и на постель. На все согласилась. И на детей тоже, имей в виду. Ни один мужик не будет воздерживаться ради бабских нежных чувств. Тем более, если ты для него — просто выгодное приобретение. Вещь.

Она права. Как бы больно не звучало, права.

— Любовь не особо нужна, чтобы регулярно выполнять супружеский долг, — произнесла мама. — Ее можно и вне дома найти. Главное, научиться прятать чувства. Да, придется выживать. Не кривиться от его неприятных запахов, не отворачиваться от похотливых взглядов и позволять себя целовать, не вздрагивать, когда обнимает или дышит в ухо, и ноги пошире раздвигать, когда ему припекло, и где бы ни припекло. Быть готовой ко всему.

Мама расщедрилась на советы, но я молчала, давилась горькой слюной и слушала. Лицо горело от смущения, неприятия и обиды.

Это все она пережила с отцом?

Умолкнув и задумавшись, мама провела кончиками пальцев по ожерелью на своей шее, а затем внимательно осмотрела меня с головы до ног и, все-таки коснувшись прохладными ладонями плеч, немного отодвинула от себя. В ее глазах переливался настоящий глянец слез, и это поразило в самое сердце. Оглушило на несколько тихих минут.

— Великолепно выглядишь, — выдохнула она, наконец. — Чудно. Чистый секс. Если Ренат не сойдет с ума от твоей красоты, я его лично придушу, а ты… с такими идеальными данными должна научиться вить из мужа веревки. Только так можно выжить в нашем жестоком мире.

Мама не меняется. Увы.

Мне ее слова не помогали, а делали хуже. Душили, крутили, разрывали на части. Я чувствовала себя потаскухой, которую одели получше, чтобы продать подороже.

Есения

Жених опаздывал. Мало того, что мы никогда не видели друг друга, мало того, что я истерзала волю, готовясь месяц к самому худшему, так он еще и опаздывал!

На губах давно живого места нет — искусала все, пальцы ныли, потому что я их бесконечно крутила, так еще и… Неуважение. Издевательство! Меня это сильно злило и задевало, сильнее, чем сам факт принудительного замужества. Еще никто меня так не динамил, даже красавчик Лёва из старших классов, за которым бегали все девчонки, не смел меня игнорировать, заставлять ждать, принижать перед толпой гостей, среди которых важные шишки, мои друзья, знакомые. Это унизительно.

Ни присесть, ни прилечь в тесном платье, пальцы в новых туфлях занемели, ноги от напряжения дрожали, угрожая сложиться в коленях, спина стояла колом. Но больше всего износилось сердце — оно, не переставая, лупило в грудь, как ошалелое. Рубило в ребра. Рубило в виски. Как топором.

Тюк. Тюк. Тюк!

Церемонию бракосочетания сначала отложили на час, но, кажется, истекло намного больше времени. Каждая минута, как гвоздь, заходила все глубже и глубже в мое сердце, рождая черную ненависть к будущему мужу.

Папа приучил меня ценить чужое и свое время, потому что эту ценность нельзя купить. А этого медведя-мужлана, видимо, учили только лопатой бабло загребать, а уважать других — нет.

Мама ушла, когда я перестала ей отвечать. Надоело выслушивать морали и дельные секс-советы. Сама разберусь. Все равно придется терпеть замужество, если жених, конечно, соизволит явиться.

Вот бы он не пришел! Какая была бы радость и потеха. Второй раз я на этот балаган не соглашусь.

Уже ни сидеть, ни стоять не могла, все тело — заряженный током железный прут. Еще чутка — и треснет так, что убьет.

Я бросила тоскливый взгляд на стену, где неприятно щелкали дорогие позолоченные часы, которые мы с папой привезли из Лондона. Где там час? Уже глубокий вечер, церемония должна была час как закончиться, а жениха все нет и нет.

В душу закралась легкая досада, но следом в грудь толкнулась дикая и неудержимая радость. А вдруг это знак?! Я свободна? Ничего не будет?

Папа так и не пришел ко мне, не пожелал удачи, не успокоил. С утра уехал по делам и не вернулся. Обещал вывести меня к жениху под руку, обещал быть рядом в такой сложный момент, но теперь я мало верю в то, что это случится. И оттого больнее звучит его оброненное вчера — «милая, это очень успешный брак». Его брак, не мой, потому что мне сто лет сдался такой союз, я вообще еще гулять хочу, путешествовать, мечтать, влюбляться. Найти дело своей жизни, в конце концов.

Я не хочу быть клушей-наседкой при угрюмом папике с золотым фондом в кармане, мне своего серебра хватает.

Я внутренне сжималась от малейшего звука за дверями, искренне надеясь, что будущий жених куда-нибудь исчезнет. Возьмет и испарится, как дым.

— Ясь! — залетела в комнату Аня — пышногрудая помощница-шатенка с проколотой нижней губой. Сегодня она была в узких брюках, в строгой белоснежной блузе, что подчеркивала ее изгибы, и в туфельках-лодочках. Я вообще ее в юбке никогда не видела, а высокий каблук она не носит из-за роста — очень высокая, мама и на шпильках до ее макушки не дотянется.

— Приехал? — шепнула я осторожно, неосознанно прижав к груди ладони, боясь, что сердце выпрыгнет.

— Самолет задержали из-за грозы, — Аня прошла в комнату, поставила поднос на стол. — Ты поешь, Есения, а то свалишься. — Она завертелась около меня, а я привычно вытянулась по струнке. Устала до полного изнеможения, но на каком-то чуде все еще дышала и шевелилась. И даже стояла ровно. — Фата в порядке, — перечисляла Аня, обходя меня по кругу. — Макияж тоже. Губы… Зачем так кусала? Сейчас немного тебе с лица бледность уберем. — Она мазнула густой щеткой по щекам, улыбнулась и, глядя в глаза, сказала: — Боишься?

— Немного.

— Знаешь, мне мама как-то сказала, что любить нужно не за красоту, а за глубину, но, глядя на тебя, я понимаю, что мужик пропадет с первого взгляда.

— А я?

— И ты научишься. Если муж полюбит, он сделает все, чтобы ты была счастлива.

— А если нет?

— Разведешься. — Аня непринужденно пожала плечами.

В горле комом застряли слова:

— Ты же знаешь…

— Ой, — помощница отошла немного, перебрала лежащую на комоде косметику. — Не говори, что в вашей семьей такое невозможно. Не жить же с нелюбом всю жизнь?

— Придется, — выдохнула я. — Папа меня не поймет. Общественность осудит.

— Глупости.

Я потянулась ладонью к лицу, чтобы спрятать глаза, так было стыдно, но Аня, роясь в косметичке, шикнула строго:

— Эй, не размажь красоту! Не могу найти лечебную помаду. Я скоро вернусь, никуда не уходи. — Помощница метнулась к двери и скрылась в коридоре.

— Да куда я денусь, — бросила я неслышно, осмотрев пустую комнату.

Гроза? Всего-то. Нет, чтобы ураган, буря, катастрофа… Чтобы шваркнуло наверняка!

Мысль о том, что, случись с олигархом непоправимое, отец обязательно нашел бы другого выгодного жениха, заставила меня склониться над комодом, будто старуха, чтобы сдержать в себе ураган под названием Паника. Вдыхая и выдыхая, сжимая и разжимая ладони, я хваталась за ниточку спокойствия. Не помогало. Пришлось отойти к окну и распахнуть форточку — глотнуть свежего воздуха.

Сквозняк тут же обдал лицо прохладой, забрался в волосы и выдернул из высокой прически тугой локон. Тот мягко завертелся, лег на правое плечо и спутался с воздушной фатой.

Не хочу замуж. До колик в животе не хочу. До озноба и тошноты. Не хо-чу.

С улицы тянуло свежестью, наполненной озоном и запахом мокрой травы, небо над городом пылало разноцветьем, от алого до темно-синего, без единого намека на дождь.

«Красочный октябрь — удачное время для свадеб», — сказала мама, когда услышала назначенную дату.

Мне тогда показалось, что она побыстрее хочет от меня избавиться, чтобы дома я у нее перед глазами не мелькала. Лишь бы снять с себя обузу и не отвечать за мою жизнь. Да какой там отвечать! Я с десяти была вполне самостоятельным и осознанным ребенком. До восемнадцати училась в частной закрытой школе для богатых девочек, и родителей видела только на выходных. Если они были дома, что случалось раз в месяц.

Я выпрямилась у окна, взяла кусочек сыра на палочке, что цветком были выложены на тарелке, бросила его в рот и запила холодным мятным чаем. Есть особо не хотелось, но и упасть от первого бокала шампанского, тоже.

Ладно, съем еще кусочек бофора. Надеюсь, что крошечка Франции поможет мне не сойти с ума.

Я потянулась к широкой, украшенной зеленью укропа и петрушки, тарелке и задержала взгляд на улице. Рука так и замерла над вторым кусочком сыра.

Тротуар из камня и широкая лестница освещались мощными фонарями. От столбов к сооруженной для праздника роскошной беседке и бассейну тянулись паучьи лапы гирлянд и трассы неоновых полос. Колонны, стулья и столы украшались кремовыми и белыми розами, по углам свисали лианы из лампочек, вплетенные в декоративный виноград и листья папоротника.

Внизу виднелось скопление наряженных людей. До ушей долетали переливы живой музыки и возбужденные голоса гостей. Народ веселился уже давно, желал развлечений и скандала.

С другой стороны двора, у деревянной беседки, притаились журналисты. Они уже пытались ко мне прорваться, но охрана пресекла их у дверей, после чего мама приказала оставить прессу снаружи — пригодятся.

Выгода, выгода, выгода… Как же не сделать из свадьбы дочери — великое фальшивое событие века?

У меня все острее под горлом бурлило желание: скинуть кольчугу-платье, выбросить в окно тугие туфли и дать деру.

В гараже, что находился левее от моего окна, заперт любимый джип. Нужно только незаметно пробежать через коридор, выскочить на крышу и, прыгнув в темный салон железного коня, вжать педаль газа в пол. Забыть об этом дне, как о страшном сне.

Увидев вдали огни приближающихся фар, я подхватила юбку и вылетела из комнаты. Фата, которую приколола Аня, зацепилась за кованое украшение на стене. Сильно дернуло пряди волос, ослепив болью.

Я даже на миг остановилась и задумалась о внезапном порыве. Нельзя так, ведь подвожу столько людей. Но разве не подводят меня родные люди, когда бросают чужому человеку в лапы?

Сбегу! Никто меня никогда не найдет.

А как же папа?

Не смогла ответить. Мне было стыдно, горько, но я сорвалась… и не получалось вернуть состояние покоя, зацепиться за благодарность. Хоть за что-то.

С улицы донеслись восторженные крики, гудки, свист, и я едва устояла на ногах. Приехал! Не прошло и полгода…

Но нет, свадьбы не будет, я не доверюсь человеку, которого не знаю. Не лягу с ним, ни за что.

Скинула тесную новую обувь. Одна туфля, отлетев на метр, соскочила с края и полетела на первый этаж. Я буквально услышала, как там, внизу, все неловко притихли.

Услышала, как кто-то с опозданием ахнул, кто-то хмыкнул, а кто-то, рассмеявшись, бросил в воздух:

— Невеста приготовилась к брачной ночи? Уже разделась? Бросай нам и остальное тогда!

Плюнуть бы этому умнику в рожу, но некогда.

Ноги сорвались с места, тихо скользнули в комнату для гостей и за несколько секунд донесли меня до окна, выходящего на крышу гаража.

Я сбегала так из дома тысячи раз. И в этот раз сбегу.

По кромке подоконника, по плоскому шиферу до края, зацепиться за деревянную подвязь...

В виноград в этом году вплелась лоза хмеля. Обычно обхожу эту гадость стороной, но сегодня в полутьме ее было плохо видно — я спешила, цеплялась за все подряд, не думая о том, что завтра руки будут болеть от ожогов и царапин. Бесстыдно задиралась юбка, трещала тонкая белоснежная ткань, по ногам, как змеи, вились мелкие крученые веточки. Чулки съехали до колен, а кружевная подвязка, которую должен был снять новоиспеченный муж во время празднования, сдавила бедро.

В доме была суматоха. Спускаясь, я слышала возгласы и удивленные посвистывания, а потом кто-то высунулся из окна и выкрикнул:

— Вот она!

Я спрыгнула на землю и босиком побежала к двери в гараж. Осталось несколько шагов. Там машина. Свобода. Там моя жизнь без давления и вынужденного брака.

Распахнула створку, пробежала несколько метров в темноте гаража и влетела во что-то громадное, преграждающее путь.

Каменное изваяние! Откуда?

Из меня дух чуть не вылетел, в груди стало тяжело, в глазах засверкало от боли, железный горячий обруч накрыл шею и, сдавив, дернул меня вверх, после чего кто-то толкнул к стене.

Над головой вспыхнула лампа, и я обожглась о серую сталь холодных глаз своего жениха.

Чертов Волгин!

Есения

Он испугал меня до остановки сердца. Я захлебнулась возмущениями, криком и злостью. Утонула в серебре прищуренных глаз, влипла в стену и не двигалась.

Сильная рука придавила шею, казалось, лишнее движение — и позвонки захрустят.

Он не медведь. Он — монстр!

Ноздри мужчины трепетали, раздувались, желваки на покрасневших щеках ходили ходуном. Я не могла сказать, что он урод, но и красивым назвать не получалось. Тени на лице мужчины застыли пугающей маской, свет лампы за его спиной бил прямо в глаза, отчего они заслезились.

Из горла вылетел беспомощный хрип, и Волгин вдруг одернулся, мотнул головой, словно стряхивая наваждение, но хватку не ослабил.

И это мой будущий муж? Зверь какой-то!

Грубый, жесткий, твердый, словно из камня. Неотесанный мужлан. Тяжелый подбородок, крупные губы, нос с едва заметной кривизной, будто был сломан, придающей ему устрашающий вид. От бега, а что так и было — говорили выступившие на лбу и крыльях носа капельки пота, прическа на темно-русых волосах растрепалась. Длинные пряди упали на густые брови и сверкающие тьмой и серебром глаза. Кожа жениха была смуглой, налитой и здоровой, будто он все лето провел на солнцепеке, и ворот белоснежной рубашки, расстегнутой на несколько пуговиц спереди, выделялся яркой полоской под черным пиджаком.

— Пустите, — получилось хрипнуть и вцепиться в его крупную руку, что сжимала мне горло. — Вы меня душите...

Вторая лапа каким-то чудом очутилась у меня на спине и толкнула меня в громадную грудь, влепив в сильное тело. Точно — медведь!

— Ре-ши-ла сбе-жать? — низко и по слогам спросил он. Наклонился, сгибая спину почти вдвое, и вперился в мои глаза. Будто сверлом вошел! Такие они у него были пронзительные, стеклянные, наполненные ядовитой ртутью.

— Да! — приподняла насколько смогла подбородок, в ужасе сглотнув слюну, потому что тиски с шеи не уходили. — Я передумала. Отпустите! Сейчас же.

— И почему же передумала? — ладонь развернулась, ослабила давление, и я смогла спокойно вдохнуть. Чужая рука поплыла на затылок, коснулась моих волос, смяла до боли пряди, заплетенные в прическу.

— Я вас не знаю! — смотрела с вызовом и понимала, как жалко выгляжу в тот миг. Растрепанная, в слезах, чучело, а не невеста, но я и не собиралась ему нравиться. Я хотела уйти.

Не смею отступать от данного папе обещания, но хочу этого до безумия. Я этому дикарю неровня. Он прижал меня, как хищник у стены, не приложив особых усилий. Что будет, если я ему откажу в сексе? Как папа мог так поступить со мной? Неужели не видел с кем заключает сделку? Неужели не понимал, кому я достанусь?

— Не знаешь? — еще ниже сказал Волгин. Показалось, что его голос завибрировал у меня в груди, а глаза полоснули по лицу и рассекли кожу губ.

— Вы — чужой человек, — пролепетала я через силу, — я не могу выйти за вас. Дайте мне вре...

— Можешь, — отсек. — И выйдешь сейчас. — Тяжелая рука на затылке сжалась сильнее, причиняя легкую боль, расплетая волосы, вытягивая пряди из шпилек и плетения. — А еще станешь примерной и верной женой.

— Нет.

Он умолк, но глаза бродили по моему лицу и, казалось, сдирали кожу. Слой за слоем, а потом крупные чувственные губы Волгина раскрылись, и он яростно зашептал:

— Я. Те-бя. Ку-пил. Не забывайся, Есения.

— Я не вещь! — Плюнуть ему в рожу — вот чего мне хотелось больше всего.

Волгин заулыбался, сверкнув роскошными белоснежными зубами. В холодных глазах заметались кровожадные искры, а пальцы на затылке бессовестно расплели тугую прическу, над которой Аня коптела несколько часов.

— Насколько знаю, ты дала согласие на замужество сразу, как только отец предложил, и, как примерная невеста, все это время готовилась к свадьбе. — Он стоял так близко, что я могла рассмотреть поры на смуглой коже, посчитать капельки пота на носу, увидеть каждую волосинку и родинку на жестком лице. А еще я чувствовала его запах. Приправленный дорогим парфюмом, с нотами мужского тела и мускуса, а в глубине таким… терпким, острым, необъяснимо путающим мысли.

— Зато ты! — нарочно перешла в плоскость грубости, обратилась на «ты», чтобы достучаться до сухаря и вырваться из его цепких рук. — Женишок, — покривлялась. — Ты за все это время не появился, чтобы познакомиться со мной! — голос на последних словах сорвался на писк. Я попыталась вырваться из объятий мужлана, но только сделала себе больно и вкрай испортила прическу. Плевать! Свадьбы все равно не будет! Ни-ко-гда!

— Вот оно что! — Мужчина перестал улыбаться, сильнее сжал руку и, сдавив затылок, потянул меня к себе, приблизился к губам и обжег горячим воздухом с колючими словами: — Чтобы купить вещь, достаточно посмотреть ценник и почитать описание.

— Стервец! Мудлан! — шикнула я и дернулась, вырывая волосы, что запутались в его пальцах.

Мужчина сильнее и плотнее прижался ко мне, врос, накрыв собой, словно хотел раздавить у стены.

— Избалованная крашенная блондинка! — прорычал.

— Отпусти! Отпусти меня, деревенщина! Грубиян! — Я заколотила его по груди, но он же, каменюка, только насмехался.

— Кто еще тут грубиян — надо подумать, — фыркнул он. — Не ори, невеста, а то подумают, что я насилую тебя, — и снова засмеялся. Хрипло и по-сумасшедшему.

— Да! Пусть думают, — я задергалась неистовей и закричала во все горло, срывая связки: — Помогите! Насилу… — мой несостоявшийся муж вдруг подался вперед и, прижавшись большими мягкими губами к моим губам, выбил весь воздух из груди. Я запротестовала, завертелась ужом, но смогла лишь трепыхаться, как бабочка на кончике иголки. Упиралась до последнего, только когда сильные лапы, вдруг с треском дернули корсет и высвободили грудь, вскрикнула и впустила его язык в рот.

Это было безумие! Я кусалась, дралась, билась языком. И... возбуждалась! Какой ужас и позор.

Жених не просто целовал меня, тараня и сплетаясь с языком, он ласкал сосок, нагло, порочно подергивая его пальцами, сминая грудь крупной лапищей, будто понимал, что делает, знал грань, которую я способна перейти. Еще никогда я не чувствовала себя более униженной.

Мама же говорила, что у него взгляд голодный! Это не оставит меня в покое.

Куда я впуталась? О каком «успешном браке» мямлил отец?

Дверь в гараж со стороны кухни внезапно распахнулась, окатив нас громкими голосами и яркими вспышками света.

Ах вот как этот подонок тут очутился! Примчался через кухню, как только увидел с улицы, что я пытаюсь сбежать. Зря я не переоделась в черное и не вырвалась раньше. Чего тянула? И сто процентов дорогая мама подсказала, где меня искать.

— Ты нашел ее? — наигранно-удивленно бросила она, остальные гости подхватили ее фразу охами-вздохами, а мне хотелось провалиться от стыда под землю. Я ведь практически голая из-за его рук.

Ренат оторвался от меня с рыком и, прежде чем обратиться к вошедшим, прошептал в горящие от поцелуя губы:

— Вот и познакомились, — а потом вдруг прижался ко мне и, прикрыв собой, как большим теплым халатом, рявкнул через плечо: — Пошли все вон! Увижу хоть одно фото в сети или газете — меня или моей будущей жены — найду смельчака и руки переломаю.

Ренат

Водитель ехал так быстро, как мог. Мимо пролетали огни фонарей и темные стволы деревьев, будто вереница черных солдат.

До особняка Брагиных осталось ехать минут десять, и я не находил себе места. Галстук душил, в костюме было жарко, брюки теснили пах, а туфли… Все не мое, вернее, не мой фасон, я так, по-пижонски, никогда не наряжаюсь.

Но это же свадьба. Положено выглядеть в высшем обществе с иголочки. Кем положено и куда, до сих пор удивляюсь.

Меня корчило от того, что пришлось пойти на такой шаг. Другого выбора нет и времени искать еще кого-то — тоже. Девчонка из приличной семьи, здоровая, способна родить. Мне именно такая и нужна. Но факт, что она согласилась на брак, не глядя на будущего мужа, обескуражил.

Неужели три миллиарда, что я перевел им на счет по факту этого нелепого договора, затмили глаза? Даже познакомиться со мной не пожелала? А супружеский долг, как будет исполнять — завязав глаза? Или ей все равно, с кем спать?

Я не отличаюсь красотой или няшностью. Не гоняюсь за модой, мне это чуждо. Моя мода — это бесконечные поля, стремительные реки, высокие леса. Одним словом, свобода.

Как же тошно от мысли — жениться вот так поспешно и на незнакомке, но я должен откинуть сантименты и сделать это. Даже если будет неприятно. Даже если от воспоминаний душу скручивает в трубочку, и эмаль зубов хрустит, стоит подумать, что буду прикасаться к нелюбимой женщине.

Может, отменить все?

А как же Валери… Я не могу так поступить, не могу ее оставить.

И… Есения. Имя же выбрали дочери вычурное. Богачи. Им бы только выделиться, отличиться, но я не могу сейчас крутить носом и выбирать, счет на минуты.

Да, у меня есть миллиарды, много миллиардов, больше чем мне нужно на самом деле. Только толку? Есть вещи, которые за деньги не купишь.

Хорошо, что Брагины из той категории людей, что считают иначе — продали дочь и глазом не моргнули.

Но меня все равно будоражила будущая встреча, по телу словно электрический ток пробегал. Грудь, будто жгутом обернули. И он сжимал, сжимал… пока я не делал вдох, в надежде, что не сломались ребра от давления.

Мало того, что за последний месяц не вырвался с работы даже на день, чтобы хоть раз увидеть невесту, так и еще на четыре часа опаздывал на свадьбу. Могу себе представить, что там пигалица-блондинка надумала себе.

И все-таки...

Какая она? Веселая? Нежная? Избалованная?

А не все ли равно?

Я раскрыл экран на телефоне и пролистал фото. Замер на одной из самых приятных глазу. Светло-пшеничные волосы, чуть вьющиеся на кончиках, топик, приоткрывающий плоский живот, узкие джинсы, подчеркивающие стройную фигуру, туфли на невысоком каблуке. Личико милое, румяное, свежее. Куколка. Без изъяна.

На следующем фото — портрет. В синих глазах невесты полыхали звезды, а на носу и щеках чудно рассыпались веснушки, будто карандашом кто-то нарисовал. Наверное, нафотошопили такую красотень. Взгляд из-под густых закрученных ресниц завораживал, пленил. Я будто тонул в нем, хотя задумываться о чувствах и о том, что смогу полюбить снова, не смел. Не в этой жизни.

Я уже обматерил всех причастных за опоздание, чуть не заехал по морде пилоту, который в легкий дождик решил обойти грозовой фронт. У меня свадьба, а ему какие-то мелкие тучи помешали!

Когда выбежал из авто возле шикарного дома, больше похожего на виллу президента, неожиданно заметил на крыше девушку. Было достаточно темно, поздний осенний вечер, и белое платье выделялось на фоне пятнисто-графитного неба, будто бельмо.

Сорвется же! Вот дура!

На автомате бросился спасать, приучен реагировать молниеносно. В нашей местности бурная река, скалы — приходилось делать это не раз.

Побежал к дому, водитель и охрана за мной, не сговариваясь. Приготовив оружие, натянулись оба.

Я тормознул их у входа — здесь мне бояться нечего, не хватает еще двоих громил у плеча. И сам справлюсь.

Двор был усыпан людьми в дорогих одеждах, они смотрели на меня удивленно-вопросительно.

И тут до меня дошло — та девица на крыше — моя невеста! Твою мать, веселый вечерок, я не должен ее упустить.

Пришлось на минуту вернуться к охране, и, кажется, я кого-то сбил с ног. Пусть не лезет под летящий груженый камаз.

Быстро приказал Коле позаботиться о беглой девушке, показал направление и, дождавшись его кивка, полетел к распахнутым настежь парадным дверям.

В холле меня встретила мать невесты. Я хорошо запомнил ее взгляд, блуждающий по моему телу, раздевающий без рук. Голодную женщину видно издалека, но я не из тех, кто будет прыгать на первую потекшую самочку. Я бы вообще ни на кого больше никогда не смотрел, если бы… не одно «но».

— Где она? — я отодвинул мамашу в сторону и побежал по коридору туда, куда указала ее рука. Мимо кухни пролетел коридор и бросился к двери, ведущей, видимо, в гараж.

Внутри было темно, но полоска света под воротами позволила мне быстро сориентироваться, а привычка бегать по темному лесу и видеть в очертаниях формы, добавила уверенности.

Я спокойно запер за собой дверь и стал ждать.

Невеста явно не пешком собралась бежать, а здесь, в гараже, хорошенький джип припрятан, можно за пять минут укатить далеко и надолго.

Шорох нарастал, быстрые шлепающие шаги приближались, дверь с улицы открылась, и беглянка влетела в меня на полном ходу.

Моя будущая жена.

Есения

Мы с женихом остались одни. Зевакам хватило несколько секунд, чтобы убраться из гаража. Я тоскливо посмотрела на джип, а потом метнула яростный взгляд в Волгина.

Губы горели от его наглого поцелуя, по голой коже плеч гулял холодок, сжатые от колючего незнакомого мне ощущения соски едва прикрывалась кромкой ткани. Я суматошно потянула корсет выше, но чуть не завыла от боли — кожа на руках горела от ожогов хмелем.

Наверное, шок затмил мне разум. Наверное, я так хотела избежать свадьбы и ненавидела человека напротив за наглость и унижение, что не заметила, как рука взметнулась вверх, и ладонь соприкоснулась с жесткой щетиной мужчины.

Голова Рената от удара ушла в сторону. Мужчина скрипнул зубами и, медленно повернувшись в ровное положение, впился в меня взглядом, способным заморозить на месте. Толкнул к стене с яростью, вбивая лопатки в холодную доску, и, совсем обнаглев, рванул корсет еще ниже, вывалив мою крупную грудь из бюстье, а потом вдруг отпустил меня. Отступил довольно далеко и, обжигая кожу хищным взглядом, рыкнул:

— Одевайся.

— Не буду, — даже не прикрылась, пусть таращится. Его поступок показал, насколько я для него — бездушная кукла. Что захочет, то и будет со мной творить. Голодный зверь.

Ренат непринужденно присел на капот машины, спрятал руки в карманы черных элегантных брюк. Пиджак слегка распахнулся, показав мне белоснежную рубашку на мощном торсе. Мужчина поправил галстук, потянул узел вниз, будто он его душил, после чего с издевательскими нотками проговорил:

— Думаю, что ты стоишь тех миллиардов, которые я отвалил твоему отцу. — Глянцевый взгляд прошелся по моим плечам. Я распрямилась до хруста в позвоночнике. Ренат коснулся холодными глазами моей вздымающейся груди и, показалось, незаметно облизнулся.

— Я не продаюсь. — Сдавила челюсти, но продолжала смотреть в его глаза. Нагло, непокорно. — Сделка отменяется.

— Да? — густая бровь потянулась вверх, а руки мужчины сплелись на груди, и даже через рукава пиджака было видно, какие у него огромные мышцы. А ладони, как моих три или четыре. Ему стоило лишь замахнуться, чтобы размазать меня по кафелю за то, что посмела руку на него поднять, но Волгин будто не заметил моей пощечины. Только боюсь, что ошиблась. Такой запомнит, затаит злобу и обязательно отомстит.

Щека Рената слегка покраснела, в глазах появился новый пугающий блеск. Он смотрел на меня свысока, как на что-то мерзкое и склизкое, щурился и неприятно улыбался.

— Даю тебе три секунды подумать, — шевельнулись его губы, голос глубоким басом задрожал в моей груди. — Реши, продаешься ты или нет. Определись, наконец. Если нет, не держу. Ты выходишь из этого места свободной, и вы с семьей  выметаетесь нахрен из дома, потому что по факту он теперь мой. Ну и фирма отца, которая досталась ему от твоего деда — тоже моя, Е-се-ни-я. — Он повел головой в сторону, русая челка мягко переместились на высокий лоб и спрятала один глаз. Мужчина смотрел сквозь сетку прядей так жутко, будто пытался прочитать мои мысли, а у меня мурашки шли по всему телу.

Хренушки! Блефует! Все ведь можно отменить. Можно?

— Раз, два… — Жених привстал, потемневший взгляд поднялся к моему лицу и замер на губах. Ренат помедлил, а меня сотрясло от неопределенности — врет или нет?

А если нет?

Я не могу так — предать отца, подставить его бизнес, лишить будущего, но теперь четко понимала: когда моя жизнь перейдет в руки Волгину, голодному медведю, меня никто не защитит. Я буду со своей бедой одинока, и даже папа не сможет меня поддержать. Пора становиться взрослой, Сенька.

— Пожалуйста… — прошептала, губы подрагивали, соленые капли ползли по коже и забирались в рот.

Ренат ступил ближе, руки так и остались сплетены на большой груди, а взгляд уколол в мои глаза. Они жутко пекли, ресницы дрожали, все тело горело от возмущения и стыда.

— Я не хочу…

— Три, — рубанул так, что я дернулась. — Твой ответ «нет»? — еще ближе подобрался. Запах терпкой мужской кожи ударил в нос. Я вжалась в стену, прикрылась руками, замотала головой. Волосы с одной стороны волнистыми прядями упали на плечи и частично спрятали грудь.

Ренат ждал, дышал ровно, будто его особо не волнует, что именно я отвечу.

— Не собираюсь тебя уламывать, Есения. Мне нужна жена, не скрываю. Нужна сейчас. Ни завтра, ни через год, а сейчас. Потому ты должна понимать, что тебя ждет.

— Что вы имеете в виду? — закусила губу. Израненная кожа лопнула, я невольно облизнула капельку крови и заметила, как нагрелся взгляд Волгина.

— То, что я... — он слегка наклонился, горячая рука мягко легла мне на щеку, пальцы коснулись волос, — буду тебя желать, ласкать и трахать. Мы будем жить вместе и делать все, что могут муж и жена. Общаться, ездить в путешествия, заводить детей. Или все, Сеня, или ничего. Жеманство и брезгливость в свою сторону я не потерплю.

— Но я вас не знаю, — тихо и без надежды. — Хотела бы узнать, но вы сами не появились, а сейчас я… боюсь.

— Бойся, — придавил он и голосом и взглядом. — А еще уважай и не обманывай.

— А как же чувства?

— Любить я не собираюсь и тебя принуждать к этому не буду, но выполнять супружеский долг — твоя обязанность, — коснулся большим пальцем моих губ, повел в сторону, приглаживая кожу. Нежно, настойчиво. — Так что? Пойдешь за меня? — наклонился, теплое дыхание заставило меня втянуть ноздрями накаленный воздух и замереть.

Папа, я буду ненавидеть тебя за это всегда…

— Да, — выдохнула, и мягкие губы настойчиво прикоснулись к моим. И тут же оторвались, а мужчина отодвинулся и, отвернувшись, бросил через плечо:

— Приведи себя в порядок. Через пятнадцать минут распишемся и уедем на неделю в путешествие. Ты выбираешь, куда. — Волгин открыл дверь и кого-то позвал жестом. Через мгновение послышались каблучки, а жених грубо договорил: — Мамаша, у вас несколько минут помочь дочери взять себя в руки и поправить одежду. Никаких причесок, пусть будет с распущенными. Мне так больше нравится.

И ушел.

Я повернулась к выходу спиной, натянула бюстье и корсет, поправила юбку дрожащими руками. С одной стороны платье порвалась по шву и приоткрыло бедро.

Поправив чулки и подвязку, я бросилась к машине и заглянула в тонированное стекло. В отражении на меня смотрела румяная девушка. Будто не я. Суматошно вырывая шпильки из прически, я расплела косички и пальцами расправила спутанные кудри. Хоть что-то у нас с Ренатом общее: тоже люблю распущенные, хотя меня так и подмывало сделать наоборот и потуже завязать волосы, чтобы не трогал их, не смотрел так...

Макияж почти не испортился, только в уголках глаз от слез немного размазались тени, и на щеках появилось несколько подтеков. Я легко убрала их пальцами.

— Эн, давай в кухню, времени нет, — мама потянула меня за локоть, а я вырвалась и отодвинулась.

— Я готова. Отстань, — отмахнулась снова, отталкивая ее руки. — Не трогай меня, прошу.

Мама примирительно подняла ладони и показала на выход.

— Там Аня. Она немного поправит волосы, только и всего. Не злись, это сейчас ни к чему.

— Папа приехал?

— Нет, — мама увела виноватый взгляд в пол. — Не успевает. Я выведу тебя к жениху.

— Спасибо, — сказала я со злостью. — Сама выйду. — После чего обошла ее по широкой дуге, бросила жалкий взгляд на холодную машину, что могла меня спасти и увезти далеко-далеко, но я от этого варианта добровольно отказалась.

Скинув с себя накатившую дрожь волнения, быстро направилась в кухню, чтобы больше не сомневаться и не отступать. Свадьба с Волгиным — моя неизбежность, и я смирилась с этим.

Ренат

Широкую дорожку освещали фонари, помпезно украшенные цветами. Розами на первый взгляд, хотя они так нещадно обрезаны, искажены лентами и измучены добавками долгого хранения, что смотрелись пластмассовыми болванками.

Наверное, это красиво. Наверное, это шикарно. Да только мне было до мозга костей противно здесь находиться.

Среди толстопузов, по-индюшачьи расхаживающих по двору под руку с молоденькими девушками модельной внешности. Среди парней и мужчин, на первый взгляд спортивных и подкачанных, но напоминающих тающее мороженое, покрытое черной дорогой тканью, подвязанное дохлой змеей-галстуком. В глаза бросались золотые сверкающие запонки, часы на руках высокого класса, модные лощеные прически.

Такую и мне сделали, когда я сошел с самолета, зализали, как пионера, но я ее пятерней сильно испортил, поэтому теперь пряди неаккуратной копной падали на глаза.

Темноволосая девчонка с сережкой в нижней губе пыталась ко мне подобраться и привести в приличный вид, но я отмахнулся, позже заметив, как она испуганно косится и заламывает руки. Аня, кажется. Единственная девушка, кто на этом маскараде не вызывал у меня рвотного рефлекса.

Я слишком привык к своей деревне: к простым нарядам, к природной красоте, к теплу солнца, к свежести воды из реки.

Пятнадцать минут истекли очень быстро, а я не успел мысли толком привести в порядок. Выпил стакан воды и пошел в уборную. По пути свалил вазу и зацепил угол стола бедром. Люди, сыпнувшие в стороны, меня не смущали, меня больше волновало, что лететь с женой нам придется в непогоду. Только бы не отложили рейс. Только бы не оставаться в этом ненавистном городе.

Я стоял напротив зеркала и думал, не перегнул ли палку с Брагиной. Но отступать некуда: она моя будущая жена, и как бы ни было противно, мне придется на нее смотреть, как на временную любовницу. Жестокая необходимость, что так больно ранит мое едва зажившее сердце.

Умылся холодной водой, в надежде выгнать из головы воспоминания. Да только это невозможно, все равно что вырвать сердце из груди, сжать его в кулаке, слушая, как бьется в агонии, а потом положить под ноги и проткнуть каблуком.

Капельки влаги стекали по щекам и заползали за ворот белой, как снег, рубашки. Жестокий мир прокрутил меня в мясорубке, но я выжил, очнулся. Хотя и не живу толком, а так… как пугало огородное — мотаюсь туда-сюда, разгоняя воронье от урожая.

Я вышел из уборной в еще более жутком состоянии, чем был. Чтобы отвлечься, проверил кольца в кармане, попросил охрану не отходить далеко, предупредил, что мы здесь не задержимся.

Невеста появилась в конце коридора одна. Ни отца, ни матери, ни брата или друга, кто бы ее поддержал. Одна, словно березка в поле, под диким ветром реальности.

Я не ожидал, что она внезапно выступит против брака. Это было откровением. Шоком. Брагин принудил ее? Свою дочь, кровь и плоть, отдал чужому мужику без согласия? Да, мне выгодно, что он такой мудак, но… Как-то слишком жестоко. Разве родные так поступают? Как их после такого родными-то называть?

Девушка вдруг показалась мне куколкой под стеклянным колпаком. Красивой, нарядной, изысканно-свежей, но недоступной. Она понимала, на что идет, и плотно запечаталась от внешнего мира. Я это чувствовал по взгляду — охолодевшему решительностью, по выпрямленной гордостью спине, по твердым шагам, что буквально забивали в паркет безмолвное «ты меня не купишь».

Я должен это сделать, женить ее на себе, совратить, хотя сомнения и совесть крутили, мучили, вертели, словно я застреленный кабан над костром, обугленный от горя, обглоданный судьбой до кости.

Холодная рука, тонкая, как лоза, легла в мою ладонь. Влажная от воды или, скорее всего, слез, что все еще сверкали в уголках глаз невесты.

Прости, милая, но отменить церемонию не получится. Времени ждать у меня нет. Если бы я знал, что для тебя это так тяжело, искал бы жену лучше, попроще, но сейчас… поздно метаться. Нам придется пойти до конца.

— Брагина Есения Олеговна, согласны ли вы…

Пока длилась вступительная речь, я, кажется, не дышал. Перед внутренним ликом стоял другой день, другая жизнь, другая… невеста.

— Да, — ответила Брагина безжизненным голосом. Не повернулась ко мне, смотрела вперед, в никуда.

— А вы, Волгин Ренат… — женщина в строгом синем платье, что вела нашу свадьбу, обратилась ко мне.

Я не слышал и слова, что она говорила дальше, смотрел на будущую жену и на последней силе воли заставлял себя шагнуть с обрыва. У меня нет выбора. Нет его. Нет…

— Нет? — вдруг испуганно переспросила сотрудница ЗАГса, а я дернулся. Вслух сказал?

— Да, беру, — поправил давящий горло галстук и повернулся к Есении.

Она ковырнула меня горящим взглядом, приподняла тонкую бровь от удивления. Девчонка думала, что я горю желанием взять ее в жены? Что рад видеть рядом именно ее? Пусть не мечтает. Это договорной брак. Только и всего.

— Обменяйтесь кольцами.

Я подозвал охранника, взял с его крупной ладони меньшее кольцо и перехватил ладонь невесты. Надевая на палец, заметил, как девушка дрожит, и как покраснела кожа на ее руках. Словно обожглась. Она не дернулась, не пискнула, когда натягивал кольцо, хотя ей явно было больно. Так сильно, что сжала губы до бела. Бурые полосы горели на бледной, будто фарфор, коже, словно ее руки побывали в кислоте. Что это? Похоже на раны от хмеля, только он умеет рвать нежную плоть незаметно, а потом оставлять жгучие полосы, заживающие очень долго. Почему не призналась? Видимо, поранилась, когда из окна лезла.

Есения чуть не выронила мое кольцо из дрожащих пальцев, но справилась и с этим. Прикасаясь к моим рукам, подрагивала всем телом и кривила губы. Не то от боли, не то от отвращения.

Я с трудом понимал, куда нас приведет этот день, но знал точно, что насиловать жену не смогу, а спать с ней придется и лучше поскорее. Значит, план, продуманный до мелочей, будет не таким простым, как мне хотелось бы. Вынужден буду искушать и соблазнять девушку, хотя для меня это в новинку, а, оглядываясь назад, как ножом по сердцу.

— Можете поцеловать жену, — услышал я будто издалека.

В груди бомбой взорвалась старая память: Валери в коротком подвенечном платье, с длинным хвостом из фаты, с волной черных густых волос. Ее губы, мягкие и податливые, сладкие, будто мед, и порочно безудержный язык.

Подался ближе. Девушка под руками натянулась, стала каменной, неживой. Куклой.

Та жизнь, прошлая — просто сон — приятный и скоротечный. Просыпайся, Ренат. Просыпайся! Сука-жизнь приготовила тебе новый горький глоток.

А чего ты хотел? Счастья? Для тебя его не отрезали, не выделили...

Губы у Есении были истерзаны, нервничая она их искусала, заметил еще в гараже. Поэтому я коснулся их с осторожностью, еле-еле зацепив кожей. Она с тяжелым выдохом приоткрыла рот, и наши языки соприкоснулись. Мокрый жар, ласковые движения, от которых ничего, кроме тепла, я не испытал. Просто механический поцелуй без души. Я даже не углублялся, невесомо скользил по израненным губам.

Приоткрыв глаза, я взглянул на супругу. Она целовала меня с плотно сомкнутыми веками, а из-под ресниц выползали горячие слезы. Они придавали поцелую солоноватый вкус.

Легко не будет, я это понял, и вынужденный обоюдный брак — ничего хорошего в наши жизни не принесет.

Есения

Не попрощалась с мамой. Не сказала Анютке пока. Не взяла ничего из своей спальни, даже любимую шкатулку с сувенирами из разных стран, которую собирала несколько лет. Не оглянулась на родной дом, который увижу нескоро. Села в машину и отвернулась в окно.

Я не плакала, нет, но жестокие слезы сами ползли по щекам. Предательская слабость перед неизбежностью.

Руки горели от царапин колючей лозой. Сжав кулак, я почувствовала, как холодный металл обручального кольца впивается в раненую кожу, и внезапно осознала, что жених видел меня до свадьбы, в подвенечном платье, а это не сулило ничего хорошего.

Суеверие, конечно, но у меня ребра выворачивались и хрустели от предчувствия, что все закончится плохо, толком и не начавшись. Было ощущение, что сердце сейчас проткнут изломанные кости, и я истеку кровью.

Через пять минут полной тишины, наблюдая за вереницей деревьев, пролетающих мимо окна, я украдкой посмотрела на мужа.

Ренат сидел рядом, немного разведя колени. Ему очевидно было тесно даже в просторной машине, но он держался от меня подальше, стараясь не прикасаться к бедру, словно даже через многослойную ткань платья чувствовал, как я горю всем телом, как не хочу здесь быть.

Супруг расслабленно откинулся затылком на спинку сидения и, прикрыв глаза, казалось, дремал. Его большие руки лежали на коленях и изредка сжимались в тугие, обвитые венами, кулаки.

Ренат вдруг дернулся и, распахнув глаза, посмотрел в потолок, а я тут же отвернулась в окно и задержала дыхание.

Что дальше? Мне придется позволять ему себя целовать и трахать, чтобы потом прятаться в ванной, тереть тело мочалкой до красна, лишь бы избавиться от чужого запаха?

Я оглянулась на улетающую в никуда полоску дороги, и мне на миг показалось, что другая машина слишком близко к нам пристраивается. Наверное, дополнительная охрана олигарха.

Я снова посмотрела на молчаливого Рената. Кто он? Какой он?

Вопреки сумбурному состоянию моей души странно было осознавать, что этот грубый и пугающий мужчина вызывал во мне глубинный интерес. Этот его жест, когда прикрыл собой от зевак, и это «мамаша» — брошенное презрительно той, что с легкостью подложила дочь под чужого мужика, и кроткий, осторожный поцелуй, как прикосновение шелковой ленточки, когда нас объявили мужем и женой, словно Волгин переживал за мои искусанные губы. Тогда я впервые подумала, что мой вынужденный муж хочет казаться, а не быть монстром. Надеюсь, что интуиция в момент стресса меня не подводит, верю, что не обманывает надежда, потому что впервые за этот долгий день я испытала легкое облегчение и острое предвкушение.

Я до сих пор чувствовала на губах его запоминающийся вкус, немного терпкий, почему-то с ароматом лаванды и нотками меда. И так некстати вспомнилась Франция. Андрэ, который не смог попасть ко мне на свадьбу, у него как раз подготовка к осенней коллекции, а я прекрасно знаю, как это сложно и утомительно, ведь много раз помогала ему с этим. Модельер Флобер — любитель ручного мыла и натуральных масел, любимый друг и лучший дизайнер мира. Именно он заразил меня любовью к бесконечным французским полям. Еще в детстве мы с отцом ездили к дальней родственнице, которой уже лет десять и в живых нет, там я и познакомилась с кудрявым светловолосым эпатажным парнем, который отличался от других ребят необычным взглядом на вещи. Тогда я навечно влюбилась в романтические европейские улочки с ароматом лаванды и вереска и ездила к Андрэ в гости почти каждый сезон.

— Ты выбрала, куда мы поедем? — от голоса мужа, что звенел сталью, я немного вздрогнула.

Повернувшись, уставилась на затемненную перегородку между салоном и водителем, сомкнула ладони на коленях, чтобы унять жжение. Говорить не было желания, шевелиться тоже, но, если честно, и назад, домой, не хотелось — в фальшивую, ненастоящую жизнь, в которой не осталось никого, кто бы меня понял и защитил.

— Не знаешь? — муж потянулся ко мне, я увидела движение боковым зрением и от неожиданности выпрямила спину по струнке. Я не собиралась противиться, оно само получилось. В кармане Волгина вдруг тиликнул телефон. Он отстранился, а я облегченно опустила плечи и обернула себя руками. Ладони запекли с новой силой, я едва сдержалась, чтобы не завыть от боли.

— Привет, — ответил на звонок муж. Помолчал немного, глянул на в мою сторону и промямлил: — Да, уже.

Без утайки рассматривая меня, но слушая собеседника на другом конце линии, он вызывал во мне животный ужас вперемешку со жгучим любопытством.

— Через неделю, — он говорил мрачно и сдержано. — Да. Я помню, конечно, — бросил небрежно, неожиданно разорвав наши взгляды и отвернувшись в окно. Я смогла рассмотреть его ровно выстриженный затылок и сильные, большие плечи, которые с трудом смогу обнять. — Еще видео мастер-класс пришли, — грубо и резко отчеканил Ренат. Кулак, что лежал на его бедре, сильно сжался. — Позже созвонимся, я сейчас не могу говорить.

У него что-то спросили, повисла пауза, и Ренат вдруг повернулся в мою сторону, обжег ледяным прищуром.

— Да, — ответил в трубку. Строгих губ коснулась кривая усмешка. Надо мной смеется? Обо мне речь? — Спасибо.

Муж отключил связь и переспросил меня тоном, способным заморозить воду:

— Ты выбрала, куда мы поедем?

Я мягко и осторожно улыбнулась, а потом с шепотом выдохнула:

— В Париж.

Есения

В частном самолете была отдельная для нас с мужем комната. Шикарная, по последней моде, с шелком и натуральной кожей в дизайне, с ободками из позолоты, с деревянными идеально отшлифованными панелями из красного дерева.

Я переоделась в удобный пуловер ручной вязки из светло-голубой нитки и темные трикотажные брюки с низкой резинкой. Выдохнула тихо, стараясь не привлекать к себе внимание, зябко потерла плечи. Даже через плотно закрытую дверь чувствовала чужое присутствие и хотелось спрятаться, сбежать, но парашюта у меня нет, а внизу ждет разве что холодный ночной асфальт.

Радовало только, что завтра мои ноги будут гулять по осеннему Парижу. Это и счастье без границ, и лекарство от любых печалей, и любовь с первого взгляда.

Любовь, которую мне не обещал муж.

Волосы оставила распущенными, не стала заплетать, как обычно делаю дома. Ренат еще подумает, что я из села сбежала. Да какая разница, что он подумает! Будто я понравиться ему пытаюсь. Еще чего.

Преодолевая неприятную жгучую боль в руках, заплела тугую косу, перекинула ее за спину.

Вот, так лучше.

Сцепив зубы, хорошо вымыла руки с мылом, это должно помочь на первое время от колючек хмеля, еще бы успокаивающую мазь, но аптечки в уборной я не нашла, а спрашивать мужа об этом не хочу. Скажет, что пустяковые царапины, а я жалуюсь, как плакса. С колледжа не люблю, когда надо мной насмехаются, и сейчас повода не дам. Да и все еще боюсь с мужем лишний раз сталкиваться, стараюсь молчать и не смотреть в его льдистые глаза.

Выбравшись из ванны, я стала искать майку среди вещей и белья в чемодане. Хотела разрезать ее на полоски, чтобы обмотать обожженные ладони. Выдержать боль больше не получалось, нужно хоть как-то себе помочь, притушить зуд. Ренат ведь видел, что я поранилась, и ничего не сделал.

Муж вышел куда-то, сказав, что вернется через десять минут, но пропал на полчаса. Опаздывать — его привычка? Это уже второй раз.

Пока я была предоставлена сама себе, получилось выровнять дыхание, успокоиться и даже не трястись от страха перед неизбежным, хотя колени все еще сталкивались от слабости и нового томления где-то ниже пупка. Теперь бы еще приготовиться к самому страшному — первой брачной ночи. Но сейчас, в небе, муж ведь не будет меня трогать… Да?

Мои вещи с утра были упакованы, и я очень удивилась, когда на дне чемодана нашла свою коллекцию сувениров и ежедневник на замочке. Я их точно туда не прятала. Мама? Точно нет. Папа? Вряд ли. Кто позаботился об этом?

Небольшая пластиковая шкатулка, размером с коробку конфет, была обклеена синей атласной тканью, на верхней крышке я нарисовала цветы и узоры акриловыми красками, обмотала торцы ручными кружевами и вышила их бисером. Смотрелось винтажно, по-детски и дешево, но я любила эту часть своей жизни. Скрытую от СМИ, богатых друзей семьи и даже близких родственников. Типа двоюродного братца Льва, который в восемнадцать понял, что он шикарный кобель и, раз уж судьба так распорядилась, решил в отместку испортить тысячи девушек. К двадцати пяти брат получил по почте фото более трех десятков новорожденных. Это безумно удивляло, особенно если считать, что все полученные конверты Лев выбрасывал в мусорку по понятной причине, не читая, и вычеркивал всех, кто смел заикнуться о беременности от него. Но я не считала его плохим, скорее, разбитым и обозленным, после Алёнки он так и не оправился. Я не хотела его ранить, поэтому и не делилась с ним своими романтическими интересами, хотя в детстве, когда брату было пятнадцать, а мне десять, мы с ним были довольно близки и дружны. Но сейчас, прагматичный, прямой и жесткий в выражениях, он не понял бы меня. Лёва и так удивился, что я невинность храню. И зло ржал, когда я заикнулась, что для любимого. Как оказалось, зря…

Я тряхнула головой, отгоняя мысли.

В шкатулке должны быть ножнички. Приоткрыла ее, но локоть неожиданно обожгло крепким прикосновением. Я дернулась, и содержимое, монетки, открытки и разная мелочь, посыпались на пол. Сверкающим разноцветьем расползлись по черному ковру.

Я не слышала, когжа муж вернулся, из-за этого жутко испугалась и попыталась встать.

Ренат так странно покосился на безделушки, так сильно сжал мою руку, что я невольно ойкнула.

— Сиди смирно. — Он надавил мне на плечи и заставил опуститься на кровать.

Присел рядом и взял из моих рук пустую шкатулку, отложил ее назад, надолго задержавшись взглядом на рисунке на крышке, провел кончиком большого пальца по ручному кружеву, поднял на меня взгляд.

— Красиво. Бабушка делала?

Он взял мою руку и, повернувшись к столику, двумя пальцами подцепил тампон, окунул его в вазочку с мутной жидкостью и коснулся полосы ожога. Защипало. Я процедила сквозь зубы воздух, вжала голову в плечи.

— Ты не ответила, — смачивая раны, подтолкнул он. Поворачивал мои ладони, обжигая теплом своих рук и тут же охлаждая влажным тампоном.

— Да, бабушка, — решила соврать, а то подумает, что я какая-то дикарка, а не дочь крупного бизнесмена. —  В память от нее осталась.

— Мне нравятся такие… — Ренат взглянул на меня из-под густых бровей, помолчал, по-мальчишески заулыбался, — винтажные вещи. Они родные и теплые.

Я осторожно кивнула. Проследила, как муж выжал ватку и, подсев немного ближе, взял мою вторую руку, приложил тампон к ожогу — левая рука пострадала сильнее, на ладони горели три полосы, сплетенные в одну, и малейшее движение вызывало жуткую боль.

— Это сода. Она поможет снять острый ожог, завтра станет легче. Нужно было сразу обработать. — Ренат сокрушенно покачал головой, отбросил ватку и пшикнул себе на ладони пены от ожогов, растер ее. — Давай, — показал жестом, чтобы я развернула ладони вверх. — Немного попечет, — опустил руки с лекарством и слегка коснулся моей кожи, прижал плотнее, вызывая огненные волны между нашими ладонями.

Это было необъяснимо интимно, хотя жжение и боль выбивали из меня все мысли и ощущения. Я тихо застонала и на миг прикрыла глаза. Муж отцепил руки и, наклонившись, подул на мои ладони.

— Еще немного. Потерпи, — и снова подул. Прохладный воздух щекотал, разнося колючки по всему телу.

Я с трудом могла понять, где тот Ренат — страшный медведь, о котором говорила мама, а где внимательный мужчина, который, между прочим, сказал, что любить меня не собирается. Так что, все, что происходит сейчас — просто бережливое отношение к купленной дорогой вещи.

Ухаживания Рената не отталкивали, напротив, показывали его с хорошей стороны. Хотя я все равно ждала подвох, ждала, что начнет лезть, раздевать… и это пугало.