Вопреки судьбе, или В другой мир за счастьем

Пролог

Голова кружилась. Казалось, что меня вертят на какой-то безумной карусели, но сойти с нее не было никакой возможности. Наконец, кручение достигло пика, и меня вывернуло. Причем соленой водой! От удивления даже удалось приоткрыть глаза. Но поначалу разглядеть хоть что-то не получалось: солнце слепило, я никак не могла проморгаться. А потом подумала, что просто сошла с ума. Нервный то ли смешок, то ли всхлип сорвался с губ и разбередил горло, которое саднило от соли.

А все потому, что я обнаружила себя лежащей на узкой полоске земли. Почти у самых ног плескалась вода, а над головой отвесной стеной вздымались скалы. И вот откуда у нас в городе было взяться подобной экзотике?

Я мысленно осеклась, потому что в памяти мелькнул пешеходный переход, вылетевшая на скорости из-за поворота машина, визг тормозов, удар и… и, собственно, все. Потом все закружилось, будто в центрифуге, и я оказалась на этом безлюдном пляже.

Что со мной произошло?

Мысли скакали, словно блохи, и никак не получалось соединить последние воспоминания с тем, что я видела сейчас перед глазами.

Я попыталась сесть и только тут догадалась оглядеть себя. На мне было какое-то странное длинное платье, оно задралось почти до бедер, обуви на ногах не было, как и привычного педикюра с нежно-розовым покрытием, хотя я всегда старалась за собой следить вот в таких вот мелочах. После ухода мужа это почему-то казалось очень важным. Как говорится, мужья могут приходить и уходить, а за собой следить нужно всегда.

Я оперлась на локти и продолжила с подозрением рассматривать свои ноги. Соображалось как-то очень медленно и туго. И когда я поняла, что вижу перед собой вовсе не мои конечности, а какие-то другие, более узкие и изящные, мне окончательно поплохело. Голова снова закружилась, и прежде, чем потерять сознание, мелькнула паническая мысль — что случилось-то?!

***

Я пришла в себя от того, что кто-то бесцеремонно тыкал мне в плечо пальцем. Застонала и, не в силах разлепить глаз, попыталась отодвинуться. 

Прямо над ухом раздался мужской голос, который явно о чем-то спрашивал. Я поняла это по интонации, а вот слов разобрать была не в силах – мужчина говорил на каком-то совершенно незнакомом языке.

Внезапно к моему и так ужасному самочувствию присоединилась головная боль, которая нарастала с каждым произнесенным им словом. Потом в голове что-то будто растянулось, следом сжалось, словно квадратное пытались пропихнуть в круглое (дико звучит, но почему-то все ощущалось именно так), и в следующее мгновение я услышала вполне понятную речь, хотя прекрасно осознавала, что мужчина продолжал говорить все на том же неизвестном языке: 

— К знахарке ее отнести, что ли? Может, поможет. Если, конечно, эта болезная по дороге не помрет.

Хотелось возмутиться такой постановке вопроса. Я ведь все еще жива! Но в голове зашумело, и я потеряла сознание. 

***

…В очередной раз я пришла в себя на широкой лавке у печи. Поначалу удивил запах трав, который окутывал меня плотным покрывалом, и я, поморщившись, открыла глаза. Пришлось хорошенько поморгать, прежде чем до меня дошло, что это не глюк и не сон, и я правда в самой настоящей избушке!

Непонятный звук заставил повернуть голову, и я увидела рядом за столом старушку, которая, перебирая какую-то крупу, изредка что-то бурчала себе под нос. Она посмотрела на меня и выдала.

— Проснулась, болезная. — Я попыталась встать. — Да лежи уж! Нельзя тебе пока вставать, — отряхнула руки и, вытирая их о передник, встала и подошла к печи, где что-то помешала в горшке. — Сейчас бульон будет готов, покормлю тебя.

— Света в ваш дом, — просипела я и поняла, что у меня болит буквально все. А еще я безумно хочу… — Пить!

По мозгам вдруг ударило осознание, что вот это «света в ваш дом» — это «здравствуйте» на местный манер! А еще пришло понимание, что ответила я этой старой женщине вовсе не на русском языке! Да и она обратилась ко мне на совершенно непонятной тарабарщине, которую я без проблем поняла!

— Угу… Пить, есть... А платить бедной старой Лианем кто будет? Развелось вас, болезных… — тихо пробурчала она себе под нос, но подошла к деревянному ведру, которое стояло у печи на стуле, и большим черпаком налила из него воды в глиняную кружку. — Держи. — Она помогла мне приподняться и напиться. — Ох и тощая же ты! И в чем только душа держится?

Старушка, которая и сама выглядела не так чтобы внушительно, продолжая бубнить себе под нос, помешивала варево, а я снова себя рассматривала. Я и раньше не была толстой, но сейчас руки казались веточками. Подняла лоскутное одеяло и осмотрела тело, которое было абсолютно голым. Да это же тело совсем юной девушки! Меня прошиб холодный пот, я медленно опустила одеяло, борясь с подступающей паникой.

— Ну, чего глаза по фарлингу? Вся твоя одежда мокрая была. Насилу снять удалось, хоть ты и хилая совсем. Не мужиков же просить? А чистое на тебя натягивать у меня сил уже не хватило. Вон, на лавке ночная рубаха лежит.

Мне хотелось закричать — причем тут моя нагота?! Какая рубаха?! Это не мое тело!

А потом ушатом ледяной воды пришло осознание: а мое осталось под колесами автомобиля, водителю которого красный свет не причина остановиться.

Думать о себе вот так было странно.

Я закрыла глаза, переживая бурю чувств, и по вискам покатились слезинки.

Это что, высшие силы дали мне второй шанс? Зачем? Я ничем не отличаюсь от миллионов других женщин. Разве что тем, что «бракованная» — так меня назвал бывший муж, потому что я не могла иметь детей.

Но что взять с козла?

С этой мыслью я и провалилась в никуда.

Я сидела на старой покосившейся лавочке, прислонившись к стене дома знахарки, и подставляла лицо солнцу. Рядом кудахтали куры, за оградой паслась коза, а в сарае хрюкала свинья. Совершенно незнакомые пасторали и звуки для такой махровой городской жительницы, как я. Но отчего-то все они умиротворяли.

Прошло два дня с того момента, как меня принесли в этот дом, но на улицу я вышла впервые. Тело все еще ныло, но сегодня у меня хватило сил с помощью старушки выйти и пристроиться на лавочке. Мы с ней сошлись во мнении, что меня так потрепало, когда прибивало к берегу, и мне сказочно повезло, что голова почти не пострадала. Но количество синяков и ссадин впечатляло.

Словно из толщи воды, периодически всплывали чужие воспоминания, иногда расплывчатые, а порой такие четкие, словно мои. Хотя, в сложившихся обстоятельствах понятие «мои воспоминания» принимает слишком неточные очертания.

На вопросы Лианем кто я и откуда, отвечала — не помню. Но всполохи памяти подсказывали, что это тело носило имя, похожее на мое — Аника. И ее память подсказывала, что этот мир магический. Я словно сама видела выступление магов на каком-то празднике. А вот кем была она сама, я так и не поняла. Это словно специально от меня ускользало.

Как и воспоминание о том, как она оказалась на безлюдном берегу. Лишь ощущение палубы корабля под ногами и качки, а потом толчок в спину, шипящий шепот, удар о воду, бесконечная борьба с волнами до бессилия и…

Вряд ли я смогла бы занять тело этой девушки, если бы ее душа не отлетела в Пресветлые чертоги.

Надо же, даже в мыслях иногда использую ее выражения!

Я вздохнула, отгоняя назойливые мысли, когда мое уединение нарушил грубый мужской голос:

— О! Откуда здесь такая милая пташка?!

Я открыла глаза и увидела, как в калитку входит бородач в расстегнутой рубахе, подпоясанный черным кушаком, за который заткнута здоровенная сабля. Он плотоядно оскалился, разглядывая меня, и смачно сплюнул, видимо, показывая, что заценил.

Меня передернуло, но я промолчала. Он подошел совсем близко и, продолжая меня рассматривать с головы до пят, снова сплюнул и спросил:

— Чья будешь?

— Своя собственная, — сдерживаясь, чтобы не нагрубить, процедила я.

Он на это заявление как-то противно усмехнулся и приблизился вплотную:

— Значит, ничья? — протянул руку с грязными ногтями и хотел дотронуться до моего лица. От мужика пахнуло потом и перегаром.

Я от него шарахнулась и сильно приложилась затылком о стену дома, искры посыпались из глаз, и я зашипела.

— Тарак? Что ты здесь забыл? — раздался настороженный голос знахарки.

— Ты бы со мной поласковей, старуха! — оторвал он, наконец, от меня взгляд.

— Ну-ну, так зачем пришел? — она с беспокойством поглядывала на меня.

— Да как обычно! В плавание мы уходим. Надолго… — он сощурился и бросил на меня очередной оценивающий взгляд. — Нужны твои травки и притирания. Сама знаешь — в море может случиться всякое.

— Ну кто бы сомневался! — и уже гораздо тише добавила. — Не грабили бы сами, и в море было бы спокойней. Пошли, — махнула она ему рукой, приглашая идти за собой в дом.

Я снова прикрыла глаза и прислушалась.

— А кто это у тебя на лавке сидит?

— Так пару дней назад мужики на берегу нашли. Неужто не донесли?

— Не донесли…

— Видимо, думали, что помрет, вот и не стали говорить, — заступилась за неизвестных доносчиков женщина. — А ты чего интересуешься? Видишь, совсем молодая и тощая, тебе ж другие девки нравятся!

— И что? — протянул он. — Сегодня нравятся одни, завтра другие. Ладно, не до девок мне сегодня, завтра с утра отплываем. Все собрала?

— Как обычно.

Послышался звон монет, и пират вышел на улицу. Бросил на меня нечитаемый взгляд и ушел со двора.

— Принесла же его нелегкая… — с досадой проговорила женщина и присела рядом со мной. — Не понравился мне его взгляд.

— А кто он такой?

— Морской разбойник. Присмотрел рядом с деревней пару лет назад удобную бухточку и третирует тут всех. Хорошо хоть появляется нечасто. Здесь у него, можно сказать, тайная берлога, — старушка сплюнула под ноги не хуже того пирата, чем привела меня в недоумение — не характерный для нее жест. — А-а-а хоть бы сгинул где, собака бешеная! — зло закончила она и, хлопнув себя по коленям, встала и быстро пошла в дом.

Я осталась сидеть, впитывая каждой клеточкой тела тепло утреннего солнца. Оно здесь совсем как у нас, а вот луна больше. Вчера вечером видела ее в окне. Думать о пирате и проблемах не хотелось.

Я вдохнула пропитанный йодом и солью воздух и внезапно почувствовала воодушевление. Почти эйфорию. Я жива, молода, здорова — что еще нужно, чтобы начать новую жизнь? И пусть вокруг чужой мир — я разберусь!

— Ци-и-ип-цип-цип! — ходила я по двору и призывала кур и цыплят на ужин.

Они с такой скоростью неслись ко мне из самых неожиданных мест, что я невольно рассмеялась, так забавно подлетали в этот момент их лапки. Я в очередной раз сыпанула из миски зерна и направилась за козой, которая паслась невдалеке от дома, который стоял на отшибе.

Единственный, о ком я волновалась из прошлой жизни — мой кот Барсик. Но все же была уверена, что соседка не оставит его в беде, а запасной ключ от моей квартиры у нее имелся. Родных и по-настоящему близких людей у меня не осталось. И только оказавшись на Алькоре, я поняла, как мало была привязана к Земле. Связующие нити рвались с ужасающей быстротой.

Прошла уже целая неделя, как я попала в этот мир, ссадины зажили, синяки почти сошли, а я сама набралась сил. Мне понравилось просыпаться с Лианем на рассвете и помогать ей по дому и с травами. Правду говорят: сов не бывает, это просто слишком уставшие жаворонки.

Со двора она меня не гнала, хотя периодически бурчала по этому поводу. Но она бурчала по любому поводу. Конечно, я понимала, что жить у знахарки — не выход, и мне нужно что-то придумать, чтобы обустроиться в этом мире самостоятельно, просто пока не хотелось принимать такие судьбоносные решения. Кругом море, солнце, песок, умопомрачительные виды, и я просто не могла надышаться всем этим. Но самое главное — я хотела лучше разобраться в реалиях мира, в который попала. Мне было элементарно страшно покидать уютный маленький домик Лианем.

Деревенские на контакт шли не очень хорошо. Да и некогда им было со мной лясы точить? Пару кумушек, которые попытались меня расспросить, я явно разочаровала, заявив, что ничего о своей прошлой жизни не помню, да и не шастал народ без дела к знахарке.

— А ты класивая, — вырвал меня из раздумий детский голос, когда я уже отвязывала белую козочку.

Я обернулась и увидела за спиной маленькую чумазую девочку. Она была такой грязной, что я даже удивилась, где так можно извазюкаться?

— Привет, — поискала глазами взрослых, но никого не увидела, а дом знахарки далеко от деревни, чтобы отпускать такую малышку одну. — А где твоя мама?

Она насупилась:

— Мама в плесветлых чейтогах .

— О! Прости, — растерялась я, но все же задала еще один вопрос, — а папа?

— Папа уплый далеко-далеко, — она вздохнула, — и очень давно. Мачеха говоит, что этот неудачник сгинуй где-то навсегда.

— Так и говорит — неудачник? — уж слишком странно было слышать от ребенка такие слова.

— Угу, — она шмыгнула носом, но потом заинтересованно уставилась мне за спину.

— Твоя козочка пошла искать водичку.

Я недоуменно обернулась и увидела, как отвязанная мной коза уверенно рысит куда-то прочь.

— Стой! — крикнула, не зная, что делать: то ли бежать за ней, то ли остаться с девочкой, все же в моем понимании такие маленькие дети не должны гулять одни.

Но коза явно была еще та коза, потому что лишь сильнее припустила прочь.

— А почему ты решила, что она пошла искать водичку? — подхватывая девочку на руки и решая таким образом дилемму, понеслась я следом за негодницей.

— Так она же пить хочет, — сказала, как само собой разумеющееся, и пожала худенькими плечиками.

— Так ты тут совсем одна? — Она кивнула. — Не против, что я взяла тебя с собой?

— Нет, ты интелесная и светишься вот тут, как я, — и указала пальчиком куда-то в область солнечного сплетения.

— Ага… — пропустила я высказывание мимо ушей и побежала еще быстрее, потому что это дикое животное успело скрыться за холмом.

— Не беги. Она уже нашла водичку. Дальше не побежит.

— Ага, — неслась я изо всех сил. Не хватало еще козу проворонить! Лианем меня тогда точно со двора прогонит.

Выбежав на холм, я выдохнула: совсем недалеко и правда тек ручеек, у которого, помахивая белым хвостиком, пристроилась коза.

— Фух! — выдохнула и поставила девочку на землю. — И правда воду пьет! Пошли, я тебя умою, а то ты чумазая.

Она вложила свою маленькую ладошку в мою, и у меня в груди что-то екнуло — я когда-то мечтала вот так держать ручку своего ребенка! Но не судьба… Мы спустились с холма, и я принялась отмывать чумазую рожицу и руки ребенка.

— Эх, тебя бы помыть хорошенько! А то даже волосы непонятно какого цвета!

— Мачеха говолит, что такую свинью, как я, мыть бесполезно: все лавно челез пять минут опять глязная буду.

— Ерунду твоя мачеха говорит! — обозлилась я. — Дети должны пачкаться! Но потом их нужно мыть! — Ручки девочки без мыла отмывались с большим трудом, столько на них было грязи. — Ты, вообще, когда последний раз руки-то мыла?

Она пожала плечиками.

— Руки всегда нужно мыть перед едой! Всегда! И с мылом! Иначе в животике могут завестись вот такие червяки! — я показала их длину.

Глаза девочки в испуге расширились, и она посмотрела на свой животик, прикрытый грязной рубахой.

— Ладно, пошли, я тебя у Лианем помою, — у знахарки в доме было мыло, и оно точно справится с задачей лучше.

— Не пойду! — даже отскочила от меня девочка и спрятала руки за спину. — Мыло щиплется!

— Оно щиплется, когда попадает в глазки, а мы с тобой пока помоем только ручки, а потом Лианем угостит тебя хлебушком. Хочешь? — Девочка усиленно закивала. — А потом я отведу тебя домой. Идет? — последний кивок был не очень уверенным.

Я подхватила козу за веревку, взяла девочку за руку и направилась в обратный путь.

— Кстати, как тебя зовут?

— Лея, а тебя?

— А меня Аника, — улыбнулась я ей. — Будем знакомы.

Кто бы знал, как за эту неделю я успела возненавидеть сорняки! У меня складывалось стойкое впечатление, что они как минимум магические! Кажется, только закончила полоть одну грядку, как предыдущая уже начинает зеленеть новой порослью! Вот и получалось, что каждый день до самого обеда я только и занималась тем, что полола Лианем грядки. Я с ненавистью посмотрела на мокрицу в своих руках и откинула ее в общую кучку.

— Ты смешная, — рассмеялась рядом Лея.

Она теперь приходила к нам каждый день, стоило ее мачехе отвернуться. Хотя, по-моему, она и рада была избавиться от девочки. Уж очень было заметно, что женщина не любит бедняжку и еле терпит в своем доме. Да и помощи от девочки пока не было никакой.

А мне нравилось, когда она возилась рядом. Было приятно слышать ее смех и наблюдать, как забавно расширяются ее глаза, когда она узнавала что-то для себя новое.

— Почему это я смешная? — глядя на ее улыбающуюся рожицу, злиться сразу расхотелось.

— Ты же можешь им приказать! И они расти не будут! А так они думают, что тебе нравится, что они так быстло зеленеют, вот они и стараются, — за последнюю неделю активного общения она почти перестала картавить. Очень умненькая и обучаемая девочка!

Я на это лишь покачала головой. Лея любила играть в такие игры, когда она будто слышала, чего хотят животные или растения.

— Если бы все было так легко, бельчонок, — вздохнула я, снова принимаясь за работу.

— А ты попробуй! Давай! — она тряхнула кудрями, которые окутывали ее голову рыжим облаком.

Я посмотрела, как заблестели на солнце ее локоны, оглядела чисто выстиранную рубаху и подумала, что на это никакого мыла не жалко! И пусть Лианем долго кричала, что я извожу такой дорогой продукт на какую-то оборванку, но я все равно видела, что малышка ей нравится. К тому же я клятвенно обещала, что все ей возмещу и отработаю.

Вот и отрабатываю…

— Хорошо. И как мне это сделать? — сдула я со лба выбившуюся из-под косынки прядку.

Девочка на несколько секунд задумалась, а потом уверенно кивнула и серьезно заявила:

— Пожелай!

Это выглядело так уморительно, что я невольно рассмеялась. Увидев по глазам ребенка, что на меня разобидятся, я тут же посерьезнела.

— Хорошо, я попробую. Только обещай мне, что тогда наденешь свою косынку!

Лея ни в какую не хотела ее надевать, хотя солнце припекало уже неслабо.

— Хорошо… Но только если у тебя получится! — тут же вывернулась она, и мне с большим трудом удалось сдержать улыбку. Ничем ее не проймешь! — Ну! Давай!

Я закатила глаза к небу и произнесла:

— Не расти! — посмотрела на девочку и увидела полный скепсиса взгляд.

— Это ты сейчас солнцу сказала?

— Эм… Действительно.

Я посмотрела на сорняки в своих руках, грязные от земли ногти, которые давно не знали маникюра, на сорняки, которые мне еще только предстояло выполоть, и с чувством произнесла:

— Что бы все завяли!

Конечно, ничего не произошло, я пожала плечами и посмотрела на девочку:

— Вот видишь. Ничего не получается.

Но тут Лия подскочила на ноги, захлопала в ладоши и счастливо рассмеялась:

— Получилось — получилось!

Я недоуменно опустила голову и поняла, что… получилось…

— Это… как?

— Я же говорила! Ты такая, как я! — продолжала она радостно прыгать хлопать в ладоши. — Только длугая!

— Как это: другая? — в полном обалдении спросила я.

— Ну… — она перестала скакать и задумалась. — Вот я их понимаю, даже иногда могу о чем-то попросить — она показала рукой на растения, — а ты можешь просто говорить, чего от них хочешь.

— Как это?

— Не знаю, — снова пожала она плечиками и вприпрыжку понеслась к знахарке, которая вышла из-за дома.

— Бабушка Лианем, бабушка Лианем! У вас на грядках теперь сорняков не будет!

Я сидела на земле, потому что ноги от таких новостей не держали, и судорожно переосмысливала то, что только что произошло.

Знать, что в этом мире есть магия — это одно, а сотворить что-то невозможное самой — совершенно другое!

Тем временем Лея притащила ко мне за руку знахарку и снова выдала то, что раньше казалось мне просто увлекательной игрой, которую она для себя придумала. Ведь другие дети отчего-то ее сторонились, а чаще просто обижали.

— Вот! Это она! Захотела и — раз! Я же говорила, что у нее такое же солнышко вот здесь горит! — и оказала себе на солнечное сплетение. Лианем тоже явно была ошарашена. — У вас тоже солнышко есть, только очень маленькое, как искорка! — продолжала трещать она. — Чуть больше, чем та, что у Аники в животике! У нее ведь будет малыш, да?

Длинная металлическая игла в руках Лианем, больше похожая на огромное жало, отсвечивала бликами от расставленных по избушке свечей и лично у меня вызывала ужас. Я не могла смотреть на это орудие пытки и в этот момент почти ненавидела знахарку, ведь эта игла должна убить еще не родившегося ребенка! Жуть жутчайшая! Но только так тут справляются с нежелательной беременностью.

В памяти всплыл вчерашний разговор, когда я, ошарашенная сверх меры и все еще не в состоянии до конца все осознать и поверить, слушала увещевания Лианем.

— Аника, как же так?! Как же так-то?! Ребенок? Да как же ты сейчас с ребенком-то? И так чужачка, а с ребенком в подоле тебя точно никто замуж не возьмет! — она расхаживала по избушке и разве что руки не заламывала. — И ведь о себе ничего не помнишь! И помощи ждать неоткуда! Такая молодая! Девочка совсем! Нельзя! Нельзя тебе сейчас рожать!

Я же сидела с большущими глазами и не могла поверить: я беременна! Положила руку на совсем еще плоский животик, осознавая, что у меня там уже есть малыш, маленькая, недавно зародившаяся жизнь! Именно об этом я столько мечтала, просила у бога, плакала в подушку! И вот… Получила таким странным образом.

Оглядела себя. Да, молода, только семнадцать исполнилось. Да, чужой мир, о котором я еще ничего толком не знаю, не считать же эту маленькую рыбацкую деревушку его лекалом. И да, рожать без мужа и в нашем мире — тот еще квест на выживание, и не все на него решаются, но ведь рожают же. И растят, и находят счастье. А некоторые рожают таким мужьям, что приходится и его на своем горбу тянуть. И ничего, справляются. Чем я хуже? Тем, что и сама здесь еще на птичьих правах? А какая разница?

Конечно, я понимала, что разница огромна, и случись мне забеременеть на Земле, я бы даже не задумалась. Там у меня было все, чтобы справиться с трудностями, а тут…

Лианем все причитала и причитала о том, какие тяготы меня ожидают, что и деревенские от меня отвернутся, потому как нету у меня на запястье мужнего браслета, а значит точно нагуляла, и задирать начнут, и жизни не дадут мне и ребенку.

Я только кивала на ее уговоры, но чтобы убить своего ребенка… Раз уж высшие силы дали мне возможность его иметь, никогда от него не откажусь, как бы тяжело ни было. Я обязательно что-нибудь придумаю. Да и оставаться в этой деревушке точно не собираюсь.

— Ну что? Сегодня и будем избавляться от плода? Ты имей в виду: чем раньше это сделаешь, тем лучше!

— Что? — я, наконец, перестала кивать. — Ни за что! — вскочила с места. Хорошо хоть Лея на улице и не слышала всего этого. — Я не буду избавляться от своего ребенка!

— Вот же упрямая ослица! Я же тебе все объяснила…

— И что? Придумаю что-нибудь. Справлюсь. А ребенка убивать не стану!

— Да о каком убийстве ты говоришь? Там еще ничего толком нету: писюлька не оформленная, а не ребенок! — почти кричала она.

— И тем не менее Лея уже видит его источник! — сказала я, чтобы привести для знахарки более весомый аргумент.

— Что увидела? — не поняла она и уперла руки в бока.

— Ну, то, что магия у него есть, как и у меня, и у вас тоже.

— Тьфу на тебя и на этот источник! Ты о себе подумай! Какая тебя жизнь ждет?

А у меня перед глазами встала одинокая обустроенная квартира, жизнь, в которой хватало всего… кроме счастья быть матерью. Обреченность и пустота в душе.

И, смотря в глаза знахарке, я тихо, но уверенно сказала:

— Какая бы жизнь меня ни ожидала, я не убью своего ребенка, Лианем. Ни при каких условиях, — и в наступившей тишине вышла из дома.

Ни этим вечером, ни весь следующий день старушка со мной не разговаривала. Только хмурила черные с проседью брови и недовольно косилась. А вечером, когда уже стемнело, и мы успели поужинать, в дом постучались.

— Входи! Чего мнешься на пороге? Не заперто! — пробурчала Лианем, все еще в плохом настроении.

Дверь заскрипела, и на пороге появилась Фаина — мать Леи, еще молодая женщина, красоту которой не успела испортить непростая жизнь в рыбацкой деревне. Вместе с ней в дом вплыл запах рыбы. Видимо, как и все женщины, она целый день занималась тем, что потрошила добычу и натирала солью, подготавливая к сушке.

На этот раз ее лицо не выражало неприязни, как это было при нашем знакомстве, когда я привела Лею домой. Теперь на нем застыло совершенно непередаваемое сочетание настороженности, угодливости, страха и тоски.

— Лианем… Света в ваш дом. Тута такое дело… — она скосила на меня взгляд и опустила голову. — Тута так вот случилося… Мне это, того… нужна ваша помощь, ага… — она окончательно стушевалась и замолчала.

Я в очередной раз подметила, как отличается речь местных от того, как говорит знахарка. Ее речь гораздо правильнее, а то, как она держит спину, сразу дает понять, что она родом не из деревни.

— Ну, чего мнешься? Говори уж зачем пришла? Если за травками для приворота, так я еще раз повторю: нет у меня таких! Я знахарка, а не магичка!

Женщина снова стрельнула в меня глазами.

— Скажу, чего уж тут… Только того… пусть эта выйдет, — и кивнула в мою сторону.

Я просить себя не заставила и вышла, все равно ведь потом Лианем мне расскажет. Или нет? Одолело любопытство, и я пристроила ухо к неплотно закрытой двери. И если слов Фаины было не разобрать, то знахарка понижать голос и не думала:

— Что? Вытравить плод, значит, хочешь? И не жалко? Что? Не от мужа? Так оно и понятно, что не от мужа, ежели он больше года назад пропал, — очередное бормотание женщины, и Лианем, явно кивая в такт ее словам, сказала: — Да понимаю я все! Точно не женится?

— Да куда ж мне такой муж? — громко возмутилась молодка.

— Значит, в мужья он не годится, а по углам жаться — сколько хошь?!

— Да разве ж этим пиратам окаянным откажешь? — послышались всхлипы, а потом и рыдания.

— Ну ладно, не реви. Сейчас все сделаем, — и громко крикнула: — Аника!

Я оторопело стояла около двери и даже не сразу нашла в себе силы войти. Нет, я все понимала и даже не осуждала — кто я такая, чтобы кого-то судить? Но на душе скреблись кошки, хотелось войти и прокричать: что ты делаешь?! Однако, поглядев на женщину и прочитав в ее взгляде решимость и непреклонность, ничего не смогла сказала, только спросила:

— Ты уверена?

Она посмотрела на меня исподлобья и зло сверкнула глазами:

— Не твое дело, чужачка!

— Аника, освобождай лавку от вещей да выволакивай ее в центр, ближе к печи, только стол сначала отодвинь, да, вот так. А я пока воду греться поставлю да свечи запалю.

За суетой, выполняя команды знахарки, я не сразу увидела, как она достала откуда-то огромную металлическую спицу и какие-то другие устрашающего вида инструменты. Меня бросило в пот. Видимо, Фаину тоже.

— А как же? Ну, травки там какие попить? Чтобы, значится, он сам того… выскочил? — ее голос дрожал.

— Сам выскочил, — передразнила ее знахарка, а потом резко сказала: — Нет у меня таких травок. Не растут они здесь. А те, что были, такие как ты уже давно у меня вытаскали. Раньше о травках думать нужно было, когда по мужикам бегала! Пришла бы раньше, я бы тебе такие дала, после которых не беременеют! Что, скажешь, не знала?

— Да знала! Только думала, что… не того… — зарыдала она.

— Ага, того и не того! Все беременеют, а ты думала, что пронесет?! Ох и дура! — со злостью произнесла Лианем, прокалывая спицу на огне. — Ну что, не передумала? Тогда ложись.

— Пусть она выйдет! — истерически закричала Фаина.

Я смотреть на то, что сейчас произойдет, и не собиралась. Выскочила на улицу в лунную звездную ночь и пошла прочь от дома. Оглушительно пели цикады, издалека доносился шум волн, призывая к умиротворению и спокойствию, а меня трясло. Я боялась даже представлять, что сейчас происходит в доме. В этот момент я искренне ненавидела Лианем.

Лишь немного отойдя от эмоций, начала рассуждать здраво. Это ведь не знахарка пришла с подобным предложением к Фаине, а та попросила о помощи. И если бы ей не помогла Лианем, она бы сама догадалась что-то такое вытворить. Только с какими последствиями? А Лианем… насколько я успела ее узнать, хорошая знахарка.

Меня несло и шатало из одной крайности в другую. Я не могла понять, как ко всему этому относиться и как вообще после всего жить в одном доме с Лианем.

Наконец, ноги снова привели меня к нему, я остановилась у забора, собираясь войти в калитку.

— Аника, — раздался из тени тусклый надтреснутый женский голос. — Помоги дойти до дома, а?

Я не сразу поняла, что этот голос принадлежит Фаине. Ее фигура отлепилась от забора и, пошатываясь, сделала шаг ко мне. Я тут же подскочила и подставила женщине плечо.

— Ты чего? Почему не осталась на ночь? Ты же на ногах еле стоишь.

— Не могу. Там не могу… Ты поможешь?

— Конечно, пошли.

Мы молча шли по освещенной луной дороге, вошли во двор, а потом и в дом. Я усадила Фаину на лавку и собралась уходить.

— Останься, — внезапно прозвучал ее голос. — Выпей со мной. — Я замерла, не зная, что делать, но она приняла это за согласие. — Там посмотри, в углу бутылка вина стоит. Принеси. И свечу на столе запали, в печи еще угли тлеют.

Я увидела в углу глиняный бутыль и поставила его на стол. Нашла чашки, подожгла свечу. Фаина сама дрогнувшей рукой разлила напиток и тут же молча залпом выпила. Потом налила себе еще и снова выпила. Поморщилась и начала раскачиваться на лавке взад-вперед.

— Что смотришь? — внезапно зло спросила она. — Думаешь, я такая плохая, что ребеночка скинула? А я не плохая. Я еще жизнь свою устроить хочу! Я же еще молодая, а счастья все нет. Думала, выйду замуж, уйду из дома, где ртов больше, чем мисок на столе, и заживу. Но такую голытьбу, как я, только вдовец взять и решился. Ну, думаю, хорошо. Ведь и родителей у него давно нет, значится, полноправной хозяйкой в доме стану. А соплюшку эту его как-нибудь потерплю. Тем более мужик попался неплохой, работящий. Все в дом нес. Только сгинул он в море, не прошло и полгода — закончилося мое счастье. Мало того что самой о пропитании думать надобно, так еще и эта замарашка глаза мозолит и есть просит! А я одна! Мне что, разорваться, что ли? Думала, хоть пират этот, что прицепился, хоть что-то даст. А он только обрюхатил, скотина! — почти кричала Фаина. — И если б я родила, то ни один мужик в этой деревне на меня больше и не посмотрел бы иначе как на срамницу !

В комнате повисла гнетущая тишина. Наконец, Фаина снова потянулась к бутылке, налила себе вина. И демонстративно пододвинула мою нетронутую кружку ко мне.

— Это твое дело, как тебе жить, — наконец, ответила я, чувствуя дикую опустошенность и собираясь встать и уйти.

— Дети — это кандалы, — тихо проскрипела Фаина после того, как осушила еще одну кружку. — Если бы не эта замарашка, — ее язык уже знатно заплетался, — я бы уже давно уехала отсюда в соседнее село. Оно больше, там бы я точно нашла себе мужа. Приданое какое-никакое муженек мне оставил. — Она пьяно повела рукой, демонстрируя то, что нас окружало. — Только куда я подамся с ребенком на руках? Кому я такая нужна, а? Вот скажи? Кому?

— Себе. В первую очередь себе, — глядя на нетронутую кружку, ответила я тихо и безжизненно, — и своим детям.

Слушать пьяные излияния этой женщина становилось физически неприятно. Она же рассмеялась каркающим смехом:

— Своим детям! Где они, мои, а? Лейка, что ли? Или тот ублюдок, которого я скинула? Да какие они мне дети?! Это кандалы! От которых мне нужно избавиться! Кандалы, понимаешь ты? Ммм… — Она исступленно замычала, будто ее что-то изнутри раздирало. — Не могу ее больше видеть! Не могу! От своего избавилась, а ее растить должна! — тут она посмотрела на меня, и по ее губам пробежала злая усмешка. — Осуждаешь, да? Думаешь, что я дрянь? Только что бы ты сама делала с такими кандалами, а?

— Жила и радовалась. — Я встала, не в силах больше слушать этот пьяный бред. Не может нормальная женщина так рассуждать о своих детях! Завтра она проспится, и сама ужаснется сказанному и сделанному.

— Радовалась? — она снова неприятно расхохоталась. — Радовалась?! Так забирай эту замарашку и радуйся сколько душе угодно! — смех резко оборвался, и теперь уже она заговорила тихо и с ненавистью: — Только ты на словах такая вся чистенькая. А Лейка точно так же не нужна тебе, как и мне! А то нашлась тут добренькая тетя! Отмыла, видите ли, несчастную девочку, пригрела! А я из-за этого теперь перед всей деревней сущей темной выгляжу! Или забирай ее сейчас же, или из дому она больше ни ногой! А узнаю, что к тебе ходит — выпорю!

Я стояла, оглушенная таким ультиматумом. Что значит — забирай ребенка? Это же не собака и не кошка, чтобы вот так просто передать ее чужому человеку. Да и куда забирать-то? К Лианем? У которой и сама на птичьих правах обитаю?

— Лейка! — пьяно заорала она, не сводя с меня пристального злорадного взгляда. — Лейка! Вставай, дрянь такая! Знаю ведь, что не спишь уже!

Из-за небольшого закутка за печкой выбралась взлохмаченная и испуганная девочка. Она судорожно прижимала к груди куколку из травы, которую я ей сделала вчера. Взгляд ее метался от мачехи ко мне и обратно.

— Ну что, Лейка? Сейчас ты и узнаешь, что никому на самом деле не нужна! Что, думала, будешь и дальше бегать к доброй тетеньке, а потом жрать то, что заработала я? Не-ет, такого не будет. Что стоишь? — обратилась она снова ко мне. — Забираешь или нет? Ну?

Я посмотрела на Лею, глаза которой наполнились слезами. Она явно была напугана и не до конца понимала, что происходит. Но смотрела так, что внутри все переворачивалось. В горле стоял ком, его перехватило спазмом, и я поняла, что мне сейчас вряд ли удастся выдавить хоть звук. Фаина расхохоталась, злорадно, отчаянно, с издевкой. Ком никак не хотел проталкиваться, и я просто протянула девочке руку. Она потянулась ко мне и медленно вложила в нее свою маленькую ладошку.

Смех женщины резко оборвался.

— Смотри, обратно не приму! — Мы с Леей, не оборачиваясь, направились на выход. — Дура! Сама на себя кандалы надеваешь! — кинула она в меня словами, когда мы уже выходили из дома.

Я замерла на секунду и ответила:

— Мне тебя жалко, Фаина.

И мы с Леей покину ее дом.

К моему удивлению, Лианем при виде девочки ничего не сказала. Мы с Леей быстро умылись, почистили тряпочками с измельчённой корой зубы и улеглись ко мне на лавку. Какой бы узкой она ни была, мы на ней поместились. Девочка прижалась к моей груди спиной и совсем скоро уснула. Ко мне сон не шел.

— Аника, — раздался с печи бесконечно усталый голос знахарки.

— Да.

— Ты права. Не нужно ничего делать. Не хочешь, значит, не нужно. — В наступившей тишине раздался ее тяжелый вздох. — Я ведь знаю, что беру на себя большой грех перед Пресветлым. Только эти дурехи ежели не ко мне, так к какой лесной ведунье пойдут, а там совсем все плохо: и ребенка загубят, и сами следом отправятся. Лейка не зря сказала, что у меня есть крохи дара. С его помощью я помогаю таким вот дурехам не заболеть горячкой и не помереть.

Во мне боролось слишком много противоположных эмоций. Понять и принять действия знахарки удавалось с трудом. Но я понимала, что она права: не помоги им она, найдется другой способ, не такой безопасный. Да и что я знаю о реалиях этого мира? А потому все же ответила:

— Я… понимаю.

Как это ни странно, но Лианем приняла Лею. После того памятного дня, когда мы пришли с девочкой к ней в дом и та осталась ночевать, знахарка лишь раз на следующий день спросила, что это значит и надолго ли она у нас.

— Ох, Лианем, вы бы знали, что несла ее мачеха! Она ведь отдала мне девочку! Просто взяла и отдала! А вернее — заставила взять с собой. Понимаете, тогда я не могла ее оставить! Это было все равно что дать надежду, а потом отобрать и растоптать в этом маленьком человечке веру в людей, — я виновато склонила голову. — Я знаю, что не имею никакого права просить вас оставить у себя еще и Лею. Я даже не представляю, как расплачиваться с вами за свое спасение и ту помощь, что вы мне каждый день оказываете, но… — я опустила голову еще ниже и тихо продолжила: — Я не могу ее оставить или вернуть мачехе. Просто не могу. И если вы скажете нам уйти, то…

— Так! — остановила она мой лепет взмахом руки. — Хватит тут распинаться! Надо — живите! Я не против. Больше будет помощи, — и развернулась, чтобы уйти обратно в дом.

— Лианем! — в груди разливалось тепло и невероятная благодарность к этой старой женщине.

— Ну что тебе еще? — ворчливо спросила она и полуобернулась.

— Спасибо! — искренне ответила я, а она только махнула рукой и отправилась дальше по делам.

Так мы и зажили втроем.

***

Что бы ни говорила мне Фаина, я не верила, что она так просто откажется от Леи. Я ждала ее на следующий день, через день и даже через неделю, но она так и не пришла за девочкой. Более того, по деревне поползли слухи, будто я дальняя родственница матери девочки, и раз уж попала сюда, хоть и таким странным образом, то решила забрать ее к себе.

Ага, к себе… Куда к себе? Звучало все это бредово. Да, собственно, в это мало кто и верил, как бы Фаина ни старалась всех убедить. Да и не похожи мы с Леей ни капли: ни цветом волос, ни чертами лица, ни разрезом глаз, ни формой губ. Меня пытались расспрашивать, а я… слух подтвердила. Хотя на вопрос, откуда это знаю, если ничего о прошлой жизни не помню, ничего путного придумать не смогла, сослалась на зов крови.

К моему удивлению, местные удовлетворились и этим. Подобное никак не укладывалось у меня в голове и однажды утром, когда мы со знахаркой собрались в лес за травами, спросила ее об этом. Лианем объяснила мне все просто: мы с Леей чужачки, а судьба чужаков местных не очень заботит, никто не хочет кормить чужой рот.

— Но ведь Лея для них не чужачка! — удивилась я.

— Ох, Аника. Для них останешься чужаком и через сто лет.

— Но вы ведь тоже не из этих мест, но вас уважают, и, я уверена, при необходимости за вас вступятся.

Она хмыкнула:

— Уважают. И побаиваются. Потому как кто еще будет их лечить в этой глуши? Только я исключение, и на вас с Леей оно не распространяется.

Несколько минут мы молча шли до поляны, на которой растут травы, ради которых мы с рассветом вышли из дома. До нее еще довольно далеко, и я переживала о Лее, которая до обеда осталась в доме одна. Но это уже не первый раз, когда мы вот так ее оставляем. Жизнь в деревне быстро приучает к самостоятельности даже маленьких детей. Брать же ее с собой в такую даль было нельзя — ребенок устанет быстрее, чем мы пройдем четверть пути.

Внезапно Лианем спросила:

— Неужели так заметно, что я не отсюда?

— Заметно… Мне заметно.

Снова помолчали.

— Ты права. Когда-то я жила в Бравеле, главном городе провинции Ливерия, что в двух неделях пути отсюда.

Я уже знала, что государство, в котором я очутилась, называется Аллирия. Оно поделено на несколько провинций, и меня занесло в Варнев.

Мы обошли небольшой овраг, стараясь не нацеплять на юбки репей, и старушка снова заговорила:

— Сейчас кажется, что все это было не со мной. Я тогда молодая была, — она с грустью на меня посмотрела. — Такая, как ты, наверное. Любила работать с отцом в губернаторской оранжерее, знала о цветах все. А какие выращивала розы! Сама леди Розалинда, жена губернатора, приходила ко мне и спрашивала, что я для этого делаю…

Мы остановились немного передохнуть, я прислонилась к широкому стволу дерева, каких в нашем мире и не видела, и привела по его шершавой коре ладонью. Лианем глубоко ушла в воспоминания, опершись на свой походный посох. На ее лице блуждала улыбка.

— …А потом появился он: молодой лорд Варнинг. Я тут же в него влюбилась. Такой красивый, веселый, благородный… Вокруг него всегда вились такие же благородные леди. Но он обратил внимание на меня — так мне тогда казалось. — Она грустно усмехнулась. — Это я потом поняла, что он мне улыбался, чтобы я ему цветы покрасивее срезала, а потом в нем просто азарт взыграл: я ведь ни под каким предлогом не соглашалась в какой-нибудь каморке покорно пасть в объятия столь прекрасного кавалера. Где ему было понять, что я просто берегла себя для единственного, женой которого мечтала стать? А когда я ему об этом заявила, рассмеялся. Это меня жутко ранило, ведь я, глупая, надеялась, что именно он станет этим единственным. Где была моя голова? Ведь родители не раз втолковывали, что благородный никогда не женится на простолюдинке, пусть даже и с зачатками магии. Если бы он тогда отступился, моя жизнь была бы совершенно другой, более счастливой и легкой...

Женщина тяжело вздохнула и продолжила путь, я же молча последовала за ней, боясь неосторожным словом спугнуть эти откровения.

— …Молодой виконт слишком любил получать все, что пожелает, даже если это неприметная садовница. Однажды он пришел ко мне и… позвал замуж. Я обрадовалась. Ты бы знала, как я тогда обрадовалась! Вот только потом он добавил, что его родители будут против этого мезальянса, а потому единственный способ пожениться — это сбежать и обвенчаться в каком-нибудь селе в храме Пресветлого. Так и оказалось, что я, никому ничего не сказав, сбежала из дома. Эх, дуреха, даже с сестрами не поделилась! Ведь обещала ему… Только вот до храма мы так и не доехали. Остановились по дороге в каком-то трактире, а там «только один свободный номер». — Она грустно на меня посмотрела, но было видно, что у нее уже давным-давно все переболело, и сейчас она просто делилась своей историей. — Трудно ли уговорить влюбленную девушку, которая уверена, что ее благородный возлюбленный завтра на ней женится? — Ответа, конечно, не требовалось, и она, помолчав, продолжила: — А утром он, ничего не говоря, просто отвез меня обратно. Не буду тебе рассказывать, что меня ожидало дома, — невесело усмехнулась, — но со временем родные смягчились, когда поняли, в какое глухое отчаяние я впала. Честно говоря, следующие несколько месяцев я помню с трудом. Кажется, что-то ела, спала, что-то делала. Предательство ударило по мне слишком сильно. Еще оказалось, что я беременна и на таком сроке, что избавляться от дитя поздно. Апатия слетела сразу, только вот сестры… Они ведь младше меня и совсем скоро должны были войти в пору замужества, а тут такой позор для семьи, на них бы никто и не посмотрел после такого. И так уже ходили неприятные слухи обо мне — виконт ни от кого ничего и не думал скрывать. В общем, отец мне дал денег, сколько мог, посадил в караван и отправил подальше с глаз к какой-то его дальней родственнице. И путь наш лежал по границе с государством Гургунов. Хотя какое там у них государство? Одно слово — кочевники! Вот они-то на караван и напали и всех, кто остался после этого в живых, угнали в рабство.

— И вас? — ужаснулась я.

— И меня, — тихо ответила женщина и надолго замолчала. Я уже думала, что рассказ на этом окончен, как она продолжила: — У них я и научилась разбираться в травах — помог опыт в оранжерее и слабенький дар. Часто только это умение и спасало таких же рабов, как я, от неминуемой смерти. Через пять лет мне удалось бежать.

За этими короткими фразами крылось столько, что у меня волосы на голове зашевелились. Ведь она не сказала, ни куда делся ее ребенок, ни что она делала в плену, ни как с ней обращались. И уточнять и переспрашивать я точно не стану. Но, зная о нравах кочевников нашего мира, можно понять очень многое.

— Вот так я и оказалась здесь, в этой деревне.

Я шла, пытаясь проглотить горький ком в горле. Наконец, спросила:

— Лианем, а вы не пытались вернуться?

— Куда? — искренне удивилась она. — В Бравель? — потом помолчала и добавила: — Из Бравеля уходила одна Лианем, а вернулась бы совершенно другая. Для этой, другой, подходит вот эта глухая деревня, и нет хода в прошлое, — закончила она.

Я поняла, что больше эта тема подниматься не будет.

В тот день мы вернулись позже, чем планировали. Было видно, что знахарке тяжело дался этот день. И кажется мне, что не в последнюю очередь из-за настигших ее воспоминаний.