Ворон, который меня пленил

Здание городской почты было матово-черным, значительным. Над нижним входом возвышалась круглая башня, отделанная черной черепицей. По ней дружным хороводом шли маленькие круглые окна, которые прерывала большая дверь с полукруглым фрамужным окном. Перед ней располагался большой балкон, огороженный массивной балюстрадой с фигурными балясинами. На поручнях сидели каменные вороны с распростертыми крыльями.

Мы сели на балконе. Я посмотрела вниз и шаркнула туфлей по линиям солнечных часов, удобно выбитых прямо на поверхности балкона. Утро стояло солнечное. Гномон часов уверенно приближался к десятому делению.

Перекинувшись в не-ворона, хозяин почтового бюро Аний коротко мотнул лысеющей головой на дверь и вошел первым. Мужчина немного прихрамывал, но шагал быстро. Я сосредоточенно засеменила за начальником, стараясь ничего не упустить. Туфли чуть проскальзывали на мерзлых камнях.

— Работать будешь здесь, — проговорил Аний.

Его голос громом прокатился по комнате и замолк. Я огляделась.

Вкусно пахло бумагой. Большую часть небольшой комнаты занимала высокая стойка из черного дерева. За ней располагался такой же черный стол, заваленный квадратиками записок. У стен стояли пронумерованные бесконечные стеллажи с небольшими квадратными полками. Большая часть полок пустовала. Мне все нравилось.

Аний прошел через дверь, встроенную в стойку, на ходу показывая, где что. Я только успевала вертеть головой, стараясь идти в шаг и не наткнуться на спину начальника.

— Тут подсобка. Старое, невостребованное, документы за тот век, кушетка прилечь. Ешь в подсобке, не при всех! Никаких крошек на столе! Тут отхожее. Вода есть. В этой стене подъемный ящик, через него будешь получать почту. Видишь веревку? Осторожнее с ним, не роняй. Конструкция деликатная, еще изобретатель Мариций делал, слышала о таком?

О Мариции я не слышала ровным счетом ничего, но на всякий случай кивнула, сообразив, что имя Аний сказал так, к слову, экзаменовать не будет. Тем временем он быстро и коротко инструктировал.

— Работа простая. Когда груз приходит, твое дело разобрать по описи, пронумеровать, разложить, записать. Никаких завалов на столе! Складывать будешь по алфавиту. Вестник прилетает, отдаешь ему первое по списку, записываешь кто взял. Как все раздашь и уже знаешь, что никто не прилетит, свободна. А пока не раздала, не дождалась последнего — сиди.

Тщательно запоминая каждое слово, я усердно кивала. Аний открыл окно подъемника, показывая мне темное жерло шахты, захлопнул створки.

— Ничего сложного. Главное, делай все по должностной инструкции. И будешь работать долго, спокойно. Как Лада.

Я покосилась на пустое потертое кресло.

Собственно, та Лада на нем и померла. Вроде как от старости.

У меня не было настолько длинного плана. Пересидеть бы год до двадцати пяти, а там… Может что и сложится в жизни.

— Учти, если ты среди вестников собралась спутника найти… — снова начал Аний.

— Не собралась. Я здесь, чтобы работать, — твердо сообщила я. — Только для этого.

Аний оглядел меня с ног до головы, как и все задерживая взгляд на рыжеватых волосах, уличающих мое неоднозначное происхождение. По лицу, движению морщин на лбу и прищуру было очевидно — сомневается.

— Иного не жди. Вестники твоего возраста — давно женаты, — все же сообщил он. Я не успела категорично возразить, что не все женщины непременно мечтают о замужестве, как Аний сменил тему. — Нянчиться с тобой у меня времени нет, на проводы лечу. Слышала, что случилось?

— Да, — тихо произнесла я, посмотрев в пол.

О несчастье слышали все. Несколько дней назад один из всеведущих принял пищу в гостях и погиб. После выяснилось, что его отравили: хозяин намеренно предложил гостю отраву, боясь, что тот узнает о его грязных делах. По договору род Воронов вот уже больше двух десятков лет не имеет право воздействовать на великородных без разрешения. Всеведущий мог прочитать преступника и спастись, но не имел права. Отравителя-то казнили, только жизнь погибшему Ворону уже не вернуть.

— Знала его?

— Нет, — я помотала головой.

— Я знал, — коротко проговорил Аний, долго глядя в окно. — Н-да…

Он шумно вздохнул, но больше о погибшем говорить не стал.

— В инструкции все написано, — он вернулся к начальственному тону. — Изучи.

Аний вытащил со стойки и вручил мне такую большую книгу, что я не сразу сообразила, как ее ловчее перехватить. Книга была форматом от надплечья до запястья.

— Чтобы не потеряли, — он заметил мое удивление размером. — Сначала обычные листки были, но попропадали, будто птицы склевали, надо ж… А эта уже десятый год держится. Кстати, о потерях. Во все глаза смотри, миса Касия! За потери буду штрафовать. Порядок соблюдай.

— Со…блюдю, — поспешно вымолвила я. Сообразив, что сморозила, поспешно поправила. — Буду блюсти!

Сделав внушительные глаза, Аний аккуратно поправил одинокое письмо на полке «А».

— Разбираешь, нумеруешь, записываешь, складываешь, — снова повторил он. — Когда отдаешь, записываешь, что отдала. Свободна, когда раздашь. Поняла?

— Поняла! — с жаром сказала я.

Душой я не кривила, действительно было все понятно. Берешь — записываешь, отдаешь — тоже записываешь. Просто.

Фыркнув, Аний повернулся.

— Устраивайся. Завтра прилечу, проверю.

Когда он улетел, я отложила инструкцию, сняла плащ, сложила в подсобку котомку с обедом, задумчиво смерила шагами комнату, слушая как скрипят старые половицы. Насчитала десять шагов от двери до подсобки, снова огляделась. Письма, стол, чужие записи, документы в подсобке…

Бюро молчало, будто прислушиваясь ко мне. Я осторожно погладила темное пошарпанное дерево стойки, ощущая кончиками пальцев, какое оно теплое, чуть шершавое…

Моя первая работа. Настоящая работа.

От мысли вдруг захотелось танцевать. Я подскочила, сделала несколько победных прыжков вокруг — теперь своего — рабочего места, упала на кресло, а потом выскочила наружу. Уперевшись в перила я с улыбкой оглядела просыпающийся город. Он показался мне приветливым, дружелюбным. Внизу шумела улица, сновали головы прохожих. А я была тут, смотрела на них сверху вниз, едва удерживая булькающее в горле тихое ликование. Оно хотело вырваться, прокричать всем, чтобы слышали и знали.

«У меня получается жить!»

© Екатерина Началова для Литгород

Таких как я за глаза называют долгосидками. Или перезрелыми. Или застойными. Перестарки еще, вот как говорят… В каждом роду находятся жестокие слова для определения статуса неудачницы. В роду Воронов — тоже.

Потому что таков Порядок. Потому что есть мелкое сито традиций, через которое так или иначе проходит девяносто девять из сотни и тот единственный, что не прошел — отбракованный камешек. Как не возмущайся, как не тужься, пытаясь пролезть через сито — то ли ячейки слишком мелкие, то ли у тебя не те бока. Исключения только подтверждают правило.

А по правилам и сто лет, и тысячу лет назад было и есть одно: однажды созревшая девица вдевает красную ленту в черные волосы и летит на свои первые посиделки. Обычно с кем-то, одной до дрожи боязно, так только очень смелые могут. Девица отправляется на посиделки под ручку с подругой, сестрой или прибивается к стайке таких же, как она — первых. Посиделки устраивают в общем доме, при каждом поселении есть такой. Порой в общем доме строго и чинно, в нем проводят суды, собрания, даже народные советы, но если посиделки… Если посиделки, только ты входишь, как в уши стрекочут веселые дудки, дребезжат колотушки, которыми кто-то ловко бьет по коленям, душно пахнет нагретым воздухом и медом, а еще — предвкушением. Предвкушение на каждом шагу, в каждом взгляде. А вдруг он? А вдруг я?

Сердце девицы замирает, а потом быстро-быстро стучит. Сначала она крепко цепляется за руку подруги или сестры, или такой же как она, но потом сама не замечает, как уже стучит туфлями, отбивая ритм, потому что танцы, потому что ноги сами несут в пляс. А там чья-то улыбка, перегляд, потом рука, горячий шепот в ухо, смех…

И половина находят пару за первые два года, оставшиеся — за следующие два-три. А одна из ста остается кусать губы и гадать, что же с ней не так. Я винила цвет. Отец мой — чистокровный черный Ворон, который однажды встретил на границе девушку из фадийского рода. Фадийцы мелкие, рыжеватые, с вытянутыми глазами-рыбками, и я родилась смеском. Немного не такая глазами, еще и размерами помельче прочих, а главное — с рыжиной, нагло пробивающейся через благородный черный. Со ржавчиной, как обидно говорят. А черные Вороны — это, прежде всего, разум. Они рациональны, они сначала смотрят. Когда смотрят — видят…

Мама говорит, надо верить и ждать. Отец не говорит ничего, но порой я ловлю в его взгляде скрытую вину за тот его нестандартный выбор, за который расплачиваться будут дети. Подружки уверяют, что я хорошенькая, что все вот-вот сложится, что мой Ворон вот-вот найдется. За глаза, наверное, судачат, что поздно уже. Я и сама знаю, что поздно. И знаю, что вовсе не хорошенькая я. Глаза-то не те, и волосы, и возраст уже…

А верить и ждать бесконечно, может только один из ста. Вера и ожидание — жестокие жернова, которые перемалывают кости каждый день, а порой — каждый час. И однажды ты ждать уже не можешь. Не в силах больше думать, надеяться или искать, ты отправляешься куда глаза глядят, куда несет ветер. Куда угодно, только бы не оставаться на месте. Лишь бы что-то делать.

Я, высокородная княгиня из рода Воронов, покинула родительский дом, сняла комнату в городе и ухитрилась найти работу.

За что браться первым было не понятно. Поразмыслив, я взялась за инструкцию. На потертой тканевой обложке золотым по черному торжественно значилось:

ДОЛЖНОСТНАЯ ИНСТРУКЦИЯ ПРИЕМЩИЦЫ ПОЧТОВОГО БЮРО

(только для служебного пользования)

На первой странице рукописно, но тщательно было выведено:

Общие положения:

1.1. Приемщица почтового бюро (далее — приемщица) является полноценным сотрудником почтового отделения, осуществляющим выполнение почтовых услуг.

1.2. Приемщица обязана выполнять свои обязанности с соблюдением закона Порядка, действующих на тот момент законодательных и нормативных актов Соединенного Королевства, а также внутренних инструкций почтового бюро.

Быстро заскучав от обтекаемых описаний, я бегло просмотрела страниц десять, не нашла ничего особенного и отложила инструкцию на потом, решив навести порядок на столе. На нем вразнобой лежали карандаши, стояли весы, лежали три конфетки в розовых фантиках и множество записок. Видимо, их оставила Лада. Записки я прочитала внимательно, ожидая найти что-то полезное для работы.

Тезей, Киндр, Липиц?

Не забыть розовое на 7!

У коровы три рога! Му!

Дридметр Анималегус

18-26-1

51+3=52

Ни одной записки я не поняла, но выкидывать поостереглась, сложила и отложила в сторону. Конфеты убрала к запискам. Их даже пробовать не хотелось. Все-таки дух умершей от старости воронихи еще витал и над записками, и шамкал стертыми зубами над недоеденными конфетками.

Только-только я навела на столе порядок и села, в недрах стены страшно загрохотало.

Я подпрыгнула.

Грохот приближался вместе с ужасным, режущим уши визгом, откуда-то со спины. Выпрыгнув из-за стойки, я отступила к двери, готовясь в любую секунду обернуться и улететь.

Шум нарастал. Дойдя до кульминации, затих.

Тут же из дальней стены раздался женский крик:

— Лада! Принимай!

Поняв, что грохот издавал подъемный шкаф, я отлипла от стены. Деликатная конструкция, как ее охарактеризовал Аний, по уровню деликатности напоминала лося в период гона.

— Скорее же, ну! — потребовали снизу. — У меня народ стоит!

Работа моя! Я кинулась к подъемнику, поспешно распахнула черные створки. В ящике стоял еще один ящик, до краев набитый письмами и посылками.

Поспешно схватив ценный груз, чтобы не задерживать, я крикнула в жерло.

— Приняла!

— Наконец-то, — проворчала неизвестная снизу. — Держишь, Лада?

— Держу! — с облегчением ответила я, прижимая к груди всю пачку и наклонилась к ящику. — Только я не Лада! Она померла!

На последнем слоге пустой подъемник ухнул вниз. Взвизгнув, я отпрыгнула. Грохот был такой, что зазвенело в ушах. Единственное письмо в ячейке, которое поправлял Аний, подпрыгнуло и снова упало.

— Лада! Чтоб ты преставилась уже, старая ворона!

Оказывается, ящик нужно было держать. Даная — так звали женщину снизу — поднимала его наверх. Мне же надо было придержать веревку и спускать подъемник вниз, потому что сам он не держится. Одна поднимает, другая — спускает, так справедливо. Кое-как оправдавшись перед Данаей и с трудом докричав до нее, что я не Лада, я решила тщательнейшим образом проштудировать инструкцию. Хотелось делать все идеально, чтобы не придраться. Чтобы меня в пример ставили и Ладу больше не вспоминали, потому что я — лучше. Все учителя хвалили за усердие.

Я успела прочитать первые три страницы из пятидесяти.

Потом в бюро один за другим прилетели вестники. Разные — молодые, зрелые, старые, все мужчины. Черные мундиры и нечитаемые взгляды заполнили комнату, так что потемнело, несмотря на многочисленные окна. Наверное, еще и на балконе стояли, я уже не видела. Какое там разглядывать лица и знакомиться?! Я заметалась, пытаясь разобрать пришедшие письма и посылки по алфавиту. Задача оказалась невыполнимой. Отправлений оказалось не меньше трех десятков и все разные — тонкие конверты размером с ладонь, пухленькие тяжелые треугольнички, обернутые тканью; объемные свертки, похожие на свернутые газеты.

В глазах прыгало. Помня, что Аний сказал мне сортировать письма по алфавиту, я все же поспешно принялась рыться в ящике, надеясь сортировать по ходу. Буквы «А» не нашла, пришлось искать «Б». Ее тоже не оказалось. Почерки везде были разными, время неумолимо шло, пока я вчитывалось. И все это происходило под тяжелыми глазами мужчин.

— Долго, — сурово сказал кто, одним словом отшвыривая меня от волнения к панике.

От испуга я случайно отыскала «В». Совсем тонкий конверт с ладонь. На нем было размашисто написано:

Власию Доргопуту от Ироя Мечехвоста.

Колебаться времени не было. В мгновение убедив себя, что сортировать по именам отправителей вполне себе пригодный вариант сортировки, я схватилась за письмо, сверяя его с описью.

Ага, Долгопут, ценные бумаги в Сайпан.

Мужчины смотрели на меня через стойку, дружно препарируя взглядами. Чувствуя себя одинокой воительницей перед огромной армией, я мигом вспотела. Еле обнаружив книгу учета, которая лежала прямо передо мной, судорожно начала черкать в графах.

От кого, куда, опись, дата, подпись.

— Кто первый? — дрогнувшим голосом вопросила вслух, надеясь, что делаю все правильно.

К стойке подшагнул самый старый, седой Ворон. По возрасту, старше отца.

Критически оглядев подсунутую ему под нос открытую книгу, мужчина чуть скривился. Вонзившись ногтями в ладонь, я ждала, следя за его лицом. Надеялась, что смогу прочитать в нем хоть что-то. Так или не так? Оценивающе глянув на место назначения, Ворон черкнул в графе «вестник» свое имя и еще что-то.

Вроде порядок.

Я почти обрадовалась первому успеху, но вестник не отложил карандаш, а снова воззрился на меня.

— Попутного ветра, — почти уверенно произнесла я.

Мужчина демонстративно взвесил письмо на сухой ладони и не двинулся.

— Попутного ветра? — уже тише повторила я.

— Долго, — опять выдохнул кто-то.

Старый вестник вздохнул в сторону.

— Легкое, — коротко произнес он. Голос мужчины поскрипывал, как давно не смазанный механизм.

— Легкое? — глупо повторила я, не понимая, чего он хочет. Во рту пересохло.

За спиной старого стояли следующие.

— Легкое, — повторил вестник.

Немного подождав, он, наконец, осознал, что без подсказки я не пойму.

— Еще легкое возьму, — произнес он.

Точно… Смысл ему мотаться за следующим письмом назад в бюро, если можно взять сразу несколько, не делая лишних кругов?

Я чувствовала, как нагревается кожа. Кажется, щеки побагровели. Совершенно растерявшись от осознания собственной недогадливости, я снова схватила книгу учета и принялась копаться в ящике. О разборе по алфавиту не было и речи, пришлось просто хватать первое попавшееся письмо, бегом записывать от кого и куда.

— Еще одно возьмете? — наудачу спросила я о третьем письме.

Чуть помедлив, вестник кивнул. Начала оформлять.

Сзади цокнули, мне показалось, что с укором. От волнения я ускорилась. Почерк скорость не украсила.

— Не лезь. Я следующий, — буркнул кто-то.

— За мной стой. Я первый прилетел, — возразили ему. — Ты после меня.

— Ослеп? Когда я приземлился, ты только подлетал.

— Поговори мне еще.

— Выйдем?

Мужчины в очереди начали вполголоса переругиваться, шевелиться. Напряжение росло. Как назло, первый не торопился. Тщательно оглядев адреса, старый вестник, наконец, вернул мне книгу учета, кивком попрощался и с достоинством отошел. Я прочитала имя, которое он вписал по-стариковски тщательно: Дандиг.

На его месте мгновенно возник следующий, по пути оттолкнув соседа.

— Я. — Он был уже помоложе и подружелюбнее. — Вот те давай, красавица. Заберу три.

Незаметно подмигнув, он указал на стопку небольших конвертов.

Его я оформила гораздо быстрее.

Вроде ничего сложного, я даже приободрилась. К сожалению, следующий в очереди уже не улыбался, а сразу начал с претензии:

— Куда по три раздаешь? По правилам по два, не больше, Лада никогда больше двух не давала! Куда смотрит Аний? Уже полчаса простаиваем! Я все ему выскажу.

Кажется, волосы на голове зашевелились от ужаса. По два? По алфавиту не рассортировала, так еще одна ошибка?! И уже в первый рабочий час! Я едва не кинулась в погоню за улетевшими, но вовремя поняла, что и тех не догоню, и этих оставить нельзя. Кожа лица загорелась, лоб покрылся мелкими бисеринками пота. Вытирать его не было времени.

Легкие конверты кончились мгновенно. Где-то тут я начала осознавать, почему Аний сказал отдавать отправления строго по алфавиту. Однако было уже поздно. Первые Вороны в очереди забрали все легкие письма, и я не могла запретить выбирать остальным. Тем, кто опоздал достались неудобные неформатные посылки. Их брали с неохотой, уже по одной — Ворон не унесет двойной груз, не обернется с ним или серьезно замедлится.

Минуты потекли мучительно медленно.

Каждый следующий вестник выглядел мрачнее предыдущего. Претензии звучали все чаще. Пусть открыто меня не критиковали, но я слышала укоризну в коротких фразах и читала во взглядах.

— Только одна?

— Это что? Как я это доставлю по-твоему? Кто упаковывал?

— М-да-а.

— Другое есть? Нет?

— Нет, не управимся мы до полудня…

Обливаясь потом, я кусала губы и бесконечно писала, уже не обращая внимания на почерк. Об одном мечтала — чтобы все закончилось. Когда очередь, наконец, закончилась и за последним вестником хлопнула дверь, я поднялась и на ослабевших ногах кинулась к кувшину с водой. Трясущимися руками плеснула в кружку, только отпила — снова хлопнула дверь. Еще один.

Он подошел к стойке широкими шагами. Я безнадежно опустилась в кресло и подняла глаза, уже ничего хорошего не ожидая. Передо мной стоял молодой мужчина. Глаз у меня на возраст острый, я сразу поняла, что он моложе меня лет на пять. Но все-таки «мужчина», не «парень» — было в нем что-то достаточно взрослое. Черноволосый, черноглазый. Вроде такой же, как все вестники, но одновременно какой-то другой. Взъерошенный что ли…

Долго его я не рассматривала. Уткнулась в книгу, молча заполнила строку номер двенадцать и выложила перед вестником очередную неформатную посылку. На столе остались только те отправления, которые никто не хотел брать. Конкретно это выглядело как крепко обмотанный бечевкой камень, к которому такой же бечевкой был прикреплен кусок бумаги с указанием кому и куда. В описи значилось «ценная руда».

Без улыбки глянув на камень, вестник взвесил его в руке и тут же отложил.

— Нет.

Звучало категорично. Двенадцатый совершенно оправдывал мои нехорошие ожидания.

— Посылка ваша по очереди… — соврала я, стараясь говорить важно и значительно. Не показывать, что я чувствую себя самой ужасной приемщицей из когда-либо сидевших на этом кресле.

— Нет, — однозначно повторил двенадцатый, даже не пытаясь смягчить ответ. — Вес больше положенного на этот полет. Отменяйте. При такой дальности полета, вес отправления обязан быть не выше половины процента от веса вестника.

Я ему не поверила.

— Просто кто-то хочет себе более удобную посылку. — Возражать один на один было легче, чем при очереди.

— Или кто-то на местах не желает соблюдать правила.

Мы схлестнулись глазами.

Не улыбчивый, резкий, дотошный. Взгляд тяжелый. О скулы можно порезаться при желании.

— Я уже заполнила книгу.

— Вычеркните.

— Если Аний спросит, почему строка испорчена, я скажу, что из-за вас, — предупредила я.

— Говорите, — равнодушно бросил он.

Стиснув зубы, я убрала камень и положила на стойку другой сверток — гораздо объемнее, но легче. В описи было записано как «кружева».

— Устраивает?

Двенадцатый взвесил сверток на руке.

— Да.

Заполнив основные графы, я плюхнула на стойку книгу учета, чтобы расписался. К ней двенадцатый даже не прикоснулся.

— Нет, — опять однозначно отказался он, пряча посылку за пазуху мундира.

— Что опять? — возмутилась я.

— По правилам книгу заполняет приемщица.

Одарив мужчину уже откровенно гневным взглядом, я молча забрала книгу, внутренне кипя от злости.

У других претензий не было, а этот… Мнит из себя… Умный нашелся…

— Имя? — сухо спросила.

Но он не отвечал.

— Ваше имя? — повторила.

Двенадцатый долго выдохнул.

— Я не знаю вашего имени, дамиса, — хрипловато произнес он.

Пришлось снова посмотреть на него, а смотреть очень не хотелось. Мне казалось, что я вот-вот взорвусь или расплачусь. А может все сразу.

— Миса, — ледяным тоном ответила я. — Назовите ваше имя.

— Миса…? — он чуть приподнял брови и немного подумал. — Только в обмен на ваше.

— Что?

— Ваше имя.

Осознав, что молодой, и, похоже, наглый Ворон на полном серьезе требует мое имя только на основании того, что я не замужем, а он, видите ли, тут, я нахмурилась.

— Я здесь, чтобы работать, а не заигрывать, юноша, — сообщила я ему с высоты своего возраста, хотя я сидела, пока вестник стоял и нахально смотрел на меня сверху вниз. — Если вы не заметили, я старше вас. Уважайте и не мешайте работать. Называйте имя.

На суровую речь вестник никак не отреагировал.

— Возраст я уважаю, девушка, — иронично ответил он, — а работаю так же, как и вы. Не усложняйте. Я назову имя после вас.

Я? Усложняю? Да я бы мечтала, чтобы ты уже по-простому улетел!

Не собираясь уступать, я вызывающе поднялась, но ростом мы так и не сравнялись. Кресло отодвинулось назад с ужасным скрипом. Мужчина заинтересованно глянул мне ниже шеи, куда-то на грудь. Грудь была надежно закрыта платьем, но я все равно вспыхнула.

Тут же отведя глаза, он неожиданно улыбнулся, блеснув белыми зубами.

— Я действую согласно правилам, — вежливо проговорил, на секунду прожигая меня острым угольным взглядом, — по которым вестник при исполнении не называет себя незнакомому лицу. Читали в инструкции?

А на сей раз вспыхнула я сразу втройне. За себя, за инструкцию и за то, что подумала про заигрывание. Сказать, что не читала, я не могла. Верить на слово — тоже не могла. И не верить — тоже не могла!

— Касия, ответственная приемщица бюро, — вынужденно представилась, с трудом удерживая подрагивающий голос.

— Рейтор, вестник второго уровня, — представился мужчина. — Можете сесть, миса Касия.

Меня уже раздражало каждое его слово.

Резко опустившись на свое твердое кресло, я нервно схватила книгу. Не поднимая от листа глаз, неровно написала «Рейтор».

— Ставьте прочерк, — непонятно произнес он и тут же вышел.

Да чтоб у тебя перья выпали!

Возмутившись, я скорее схватила инструкцию, надеясь, что он все это выдумал.

Через несколько минут стало страшно так, что даже кончики пальцев похолодели.

Меня точно уволят.

Новенькая хорошенькая приемщица немного украсила серое утро, но долго о ней Рейтор не думал. Ветер свистел, бил в глаза, крепко трепал густые черные перья, выветривая из головы все мысли до единой. В детстве Рейтор считал ветер лучшим другом. Дружить с ним было проще, чем с кем-то из своих. Ветер поддерживал, утешал, не осуждал, ему можно было рассказать или высказать, что угодно, даже показать слезы. Уж слезы-то никому не покажешь, а ветру — можно. Сначала они бегали вместе, потом летали наперегонки. Ветер побеждал чаще, но иногда и ворон мог выиграть. Ветер умел быть незаметным, непредсказуемым, у него не было тени. Иногда он слабел, но всегда набирал силу. Рейтор равнялся на ветер.

Таких как Рейтор в роду, да и во всех родах, выделяли. Иногда говорили почтительно «сын такого-то» или «сын такой-то», но то редко. В детстве называли папенькиным сыночком, но могли назвать и маменькиным. Чьим же еще, если отец с матерью могут решить любые проблемы? А пока сын не вырос, его имени и знать не обязательно. Важнее помнить, кто за ним. А там отец. Всеведущий, глава Совета — строг, сдержан, силен, справедлив. Мать — та, кто остановил Хаос, сильнейшая дочь погибшего рода Скорпионов. Разве можно таких родителей перерасти? Да никогда. Ему же с детства все досталось, у таких, как он лестница под ногой и еще по паре крыльев за спиной — так у Воронов говорят, да и во всех родах, что сто лет, что тысячу лет назад, и после говорить будут.

Обратное приходится доказывать. В то время как другие просто учились, Рейтор тренировался дважды — чтобы превзойти и соперников, и ожидания. И все равно любых достижений было недостаточно. Будто бесконечно летишь к горизонту, а он насмешливо отодвигается все дальше, как бы далеко или быстро не летел.

Порядок обеспечил Рейтора почти всем: отменным здоровьем, любящей семьей, завидным происхождением и небывалым набором перьев, к которому ехидно даровал постыдное бессилие. После инициации Рейтор утешался тем, что хотя бы способен летать, но по большей части скрипел зубами от ненависти — то к себе, то к несправедливому миру. Он ощущал себя яркой оберткой, под которую забыли положить конфету; дорогим сундуком, из которого неведомые воры выкрали сокровища. Отец говорил, что Ворон без силы — все равно Ворон, что характер и воля — его перья, что следует пользоваться тем, что есть. Да, истина… Рейтор кивал, зная, что отца разочаровал. Это матери любят безусловно, отцы любят за дело. Сын лорда не должен был родиться бессильным.

«Кто я, зачем я? Для чего? Почему? За что? Просто насмешка Порядка?» — мысли рвали, грызли, как голодные шакалы.

Потом все изменилось. Случился Кирел, Сокур, Марта и путь к озеру, который все переменил*. Бессилие сменилось абсолютной Силой, а неверие начало трансформироваться в веру. Рейтор стал всеведущим. Но как внезапно разбогатевший бедняк продолжает жить в маленькой хижине, не зная, что делать со свалившимся на него богатством, так и Рейтор, став на высший уровень, по инерции продолжил вести жизнь простого вестника.

«Кто я? Зачем я? Для чего?» — те же вопросы вертелись в голове, но теперь ответы приходилось искать в противоположной плоскости.

*История обретения Рейтором силы история рассказана в книге «Кто такая Марта». История родителей Рейтора начинается в романе «Дочь Скорпиона».

«Ну и?» — Рейтор хмуро посмотрел на трехэтажный дом. Получатель из рода магов все не выходил, хотя прислугу уже минут десять как известили. Заскучав перед дверью, Рейтор шатался у дома, посматривая на крышу. Он приметил ее, еще не долетев до города. Темно-зеленая, сверкающая, будто выложенная крыльями жука-златки, она переливалась на свету, как гигантский изумруд, который принес и поставил сюда неведомый великан. После традиционных серых крыш рода яркая изумрудная зелень казалась Рейтору дикой, странной, непрактичной, неестественной… Чужой.

А стены были еще ярче. В каждый камень двухэтажного дома будто втерли золотые блестки, и стены бесстыдно сияли во все четыре стороны, ослепительно били по глазам, заставляя щуриться. Через несколько минут Рейтор устал от цвета. Отвернувшись, он предпочел сосредоточить взгляд на голых ветках деревьев и грязной весенней земле. Грязь напомнила о пути к озеру. Дорога тогда была ужасной… Сколько прошло? Не так много, несколько месяцев… А по ощущениям — не один десяток лет. Рейтор улыбнулся, вспоминая как злился сам, как Таран тягал повозку по изрытой дороге, как шутил рыжий Сокур. А еще — дующуюся Марту в черном парике.

Никого из них больше не было. Порой Рейтор думал, что и сам остался в воде, не вынырнул. Хитрое озеро вернуло назад кого-то с таким же именем, с такими же глазами, лицом… Но не его, не Рейтора, а неизвестного малоприятного типа, которого еще только предстояло узнавать и как-то сживаться.

Маг соизволил выйти только через полчаса.

— Эй, ты… Ф-ф-ить! — раздался легкий свист за спиной.

Помрачнев еще больше, Рейтор не шелохнулся. На свист отзываться он не собирался. Вышедшего к нему мага Рейтор видел прекрасно, разглядывая его глазами серого воробья, сидящего на ближайшей ветке.

Хозяин под стать дому — яркий, позолоченный. Чуть старше Рейтора, с вытянутым розовым лицом. Волнистые волосы цвета спелой пшеницы тщательно уложены назад и закреплены заколками. Мантия — тоже золотая, в узорах. Почти такая, какая была у Кирела. Только старик носил ее непринужденно, не кичась, а этот… Рейтора откровенно кольнула неприязнь.

Он был чем-то похож на того человека, который отравил Даруна. То же вытянутое лицо, неуловимо похожее выражение глаз. Тот человек был уже мертв — Рейтор лично наблюдал за его казнью — но гибель убийцы не убавляла злости. Не то, чтобы Рейтор затаил обиду на всех обладателей вытянутых лиц или всех людей — нет, такого он не испытывал. Дело ведь не в лицах, а в принципе. Какой-то мелкий вредитель, ничего не значащая сошка уничтожила всеведущего, словно…

— Вестник! Ну? — Маг чмокнул губами, подзывая к себе.

…словно щенка.

В жилах полыхнуло злостью, да так, что Рейтор с трудом остался недвижим. Всеведущий, возведенный до уровня посыльного… Кем он должен быть сейчас? Тем, кем был или уже тем, кем стал?

— Не надо мне чмокать, — холодно предупредил он, не оборачиваясь.

— Не выделывайся, вестник, — брезгливо отозвался маг. — Давай письмо. У меня медитация! Ну?!

Прикрыв глаза, Рейтор сделал глубокий вдох.

Контроль. Контроль…

Гневливость была его бедой, которая пришла сразу после инициации. То ли следствие бессилие, то ли свойство характера — в том никто не разбирался. За неподобающую роду несдержанность не хвалили ни дома, ни в обители, применяя разные методы «лечения». После вспышки эмоций молодому Ворону предписывалось немедленно удаляться в пустое помещение и молчать там не менее часа. При возможности, следовало еще и сменить одежду на свежую, чтобы сбросить ткань, которая уже впитала гнев. Еще неплохо помогала холодная вода. Последние семь лет Рейтор бесконечно менял одежду, так же бесконечно молчал и, точно вылил на себя целую ледяную реку. То были годы бессилия. Годы прошли, бессилие было повержено, а гнев…

Он остался.

Рейтор развернулся.

Маг стоял на пороге, нетерпеливо тряся вытянутой холеной рукой. На ногах белоснежно сияли пушистые тапочки. Хозяин явно не хотел пачкать их и выходить наружу.

— Сколько можно ждать? — маг растопырил ладонь.

— Ваше имя, — бесстрастно произнес Рейтор. — Адресат должен назвать имя. Вестник отдает письмо только после того, как адресат…

— Я сказал, что занят! — перебил маг. — Не надо вкручивать мне свои правила! Я — это я! Хозяин этого дома, это мое письмо, так что не ерепенься и отдавай письмо, иначе мигом окажешься на коленях.

Надменный голос визгливо бил по ушам. Рейтор сделал новый глубокий вдох, но уже не помогло. Черная вода, черные перья, черная бездна… Сила поднялась, захлестнула могуществом и накрыла, закрывая свет.

— Давай, проверим, кто где окажется… — произнес Рейтор вслух, а следующим словом уже приказывал.

«Подчинись мне».

Обретенный уровень Рейтора позволял приказывать без прикосновений, только на зрительном контакте, даже через несколько шагов.

Издав высокий звук на недосказанном слове, маг остолбенело замер.

— Имя, — приказал Рейтор, поднимая на мужчину черные глаза.

— Средний маг Вилир Инийский, старший сын мага… — проблеял тот. Подчиненный маг все осознавал. Тон его голоса резко сбился с надменного до просительного.

— Подойди.

Весна разливала на затейливой каменной дорожке богатых все те же грязные разводы, что и у бедняков. Пачкая грязными потеками белоснежный мех, маг пошаркал к Рейтору.

— Страшно? — формально спросил Рейтор, прислоняясь спиной к дереву, и зловеще улыбнулся. — Можешь говорить.

Видеть страх, плещущийся в расширенных глазах, оказалось приятно. Хотелось еще.

— Кто ты?!

— Вестник.

— Ты не вестник! Кто тебя нанял?

— Аний, — Рейтор усмехнулся. Он говорил свободно, зная, что следующим шагом подчистит память собеседника.

— Какой Аний? Не смей… Не смей…! Я под защитой закона! Всеведущим запрещено… — заторопился маг, стоя беспомощным столбом. — По договору подчинять без дозволения запрещено…

— Я знаю…

Рейтор сверкнул улыбкой. Струхнувшему Вилиру показалось, что над ним сверкнула лезвием сама смерть.

— Вы клялись кровью!

— Я не связан клятвой. Я получил Силу недавно, не так как все, и не подписывал договор. Никто обо мне не знает. Представляешь, что я могу с тобой сделать?

Он шаркнул подошвой по грязи, недобро глядя в расширенные глаза собеседника.

— Тебе действительно есть, чего бояться, средний маг Вилир Инийский… Ложись. Ты был занят, устал… Полежи. Здесь.

Не отрывая глаз от всеведущего, Вилир медленно опустился вниз. Сначала на колени, трогая холеными пальцами грязную землю. Затем лег на спину. Рейтор безжалостно наблюдал. Нежное золотое шитье блекло, быстро пропитываясь серой водой. Потеряв всю надменность и лоск, маг сник. Снизу он видел, как Ворон оглядывается по сторонам, щурится на дом и снова обращает провалы глаз на него.

— Я видел дом великого мага. Знаешь, что? В нем мог бы жить твой садовник. Из золота — только солнце… А ты какого уровня? Блестящего, да?

— Чего ты хочешь? — губы мага неудержимо тряслись. — Я тебе ничего не сделал! Я прошу прощения, если что-то сделал!

Рейтор поставил ногу на золотую мантию. Неспешно вытер о грудь мага один ботинок, второй.

— Не сделал… Кроме того, что считаешь себя выше моего. А хочу я… — Рейтор сделал паузу и остро посмотрел на распростертое тело. — Вернуть силу.

— Чего? Я н-не понял. Какую силу? — маг хлопал глазами.

«Полежи еще полчаса, помедитируй на земле. Впредь будь вежлив с вестниками. Меня забудь».

— Ваше письмо, — Рейтор вложил письмо в безвольную руку.

Отойдя в сторону на несколько шагов, он поправил перчатки и вороном взмыл в небо. Ветер холодно и жестко хлестал по глазам, но охладить опьяняющее блаженное удовлетворение, которое растекалось по крови Рейтора, не мог. С работой вестником пора было заканчивать. Теперь он знал, что хочет сделать, что должен сделать.

Напоминая о вспышке гнева, яркая крыша дома блеснула внизу крошечным зеленым жучком — и пропала.

Каждая строчка должностной инструкции звучала как приговор.

Максимальное количество посылок, которое может взять вестник — две, вне зависимости от веса.

Вестники не имеют права выбирать посылки. Приемщица отвечает за равномерное распределение посылок между вестниками.

Книга учета заполняется исключительно приемщицей бюро. Вестники ставят росписи только в описи.

Все. Горло сдавили железные пальцы паники. Стоя одна в опустевшем бюро, я схватилась за край стола и некоторое время просто дышала. Даже толком не могла видеть: в глазах расплывались разноцветные круги, а ребра сжимало такое страшное ощущение свершившейся непоправимой ошибки, что дышать получалось только маленькими глоточками.

Я попыталась посчитать количество своих ошибок. Сколько вестников взяли по три отправления? Четверо… Сколько вестников выбирали, что брать? Почти все, кроме Илия, которому на вид было все равно, что и куда. Сколько расписывались в книге учета? Все, кроме вредного двенадцатого.

А ведь я и письма не рассортировала.

По самым скромным подсчетам количество моих ошибок переваливало за несколько десятков. Если в розницу считать, оптом — меньше. Но это не успокаивало.

Я уронила инструкцию на стол и шатаясь прошла на балкон. Судя по солнечным часам, шел второй час первого рабочего дня.

…судя по всему, последнего тоже.

Солнце пригревало по-весеннему тепло, а на душе у меня царила смертная осень. Нет, не работать мне здесь. Аний меня не просто уволит, а еще и опозорит. И не возьмут меня никогда и никто, будут из уст в уста передавать историю про глупую Касию, которая назвалась образованной, а сама перепутала и испортила всю работу бюро в первый же день. А я с позором вернусь домой и выйду замуж за того, кто предложит. Или просто буду стареть в одиночестве, слушая за спиной, про долгосидку. Или буду бесконечно выплачивать с убытка — ведь я наверняка наработала на штрафы. Посылки-то у вестников только ценные и бесценные, простые грузы возят в телегах и на спинах по городу. У Воронов же сверхважные бумаги, деньги, наследства, дорогие вещи… Одних драгоценностей сегодня переправили несколько пригоршней. А если кто-то из тех, кто взял по три отправления, не донесет хоть одно? Кого сделают виноватой?

Меня.

Пропало, все пропало… Что же я наделала…

А если пронесет, и Аний не уволит… Вестники вернутся и… Они меня уже терпеть не могут, особенно те, кому не достались легкие письма. Каждый день презрением обливать будут… Мелькнула соблазнительная мысль все бросить, улететь, спрятаться.

И я ей поддалась.

Оттолкнувшись от земли, я обратилась в птицу, взмахнула крыльями. Солнечные лучи подсветили маховые перья, которые стали казаться еще рыжее, попутный ветер с готовностью взял на руки мое изменившееся тело, приподнял и… Стянутое паникой горло отпустило. Я задышала, раскрыв клюв. Взмах крыльями, еще один.

Ветер, посвистывая, летел рядом.

— Ничего, — весело шептал он. — Ничего.

Я поднималась все выше. Черная башня почтового бюро превратилась в крохотную точку, а пешие фигуры, копошившиеся на улицах, стали муравьями, которых можно придавить лапой за раз. Большой город утих, став маленьким и незначительным. В ушах зазвучало только низкое пение неба и тихое посвистывание моих перьев в такт движениям.

Куда теперь? Искать другую работу?

Голова уже прояснилась.

Работа приемщицей считалась не то, чтобы почетной… Она подходила для грамотных женщин, которым не нужно следить за домом, ухаживать за мужем и детьми. В список идеальных кандидаток входили вдовы, пожилые или травмированные, а также бесперспективные старые девы. Я подошла Анию, пусть пока и не входила ни в одну из категорий.

Хотя еще немного, и категория старых дев моя.

Дома, за которым надо следить, у меня не предвиделось. Дети, судя по всему, не близко. Делать что-то надо. А выбора у женщины не так много — если замуж не идешь и некому обеспечивать, либо вечно готовь, либо вечно убирай, либо вот, сиди на бумажной работе.

А если, я не могу работать на приеме, то, что я могу?

Задавая себе вопрос за вопросом, я вспомнила, что оставила в подсобке плащ и обед.

Ни то, ни другое не было особенно ценным, но развернулась я, почти не думая, и уже через несколько минут второй раз за день приземлилась на балконе почтовой башни.

Пустое бюро смотрело на меня настороженно. Половицы поскрипывали вопросительно.

Я опустилась в потертое кресло. Поставила перед собой книгу учета, должностную инструкцию, посмотрела на обе и вздохнула.

Что там двенадцатый говорил про вес посылки? И про какой прочерк упомянул?

Я открыла инструкцию.

Насчет прочерка выяснилось быстро.

Получив письмо (-ма), вестник указывает приемщице предполагаемое время возвращения. Если вестник не рассчитывает вернуться в тот же день, ставится прочерк.

Бегло просмотрев подписи Воронов, я обнаружила, что сегодня большая часть вестников вернется. И возвращение Воронов было весьма кстати, потому что у меня осталось еще восемь неформатных посылок. С отвергнутым камнем — девять.

А количество вестников, которые должны были вернуться — шесть.

Девять или восемь против шести.

Покусав губы, я пододвинула к себе однолапые весы.

Впереди полдня, сбежать еще успею.

А ну-ка…

С весами я возилась долго, бесконечно передвигая подвижную гирю по шкале, сверяясь с картой и с инструкцией.

Максимальный вес обычной посылки — пять единиц. Вес камня четыре с половиной единицы. Но максимальный вес посылки рассчитывается в зависимости от дальности полета. Если дальность следования больше одного крыла, вес посылки должен составлять полпроцента от веса вестника, но не больше трех единиц. Вредный двенадцатый оказался прав.

Четыре с половиной единицы…

Значит ошибка снизу, на приеме.

Я тщательно взвесила каждое из оставшихся отправлений, примерно прикинула расстояния и не нашла ничего предосудительного. Затем слетела вниз вместе со спорным камнем. Отправлять его на подъемнике с запиской мне показалось невежливым. Я решила отдать камень Данае лично. Заодно и познакомиться.

Пешего входа на мое рабочее место не существовало — бюро находилось над первым этажом почты и к нему не вела ни одна лестница. Их просто не существовало. Вход с балкона предназначался только для рода Воронов. Посещение даже пеших великородных любого ранга не предусматривалось. А уж людей тем более.

Парадный же вход на почту был открыт всем.

Я вошла внутрь и огляделась.

Просторный зал освещало солнце из нескольких огромных окон. На полу матово блестела серая каменная плитка, светлые стены украшали доски с объявлениями, стенды с почтовыми тарифами и портреты неизвестных мне почтальонов. Я узнала только одного — Китея Безногого, жившего весен триста назад. Китей был безродным пешим почтальоном, который шел через лес и встретился с медведем. Та встреча закончилась плачевно — Китей лишился ноги. Но он все равно ухитрился доползти до пункта назначения и доволок заляпанную кровью сумку с письмами. На полотне художник изобразил как раз этот момент. Окровавленную сумку из руки обессиленного героя принимала сразу дюжина оборванных селян, простирающих к раненому руки.

— Ох!

Какая-то женщина шарахнулась от меня, прилипнув к стене. Пусть прошло больше двадцати лет после Черного года, воронорожденных все еще побаивались и сторонились. В ответ я сделала вид, что не заметила реакции. Быстро миновала несколько столов, за которыми что-то усердно писали сразу несколько горожан, прошла мимо ругающейся в очереди крупной женщины с огромным мешком, в котором что-то хрюкало, увернулась от Быка, тащившего сундук к столу приема, и прошла в отдельную зону, огороженную аркой. На арке значилось:

Важное. Срочное. Ценное.

Под надписью был изображен ворон, распахнувший крылья.

Наша.

Стоило только шагнуть за арку, как обстановка неуловимо менялась. В воздухе чувствовался сложно-уловимый аромат важности. Очереди не было. Оно и понятно — услуги вестников стоят недешево и подходят не всем. Большинство пользуются обычной пешей или грузовой почтой.

Невольно приосанившись, я подошла к приемщице, одиноко восседавшей за единственной стойкой на высоком стуле. Человеческая женщина выглядела необычно — взрослая, но маленькая, как будто укороченная: детские ручки, ножки, коренастое тело, украшенное непропорционально большой головой с высокой прической.

Я знала, что порой рождаются такие дети, но лично никогда не видела. Стараясь не слишком пялиться, обратилась к женщине аккуратно.

— Доброго дня. Где я могу найти Данаю?

— Это я, — она улыбнулась, показывая чуть кривоватые зубы. Но эта особенность ее не портила, даже придавала прелести. Лицо у женщины было миловидным, почти кукольным.

— Касия, — представилась я.

Она непонимающе сморщила лоб.

— Сверху, — я ткнула пальцем в потолок.

Лицо Данаи озарило понимание.

— А! Лада!

— Да нет… — настала моя очередь поморщиться. — Лада умерла… От старости. Я ж говорила вам. Не помните? Я Касия, работаю вместо Лады…

Говорить от имени бюро, имея крупные сомнения в завтрашнем дне, было непривычно, даже неловко, но я скрыла эмоции. Не пристало Ворону показывать чувства чужим.

В ответ глаза Данаи изумленно округлились, а рот открылся, став похожим на кружок кренделька. Я осознала, что все мои недавние объяснения прошли зря.

— Умерла?!

— Да, к сожалению. Время пришло, — сочувственно произнесла я.

Даная удрученно замолчала. Она была человеком. Читать мысли я не могла, но эмоции ощущала. От женщины горчило недоверием, сожалением, немного страхом, но не печалью.

— Вы были хорошо знакомы? — из вежливости спросила я.

— Нет, не так хорошо, — она покачала головой. — Больше через шахту переговаривались. По работе все. Жалость-то какая… Много лет я ей каждое утро письма поднимала. Добрая женщина была.

Я вспомнила ее утренний вопль «чтобы ты преставилась», и сдержала усмешку.

— Да… — согласилась я.

Отдавая дань почтения ушедшей, мы помолчали. Я печально сложила руки, посмотрела в пол. По нему медленно полз невесть откуда взявшийся жук. Даная обратилась ко мне первой.

— А вы, миса, значит за нее будете…?

— Да. Касия, — в очередной раз повторила я имя, надеясь, что хоть сейчас запомнит.

— Только не читайте!

Даная вдруг закрыла голову руками, как будто защищаясь.

Защитный жест, как и возглас, был мне понятен. Все опасаются Воронов: боятся, что прочтут сокровенное. Да только мало кто понимает, что среди вестников бюро нет всеведущих. Те, кто способен читать мысли, работают не на гражданских и не летают с кружевами между городами. Ведающие — птицы гораздо более высокого полета. А всеведущие и подавно.

— Ну что вы… Это не моя работа, — успокоила я ее и решительно перешла к делу. — Тут вышла неприятность…

Я показала ей «ценную руду».

— Это отправление не соответствует положенному весу. К сожалению, мы не можем его принять.

Не хотелось предъявлять претензии и ссориться с коллегой, поэтому я говорила аккуратно, не давила.

Успокоившись, что ее не прочитают, Даная отняла руки от лица и огорченно уточнила:

— Не соответствует?

— Да. Оно выше, чем надо для этого расстояния. Понимаете, вестник…

Даная внезапно жалостливо сморщилась и быстрым шепотом заговорила, враз сокращая почтительную субординацию между человеком и великородным до дружеской.

— Касия, милая, — она перешла на «ты», — да понимаю я! Я это, я… Большая голова выросла, но глупая. Ошиблась я. Не посмотрела на карту, взяла, а потом уж поздно было. Сглупила… Что делать-то теперь?

Женщина вздернула короткие ручки к потолку. Жест при ее сложении казался бы потешным, если бы содержание речи.

— Что делать? Если верну, у меня за ошибку вычтут, а мужа у меня-то и нет, второго потеряла недавно… Детишек сама ращу, как могу. Платье последнее. Деньги мне до крови из горла, вот как нужны… Нельзя терять. Помоги, Касия!

Я замялась. Кукольно-круглые глаза маленькой женщины уже наполнились слезами. Чувствуя, как меня накрывает сострадание, я все же отрицательно покачала головой.

— Боюсь, что не…

— Помоги… Штраф большой будет, а это заработок за две недели. Как жить-то? Я на колени встану, хочешь?

Она вдруг начала слезать со стула.

Смутившись, я замахала руками и даже отступила.

— Нет, нет! Не надо, Даная, ну что вы! Не надо на колени!

Сострадание уже перевесило страх. На своей шкуре познав нужду, лишить женщину с детьми средств к существованию я не могла.

— Хорошо, — вынужденно согласилась я, еще понятия не имея, как буду выкручиваться. — Хорошо… Я что-нибудь придумаю.

Она рассыпалась в благодарностях. В бюро я вернулась обнимку с тем же камнем. Теперь надо было спасать не только себя, но и Данаю.

Все-таки девять посылок против шести.

Гномон показывал четырнадцать, когда вернулся один из вестников. К этому времени я уже рассортировала посылки. Получилось ровно шесть отправлений. Трем вестникам по две посылки, двум — по одной, одному — тот самый камень.

Его я придвинула к вернувшемуся первым. Камень надо было сбыть как можно скорее.

— Ни за что! — наотрез отказался зрелый сварливый Гнор. Тот самый, кто открыто возмутился, когда я легкомысленно раздавала легкие письма по три. Он только глянул на пункт назначения, и камень даже в руки брать не стал. — Ишь, чего захотела! Представляешь, сколько туда лететь? Не представляешь? Так я скажу. Такие грузы с утра выдают. А сейчас куда? Пол дня прошло, я там буду только к закату, ночевать придется. А у меня на вечер планы! Жена! Дети на крыло встают!

— Может уступите раз, бэр? — попросила я, надеясь разжалобить. — Я по неопытности не поняла с утра.

Жалобный вид мужчину нисколько не пронял.

— Неопытность твоя, ты за нее и отвечай. А у меня вечер занят.

Тоскливо заныло где-то под ребром.

— Я вам завтра легкие письма дам… — видя, что жалостливый вид на мужчину не действует, я попыталась действовать подкупом. Странным образом ответственность за чужую судьбу придавала решимости.

— Дашь — не откажусь, — мгновенно ответил Гнор. — Но сейчас нет, миса. Говори, что хочешь, проси, не проси — я отказываюсь. Пока не война, никаких ночевок вне дома, наночевался уже во как, — он установил ребро ладони к горлу. — Имею право не морозить хвост на веточке. Это и в правилах записано.

Следующие четыре вестника отказались, сказав примерно то же, что и Гнор, только разными словами. В итоге я раздала все посылки, кроме проклятого камня. Когда вернулся последний вестник, я уныло представляла, как Аний меня распнет, повесит штраф, а тут еще и Даная с детьми… Вроде как не виновата ни в чем, а вина во мне все равно только росла. У меня теплилась крошечная надежда, что сейчас прилетит какой-нибудь крупный Ворон и…

Когда дверь открылась, я окончательно пала духом. Нет, не крупный. Даже мельче предыдущего, совсем молодой.

— Уже закончили, бэр Урут? — я ждала только его, поэтому имя знала. Урут — тот, кто сам попросил три письма.

Он довольно кивнул.

— Когда же вы успели до Затона слетать? Еще и три письма унесли! Ну и ну! — вяло восхитилась я и довольно равнодушно положила на стойку «ценную руду».

— Крылья хорошие достались, — еще более довольно ответил парень, подозрительно глядя на отправление.

Но приосанился.

Внутри кольнула и снова встрепенулась еще живая надежда. Я опустила глаза, чувствуя, как отчаянно горят щеки.

— У вас, наверное, очень широкий размах… — осторожно произнесла.

— Не маленький, — многозначительно кивнул Урут. В его взгляде мелькнула приязнь. Слава небу, на камень вестник смотреть перестал.

— Это сразу заметно, — смущенно сказала я, глядя на книгу учета.

— Да? — парень вдруг обрадовался.

Тоже обрадовавшись, я однозначно кивнула.

— Очень! — подтвердила.

— В нашем деле иначе никак. С тринадцати упражняюсь, — важно сообщил Урут и широко махнул руками. — Каждый день. Чтобы крылья были сильными.

— Ничего себе, — отчаянно восхитилась я и осторожно показала глазами на камень. — У меня последний остался… Но тяжеленький. Сможете донести?

Парень поднял камень, взвесил на ладони и пожал плечами.

Я затаила дыхание.

Он прочитал место назначения и чуть нахмурился.

Увеличив степень восхищения собственного взгляда сразу до восторга, я воззрилась на плечи вестника, как на двулуние.

— Легкотня, — после паузы небрежно обронил Урут. — Оформляй, миса. Но чур потом легкие давать будешь.

Он подмигнул.

Когда он ушел, я еще несколько минут потрясенно сидела, не веря собственному счастью.

У меня не осталось ни одной посылки.

«А может что-то у меня и получится…» — мелькнула мысль.

Пусть я не рассортировала отправления, пусть немного схитрила с камнем, пусть намарала несколько строк в книге учета, но раздала же!

Успех окрылял.

Можно было улетать домой, но я задумчиво листнула книгу. Так-то придраться Анию было к чему. Страницы, заполненные покойной Ладой, выглядели аккуратно и неспешно. Мои записи напоминали бурелом. «К» похожа на «н», «т» на «г», «а» на «я». Так ветка пишет на снегу, когда ее дергает ветер. Что написала, что рукой поводила с закрытыми глазами…

Не отводя от записей взгляд, я задумалась. Новый день — новый лист…

А что если…

Щеки снова запылали жаром — теперь от намерений. Можно было лететь домой, но я провернула истерзанные разнородным почерком листы туда, обратно… И нерешительно надорвала. Бумага разошлась с укоризненным хрустом, таким громким, что я невольно поджала голову в плечи, больше всего боясь, что кто-то опять придет. Линия разрыва смотрела с укоризной. Ощущая в себе странную упрямую решимость, я резко вырвала испорченные страницы. Хуже уже не будет! Перепишу!

За следующий час я со всей тщательностью торопливо переписала все начисто. Вестников записывала не по тому порядку, по которому они стояли, а отсортировала по первому отправлению. Сорванный край вычистила до корня, за раз усеяв свою черную юбку мелкими обрывками бумаги.

Затем полюбовалась результатом. Книга выглядела уже не так плохо.

Вроде бы. Если не приглядываться. Если повезет, Аний будет проверять не очень тщательно. Может и пройдет.

Солнце сияло еще высоко, когда я прилетела к Мари. Первый рабочий день вышел насыщенным. Я обессилела так, что еле махала крыльями. Но не полететь не могла — поделиться впечатлениями с подругой нужно было позарез. Чувствовала, если не выговорюсь, разорвет меня на клочки. Одни перышки и останутся.

Как и многие высокородные, подруга жила с родителями на дымных скалах. Мой дом, точнее дом родителей стоял недалеко, но восточнее. К ним я собиралась заглянуть позже — не сейчас, а когда все точно наладится, чтобы было, что хорошего рассказывать. Чтобы прилететь не побежденной и неуверенной, а добившейся хоть чего-то.

С Мари мы дружили с детства. Она была младше меня на четыре года, но удачливее. И хорошенькая, и чистокровная, и родители уважаемые… Отбоя от кавалеров не было, но Мари с выбором не торопилась. У нее было время.

Я рассказала ей все. Про вестников, про Данаю, камень, книгу и инструкцию. Очень хотелось, чтобы Мари охала, восхищалась и утешала. Она действительно охала, но немного не в том тоне, которого я хотела. Мою принципиальную позицию жить самостоятельно, не унижаясь ожиданием спутника, подруга поддерживала, но именно работу не понимала.

— Ну ты даешь! Вот надо ж было тебе так решиться, Кас! Хочешь жить отдельно, так живи, кто мешает? Родители тебя довольствия не лишают, любят, содержать готовы. Зачем такие жертвы?

— Потому что я хочу что-то делать. А не сидеть, — сказала я чистую правду, жадно поглощая жареный сыр, предложенный мне в качестве закуски. Пообедать на работе я забыла. Не до того было.

Мари понимающе проследила, как я цепляюсь за миску. Мы уединились в ее комнате.

— Кто тебе мешает? — повторно вопросила Мари. — Делай что-то. Готовь, рисуй, шей, вышивай, читай, небом любуйся, цветы выращивай. Стихи пиши! А ты в позу встала. Все сама! Надо же, работать! Работа не для таких, как мы. Не для красивых!

Мари звонко хохотнула, прикрыв рукой хорошенький алый рот. Говорила она, конечно, о себе. Я красивой не считалась. Какое там в мои годы…

— Работа — это привилегия, — возразила я. — Я за этот день столько узнала, сколько за год не набралось.

— Не работать — это привилегия, — мгновенно парировала подруга, которая отличалась острым языком. — А то, что ты узнала за этот день и вовсе узнавать не следует, потому что так и морщины появляются. У тебя уже есть одна, вижу.

Она показала пальцем куда-то в район моего лба.

— Где?! — я кинулась к зеркалу, принявшись придирчиво рассматривать кожу.

— Глубже смотри. Подо лбом, — хихикнула Мари.

Сыр я доела. С облегчением рухнув на кровать, бросила в подругу подушкой. Та увернулась, заняв место у зеркала.

— Зачем тебе было знать должностную инструкция приемщицы? А? А?

Мари крутилась, любуясь собой.

— Не в инструкции дело… — я отвечала, глядя в потолок, а перед глазами плыли буквы, цифры, посылки, лица вестников. Накопившееся за день напряжение постепенно отпускало. — Ты не понимаешь… Не только в принципе дело. А в том, чтобы свою жизнь контролировать, понимать что-то, уметь хоть что-то, не ждать, что кто-то придет и… В общем, не ждать. Работать сложно, но ведь интересно… И важно!

— Что там важного?

Сразу ответа я не нашла.

— Ну-у… Письма, посылки, — вздохнув, я вспомнила Китея и селян, простирающих к нему руки. — Их ведь ждут получатели! Там не просто бумажки сидишь выдаешь. Там настоящая дипломатия. Переговоры! Решения! Математика. Считать надо! Я сегодня знаешь сколько мозгами ворочала?

— Мне кажется, это старит.

Мари скептически посмотрела на меня через зеркало, вплетая в атласно-черные волосы красную ленту. Я не сдалась.

— Бюро — оно как… королевство! А я в нем — королева! Управляю, повелеваю!

Про «потею» упоминать не стала.

Патетичные слова подругу не впечатлили.

— Откажись от этой короны пока не поздно, — прагматично посоветовала она. — Аний вредный, сам кроме работы не знает ничего и другим не дает. Ты в этом бюро как та ведающая Лада состаришься.

— О, она ведала? — спросила я, просто чтобы что-то сказать. Эмоции куда-то делись. На меня накатил блаженный покой.

Эх, еще в город на ночевку лететь… Я снимала там комнату.

Мари все болтала.

— …насколько я знаю. Она вдова же была, детей нет, вот и пошла в бюро сидеть. Ты-то зачем там себя хоронишь? Или там есть неженатые, симпатичные, высокородные?

Я равнодушно вспомнила имеющихся вестников. Урут в принципе… Динар. И этот, двенадцатый… Рейтор.

— Неженатые есть, — согласилась. — И симпатичные. А чтобы все одновременно — вряд ли. Да и… Не собираюсь я искать никого, наискалась. Пусть будет как будет… Если не судьба, что теперь, до старости плакать? Нет уж. Я переночую у тебя, можно?

Фыркнув, подруга бросила мне красную ленту.

— Можно. Вплетай.

— Да ты что? — возмутилась я, слабо отмахнувшись. — Не полечу я на посиделки. Что мне там делать? Тем более отдохнуть надо. Я же с работы, мысли не о том. Нет, я на сегодня растаяла в небе. Появлюсь завтра.

— Там тебя работать заставляют что ли? Посиделки — это когда сидишь и отдыхаешь, соображаешь? Собирайся.

В глазах расплывалось, на тело резко накатила усталость. Я отрицательно мотнула головой.

— Давай не сегодня, — однозначно сказала вслух. — Давай просто… В карты, а?

— Так, миса Касия, — официально обратилась Мари, — напомнить, что ты мне обещала в последний раз? Помнишь, какое ты мне слово дала?

Изображая меня, Мари подняла вверх руку и торжественно произнесла, почему-то басом.

— Обещаю, что в следующий день полечу с тобой на посиделки, дорогая подруга, клянусь своим счастьем и всеми перьями! Исполняй. Когда в следующий раз сложится?

Собственное обещание крыть было нечем. Кляня себя за необдуманное слово, я со вздохом поднялась.

— У меня не такой голос, — буркнула, нехотя подхватывая ленту.

Однажды, созревшая девица вплетает красную ленту в черные волосы и прилетает в общий дом на посиделки. Уже на входе её, мертвой хваткой вцепившуюся в локоть подруги, встречают веселые дудки, колотушки, которыми кто-то ловко бьет по коленям; она нерешительно вдыхает душный, пахнущий медом воздух и нерешительно входит. Красавицей быть желательно, но не обязательно, к счастью, парни смотрят не только на лицо. У девицы может быть длинноват нос, тонковаты губы, не такие большие глаза, неидеальная кожа или короткие ноги. Какая бы ни была, кто-то не обратит внимание на недостатки, а заинтересуется достоинствами и обязательно улыбнется именно ей. Причина не так важна. Главное, что будет улыбка, будет и рука, танцы, а потом, как знать, горячий шепот в ухо, смех…

Все это я знала уже десятки раз — без особого успеха.

На самом деле на посиделках мне уже года два было делать нечего, а Мари то ли не задумывалась, то ли просто не сдавалась в попытках пристроить подругу. Говорила, что все в порядке.

Я же ясно видела, что все уже совсем не в порядке. На посиделки слетаются молодые — двадцать пять весен максимум, а основная масса восемнадцать — двадцать два. В пожилые двадцать четыре мне еще два года назад некого было там ловить. Большая часть Воронов гораздо младше. Изредка заглянут парни постарше, но те опытные, глаза цепкие: они или целятся на новеньких или рассчитывают на отношения длинною в ночь, не дольше. Или хотят чистокровных черных.

После двадцати пяти пару можно было найти в клубах, организованных Советом специально для тех, кто постарше. Там молодой считалась уже я, спрос был, но… Я была в клубе только раз, от отчаяния, и ощутила такое небывалое унижение, какого никогда не испытывала раньше. Вдовцы, странные, слишком старые для меня, пустоглазые, с глубокими морщинами, страшные. И я под их взглядами, переминаюсь с ноги на ногу среди нарядных женщин возраста тридцать-шестьдесят. Такая же нарочито нарядная, как они. Еще и красную ленточку вплела в волосы, дура. Как будто безнадежная, как будто ущербная для своих, не выбранная, припершаяся хотя бы здесь попытать удачу, но на самом деле — абсолютная неудачница. В клубах нет меда, нет веселых колотушек, и шепот не горячий — он с холодком. Даже свет там не тот. В клубах кто-то сделал свет безжалостным. Там кто-то мерно и равнодушно говорит, другие едят и все друг друга прямо разглядывают. Не расспрашивают — а допрашивают, а то и обоюдно жалуются на судьбу. Меня тут же облюбовал взрослый настойчивый вдовец, который начал вдруг рассказывать о требованиях к жене. Что и когда она обязана говорить, носить, делать… Я так испугалась, что сбежала, как только улучила момент. Стремглав домой полетела, боялась, что преследовать будет. Даже Мари не рассказала о том опыте, постеснялась.

А ведь есть еще и другое, внутреннее…

Когда привыкаешь к разочарованиям, прелесть посиделок теряется. Ты не понимаешь, что делать, как-то разом перестаешь понимать. Ты вдруг резко взрослеешь в свои двадцать два, двадцать три или двадцать пять. Только на вид молодая, а внутри все, уже старуха, седина просто не наросла, но злорадно выжидает где-то под кожей. У тебя другой взгляд, другие вопросы, теряется гибкость и задор, ты танцуешь теперь принужденно, расчетливо и смотришь так же. Парни не слепые, они видят, чувствуют и не подходят, а ты знаешь и все равно ничего не можешь поделать. Тебе не под силу вернуть тот взгляд, который был. Ты не можешь вернуть себя год назад или два, или три… Остается только привыкать к имеющемуся, надеяться, что появится тот, кого не пугает твой трезвый взгляд, рациональные вопросы, взрослость, намерения. Ну или хотя бы пусть попробует не испугаться. Хотя бы сделает вид.

А тебе, такой взрослой снаружи, внутри страшно-страшно, потому что время идет, и, как будто уводит тебя с собой. Там, куда оно ведет, ничего нет. Там пустота, только лежат на дороге одинокие отсеянные камешки, не прошедшие сквозь сито, выброшенные вон. Нет уже девушки с сияющими глазами, а есть женщина с серьезными глазами и надеждой где-то на самом дне.

Хотя ничто не унижает так, как унижает надежда.

Раньше я просила Порядок каждую ночь.

— Дай мне его! Я все сделаю, хочешь? Хочешь?

Я не знала, что должна сделать, выдумывала какие-то глупости, вроде не есть сладкое неделю или не думать гадости. Порядок на молитвы не ответил. Зачем ему разговаривать со мной, я же всего лишь пылинка для него. Даже меньше, чем пыль. Он и имени моего не знает.

Общий дом, в который меня притащила Мари, был привычно разогрет, и пах так же, как и всегда — предвкушениями. Я переступила порог сама, за Мари не держалась. Ничего же страшного… Всего лишь невольное напряжение от оценивающих взглядов, а еще заготовленные загодя разочарование, страх, что никто не посмотрит, и надежда, что может быть сегодня…

Ничего, в общем-то, нового.

Только за спиной хлопнула обитая шерстью дверь, как меня стиснула в объятиях веселая Нора. За ней подтянулись знакомые и полузнакомые девчонки.

— Кас! Мари!

— Наконец-то!

— Мы соскучились!

— Выпей бузу! А ну? Вкусно?

— Потанцуй с нами!

Я нарочито весело обнимала всех в ответ, говорила, что тоже ужасно соскучилась, хвалила традиционную бузу и обязательно обещала танцевать. Ничего не изменилось.

Небольшие окна надежно прикрывали плотные темные ковры, от чего в общем доме царствовал не свет, а туманная, разбавленная ночь. По краям зала стояли несколько огненных чаш, дымно чадящих в потолок; еще парочка чаш болталась под потолком. Вдоль длинных стен стояли скамьи. На некоторых сидели и судачили парочки, пытаясь перекричать музыкантов. В центре уже толкались и вовсю танцевали. Широкими парусами летали черные юбки, под которыми мелькали девичьи ножки. Красными молниями сверкали ленточки, черными стрелами рассекали воздух длинные косы. Парни стояли отдельно, рассредоточившись по краям от танцующих. Переговаривались, посматривали. Ждали своего часа.

Юная Пенни, официально прилетевшая на посиделки в первый раз, все порывалась уйти в пляс. Старшая сестра Хвоя, хватала ее за пояс и сердито оттаскивала назад.

— Куда? Навязалась на мою голову! — Хвоя злилась. Как и мне, ей нечего было делать на посиделках, но по другой причине — избранник уже нашелся. Вот-вот улетит Хвоя из родительского гнезда, займется своим домом, а там забеременеет и надолго забудет о танцах.

— Отпусти ты ее, пусть девочка потанцует, — посоветовала я, ощущая себя взрослее обычного. Как скучная старшая, которую приставили присматривать за дурными подростками. Какие там развлечения… Стой да зыркай построже, чтобы не тянули к огню пальцы.

Пенни все лезла в центр круга.

— Стоять! — Хвоя оттащила ее в очередной раз и пожаловалась мне. — Какой?! Эту отпускать опасно, привязывать только. Представляешь, что учудила? Сбежала на той неделе, нашли здесь, играла! Даже не буду говорить во что! Дурная девка! Мать боится, что без пригляда не дотянет до следующего года. Выбрал бы кто ее, да кому она ну…

Хлоя осеклась, глянув на меня.

— Такой бойкой девушке нужен не пригляд, — благодушно произнесла я, делая вид, что ничего не заметила. Да и не тронули меня слова. — А сразу цепи.

Пенни все-таки залезла в центр круга, на буксире утащив за собой пригляд. Глядя как Хвоя пытается за юбку удержать прущую тараном младшую сестру, девчонки взорвались дружным хохотом. Мне танцевать не хотелось. Налив себе бузы, я присела на лавку. Первое напряжение схлынуло, и я с ног до макушки погрузилась в безразличное равнодушие. Не рассматривала ни одного парня, не пыталась ни на кого произвести впечатление. Да и не на кого, в общем-то. Кроме нескольких совсем молоденьких, все лица были знакомы. Этот бабник, этот скучный, этот не нравится, этот женоненавистник, этот шутит одну шутку третий год. Рядом ничего, но занят, да и на меня не смотрит.

Сколько я уже не была на посиделках? С лета… За несколько месяцев мало что изменилось здесь, и довольно много поменялось у меня. Теперь у меня была работа. Пусть всего один день, но все же. Я вдруг ощутила себя сильной, самодостаточной. Ну и пусть, я никому не подхожу. Разве мне кто-то нужен?

А и не нужен!

Буза кисло пощипывала на языке.

Мари танцевала со всеми, махала оттуда рукой, пытаясь вытащить меня в круг, но мне больше хотелось смотреть. А ведь и я была такой, как они, а сейчас другая. Как так? Какой я буду еще через пять лет? А если хозяйкой бюро?

— Свободно?

На соседнюю скамью опустился незнакомый юноша, сходу начав болтать. Он показался мне совсем ребенком — худой, пухлогубый, с еще по-детски округлыми щеками. Назвался Татлом. Я на него иначе как с братскими чувствами смотреть не могла, но разговор из вежливости поддержала. Татл рассказал, что никогда меня здесь не видел, что всех видел, а меня нет. Я не без самодовольства похвасталась, что работаю приемщицей, и мне теперь не до посиделок. Татл в ответ сказал, что собирался уйти на королевскую службу, но раз так, тоже будет вестником, потому что я красивая. И почему-то начал в деталях рассказывать про технологию изготовления арбалетов.

Делать нечего, я слушала.

За нехитрой односторонней беседой прошли добрых полчаса. Затем в центр выскочил один из старших — Ирен, местный заводила. Неугомонный, шумный, во всех посиделках не участвовал, а еще и организовывал. Шутили, что у него в роду кто-то спутал черного попугая с вороном.

На ходу вырвав у одного из музыкантов дудку, Ирен оглушительно свистнул в нее и заорал.

— Девушки плясали, ножки красивые устали? Хотите отдохнуть?

Ему в ответ завизжали — в целом согласно. Я заткнула уши.

— А это нам на руку! Да, парни?

— Да-а-а! — дружно заорали парни.

— Да-а-а! — Татл заорал в ухо высоким мальчишеским голосом.

А вот тут я напряглась.

Старшие традиционно устраивали игры, отнюдь не невинные. Раз я нарвалась на посиделки, где играли на раздевание. Одну девушку раздели полностью. Я потом год под юбку штаны надевала.

— Играем! Выкуп или плен! — подтвердил мои опасения Ирен, бросил дудку и птицей сиганул вверх — гасить свет.

— Игра-а-а-а-а! — снова заорали все.

Парни захлопали по коленям, хищно оглядывая будущих жертв, и начали подниматься, подбираясь поближе. Девушки бестолково забегали, заверещали, сбиваясь нестабильными кучками.

Мимо с криком «нет-нет, только не это», пробежала Хвоя, которая гналась за Пенни. Беспокойство старшей сестры было понятно: в «выкуп или плен» играли в темноте. Если плененная девушка не соглашалась на выкуп, «разбойник» мог ощупывать ее, пока не включат свет. А выкупом служил поцелуй.

Я настороженно покосилась на соседа. Татл никуда не ушел, только намекающе улыбнулся, облизнув пухлые губы, и демонстративно положил руку на край скамьи за моей спиной. С трудом удержав желание сказать, что мальчику еще рано целоваться, я дипломатично заговорила:

— Играть не буду, пора мне. Лететь долго, хозяйка строгая, завтра на работу… — печально произнесла я, бросив красноречивый взгляд на Мари.

— Мари! — предупредительно позвала я. Та стреляла глазами на Ирена, не обращая на меня внимания. Зараза…

Парни тем временем не медлили — закрывали железными крышками огненные чаши. Искры оранжевыми светлячками взвивались вверх и гасли. Последними погасли чаши под потолком.

— Три-два-раз! Страшное идет на вас. Пришла ночь, пришли разбойники! — гаркнул сверху Ирен и с грохотом накрыл последнюю.

Дом окутала темнота, дым, топот и визги.

Перестала играть музыка, со всех сторон зазвучали притворно-возмущенные женские вскрики. А кое-где, почти без паузы, послышались откровенно-влажные звуки поцелуев.

Терпеть прикосновения мальчишки я не собиралась — сорвалась с места, чудом увернулась. Метнулась в сторону, случайно ушибла колено о скамью, чуть не взвыла. Ткнулась в чье-то тело. Оно взвизгнуло мне в ухо женским голосом. Я отпрянула.

— Касия! Ты куда? — обиженно позвал Татл за спиной.

Я молча шмыгнула к выходу. В темноте идти приходилось вслепую. Где примерно находится дверь, я представляла, но делая зигзаги в темноте, быстро запуталась. Передвигаться по прямой не выходило — в самых неожиданных местах зала стояли пары, не единожды натыкалась, обходила. Наконец, прошла.

Дверь впереди скрипнула — как раз кто-то входил. Отчетливо потянуло свежим весенним холодом. Туда!

— …развлечься, расслабиться! — воодушевленно проговорил мужской голос. — О, уже свет погасили! Я же говорил.

Второй что-то буркнул в ответ.

Решившись быстро прошмыгнуть мимо них, я тихо скользнула по стене, но до спасительной двери не добралась — схватила мужская рука. Увернуться я не успела. Удерживая за кисть, меня потянули от двери.

— Поймал, — негромко констатировал мужской голос на ухо.

— Я не играю!

Протестуя, я уперлась в холодную с улицы куртку.

— Уже отловил себе? — весело спросил второй, заставив меня отшатнуться. — Я тоже хочу. Берегись, пташки, самый страшный разбойник на свободе!

Судя по звуку, тут же кинулся на поиски. Ответом стали сразу несколько визгов и откровенная — уже мужская — ругань.

Татл потерялся где-то сзади. Я ерзала, пытаясь вывернуться. От большинства «разбойников» освободиться легко. Не все держат крепко, многие только формально, игра же… Но неизвестный поджимал меня за пояс надежно. И довольно ловко предупредил попытку вырваться.

— Отпусти, — вынужденно попросила я.

— Не бойся, отпущу, — пообещал он на ухо. — Когда игра закончится.

— Отпусти сейчас.

— Когда игра закончится, — твердо повторил он. — Стой спокойно.

— Я уже уходила, — оправдалась я, беспокойно ощущая, как мужская рука, от которой не понятно, что ожидать, лежит на моей спине. — Не играю.

— Так же. Когда зажгут свет, отпущу.

Говорил незнакомец спокойно, даже рассудительно. Осознав, что он не собирается меня щупать, а всего лишь не желает стоять один, я вынужденно притихла.

Со всех сторон шуршали и возились. Занятые скамьи умоляюще скрипели. Парочки жарко целовались, хихикали, кто-то постанывал.

— М-м-м, ты такая, м-м-м… Такая…

— Нет, нет, нет, не надо, — шептал в ответ женский голос. — Не здесь. Не надо, не надо-о-о…

Стоять и слушать это было смешно и неловко. Мы с моим «разбойником» синхронно вздохнули.

— Поговорим? — тихо попросила я. — Чтобы… так не стоять.

Я рада была поговорить о чем угодно, даже про древесину, из которой делают арбалеты. Хоть бы так заглушить звуки.

— Ты такая сладкая… Как варенье… — простонал кто-то.

«Спросить его про арбалеты что ли…» — я тоскливо размышляла.

— Часто здесь бываешь? — сдержанно спросил мой «разбойник».

— Нет. А ты?

— Нет. Не люблю такие игры.

В заявление я не поверила.

— Все парни любят такие игры. Только их и ждут.

— Не равняй парней, — не согласился он. — Большинство девушек не против. Почему сбегаешь ты?

Про Татла, работу и что мне здесь нечего ловить, потому что я слишком взрослая, объяснять не хотелось.

— Не люблю, когда трогают, — соврала.

— Тогда зачем пришла?

— За компанию с подругой. А ты?

— Так же.

Не зная, что еще сказать, я замолчала. Незнакомец все еще держал меня за талию, точнее его ладонь лежала на спине, но как-то хорошо, надежно и даже… приятно. Большего он не делал, хотя мог. Поймав пленницу в темноте, некоторые сразу начинают щупать, порой так нагло, что девушка сама спешит отдать выкуп. Но иногда и выкуп не спасает — особо наглые даже во время поцелуя стараются хватать за все, раз есть возможность.

Сзади меня случайно пихнули.

— Аккуратнее, — прикрыв плечом, незнакомец оттянул меня в сторону. Беспомощно топчась следом, я случайно наступила ему на ногу.

— Мне попался очень добрый… разбойник, — я попыталась пошутить. Тут же поморщилась, прикусила язык.

Зачем сказала? Глупо вышло.

Парень в ответ хмыкнул. Я почувствовала себя еще глупее.

— Не стоит, я не так добр… Вслепую не люблю.

— А как тогда?

— Не вслепую, — иронично произнес он.

Тон голоса вдруг показался знакомым. Я принялась гадать, могу ли его знать, но память никого подходящего не подбрасывала. Все тихие голоса звучат похожими друг на друга.

— А мне кажется, вслепую даже неплохо. Простор для фантазии.

Я возразила просто, чтобы говорить.

— Предпочитаю видеть.

— Боишься нарваться на уродину? — поддразнила я.

— Внешность имеет значение.

Ответ был уклончив, но я трактовала его как «да, ты мне не подойдешь». Сразу захотелось съязвить.

— А ты смотри глубже.

Явный мужской смешок прозвучал около уха.

— Дело не совсем во внешности, — вдруг пояснил незнакомец. — Мне мало кого-то поймать. Нравится видеть, кто передо мной. Люблю знать, наблюдать. Тогда интересно задать вопрос.

Из формального разговор незаметно превратился в увлекательный, даже уходить перехотелось. Только про вопрос я не поняла.

— Какой вопрос?

Он наклонился ближе, выдыхая на ухо.

— Выкуп или плен?

Мужской голос изменился, став ниже, а во мне что-то разом зазвенело, дрогнуло и смешалось. Он просто рассказывает или уже задает вопрос? Просто или…? Замешкавшись, я затихла, «разбойник» тоже замолчал. Что-то во мне вдруг резко захотело, чтобы это был вопрос, и я принялась ругаться с этим непонятным «что-то», потому что мы лишь разговариваем, только начали же…

Ладонь на моей спине шевельнулась.

Я замерла. Все ощущения переместились туда, и сама я превратилась в слух, следящий только за этой ладонью, забыв, что она не действует сама по себе, а подчиняется хозяину.

Случайное движение или нет? А если нет, куда поползет? Ой, только бы не вниз, хорошо бы вверх… Хоть бы вверх.

— Так выкуп или плен? — повторил он. — Что бы ты выбрала, если бы играла?

Мужская ладонь многозначительно поползла вверх.

Я обрадовалась, что вверх и что вопрос. Но отвечать все равно не стала.

— Ты же сказал, что не любишь вслепую.

Игривые нотки проявились против воли, выдавая меня с потрохами. Я ругнулась на себя, но поздно. В его ответной фразе снова слышалась усмешка.

— А ты сказала, что не любишь прикосновения.

Шорохи и звуки вокруг уже не мешали, а подталкивали. Ладонь проследовала вверх по позвоночнику, задумчиво скользнула по левой лопатке, ощутимо крепко сжала плечо. Я затаила дыхание, переживая давно забытые, и от того острые ощущения.

— …а ты ведь любишь.

Он был прав. Прикосновения я любила, но не любые. Его касания были приятны. Неспешные, с хорошим мужским нажимом, уверенные. Ни доли нерешительности. Вроде приличные, но я отчетливо ощущала, что это просто разведка, что еще немного, и приличия слетят как шелуха. Передо мной точно стоял не новичок. Может один из старших? Предвкушение затопило рот слюной, я судорожно сглотнула. А он тут же услышал, скользнул на голую кожу шеи, погладил подушечкой пальца беззащитное горло. Кажется, невинное прикосновение, но в сто раз интимнее, чем если враз схватить грудь.

Пульс прыгнул вверх. Ноги предательски ослабели.

— А ты не так уж против играть вслепую… — с трудом парировала я.

— Нет, — опять как-то знакомо отрезал он. — Против. Посмотри на меня.

Мягкий, но приказ, возражать которому даже не пришло в голову. Пальцы коснулись моего подбородка, приподнимая его вверх. Я послушно открыла глаза, пусть ничего и не видела. В общем доме царила темнота.

— Хочу ответ вслух. Выкуп или плен.

Затрепетав, я забыла, что надо думать. И сказала, не думая:

— Выкуп.

Это губы? Я? Просто первое слово, который повторил глупый язык? Сама растерялась от собственного выбора, но поздно. Парень наклонился так близко, что я ощутила на губах его дыхание, и чувствовала, что он тоже смотрит на меня. Прямо сквозь темноту как-то смотрит и видит.

«Ведающий?!» — шевельнулось страшное осознание.

— Тогда плати, — единственное, что он произнес.

— Время разбойников кончилось, пленницы свободны! — гаркнул Ирен и с закрытых окон сдернули покрывала.

Солнечный свет, ворвавшийся в дом, ослепил, заставляя зажмуриться. Парень тут же разжал руки, отступая. Облегчение смешалось с разочарованием, но сердце продолжило биться так же быстро.

Уши оглушила свежая порция криков. По большей части возмущенных.

— Вставлю сейчас тебе этот свет, знаешь куда? Закрывай окна!

— Еще рано! Еще давай!

— Мы только начали же, Ир!

Проморгавшись, я со смущенной улыбкой подняла глаза и одеревенела.

Парень не был незнакомым, его лицо — это… О, небо и ветер, это же… двенадцатый! О, нет… Нет-нет-нет!

— Здравствуй… те, — отступив, я от растерянности «завыкала», — бэр Рейтор.

— Здравствуйте, миса Касия… — с неменьшим удивлением произнес Рейтор. Его лица стало недоверчиво-вопросительным. Разглядывая меня, он сдвинул брови.

Не зная, рассмеяться или скорее прощаться, я застыла, неловко улыбаясь. Дотошный вестник из бюро! Лет на пять лет моложе! Мне вдруг стало стыдно за свои реакции, неуместную послушность, выбор… Захотелось провалиться сразу под пол, под гору… Лучше под две, чтобы не отрыли.

Отрезвляющий свет испепелил волшебство, и произнесенные слова растаяли под этими безжалостными лучами. Резко стало не о чем разговаривать. Рейтор на мгновение посмотрел в пол, облизнул губы и протянул мне руку в черной перчатке, обрезанной на кончиках пальцев.

— Останешься? Оставайся.

Видя, что ему тоже неловко, я принуждено рассмеялась, помотала головой. Конечно, молодой Ворон предлагает мне остаться из вежливости. Очень мило с его стороны. И что мы будем делать при свете? Говорить о работе?

— Рей, ты где там? — крикнул его друг из глубины зала.

— Касия, вот ты где! — меня догнал Татл. — Ну чего ты? А мой выкуп?

Ты-то куда…

Я почувствовала на себе взгляд Рейтора. Сама смотреть на него уже не могла.

— Н-н-ет! Я… спешу! — преувеличенно беззаботно воскликнула я. Почему-то рассмеялась, принявшись объяснять. — У меня в городе хозяйка… Строгая! Нельзя задерживаться никак, нельзя полом скрипеть, и такое бывает… Мари!

Слушая, Рейтор сощурился.

— Проводить?

Он шагнул ко мне.

— Я слетаю с тобой! — Тут же брякнул Татл.

Они сказали это одновременно и с вопросительным недовольством посмотрели друг на друга. Заалев, я чуть не обратилась там же. Мелкими шажками начала отступать к двери, на ходу размахивая руками. Ни о какой девичьей грации или плавности движении сейчас речи не шло.

— Нет, нет, развлекайся! — я говорила сразу с обоими. — Ну что вы, развлекайтесь, ребят! Вы же только вошли. А я тоже не одна… С подругой… Она тут рядом живет! К ней мы… Не надо беспокоиться. Мари!

Вопль звучал отчаянно. Сказав про подругу, я тут же поняла, что она плохо стыкуется с хозяйкой в городе, и, покраснела, наверное, сразу до ушей. По ощущениям, их подожгли.

Каким-то чудом услышав меня, Мари оглянулась. Кажется, мое перекошенное лицо было достаточно говорящим, чтобы она поняла, насколько срочно я нуждаюсь в дружеском плече.

Настоящая подруга способна на любые подвиги, даже если большую часть времени думает только о себе. Когда надо, она понимает тебя без единого слова, только по взгляду. Может, не моргнув глазом, забыть про поклонника любого качества, чтобы выручить из беды. Если надо — на руках унесет. Мари оставила своего кавалера на полуслове и стояла рядом уже через мгновение, весело чирикая что-то про «какая вкусная была буза, надо спросить рецепт при случае и готовить каждый день». Я вцепилась в ее локоть так, как не цеплялась за подруг в свои первые посиделки. Пряталась я от взгляда Рейтора.

— Нам же пора?! — Мне надо было, чтобы она для них подтвердила «что пора».

— Ой, как пора! Порее не было! — согласилась она, легко начиная собираться. — Так время быстро прошло, я и не заметила, ты тоже? Отец встречать будет с багром. Нет, не надо нас провожать.

Татл вместе с Рейтором вежливо подождали, когда мы уйдем.

Татл ждал нетерпеливо, периодически оборачиваясь на женский смех. А Рейтор, кажется, не шелохнулся. Мне все казалось, что он глаз с меня не сводил. Но точно не знаю… Я-то свои поднять не могла.