Воровка Его преосвященства

— Запереть все черные выходы! — зычный голос начальника охраны отразился от старых серых стен, улетая ввысь к чердакам четырех башен.

Я сжалась в комок и одернула подол грязного платья так, чтобы носки черных старомодных туфель оказались прикрыты. На фоне таких же грязных шкафов, старых сундуков, обломков мебели и килограммов чистой, без примеси, пыли можно было затеряться, на что я искренне и рассчитывала.

— Поймать вора! — гневный мужской крик со двора, куда выходило узкое окошко чердака, заставил вздрогнуть. Ну же, чертовы слуги, убирайтесь уже!

Живот неприятно холодили металлические углы тяжелой книги, спрятанной между грудью и коленями. Сжавшись еще компактнее, так, чтобы ни единым жестом не выдать себя охранникам, мечущимся по двору замка, я тихо подползла к узкой бойнице. Так и есть: двор похож на встревоженный муравейник, в который злые мальчишки потыкали палками.

Бух-бух-бух! Массивные двери хлопали, не переставая, рассказывая мне о том, куда рванула мелкая прислуга, переполошенная внезапным происшествием. Тонкий перестук каблучков — горничные попрятались в своих комнатах. Нервный бег с тяжелым подскоком на каждом третьем шаге — старенький бухгалтер-счетовод спешит запереться в каморке, выделенной ему хозяином замка, чтобы при проверке оказаться на месте, как честный гражданин. В том, что проверка будет, не сомневался никто. Едва слышный визг и возбужденный говор — мелкие поварята гурьбой кинулись на соседний чердак, чтобы с высоты птичьего полета наблюдать, как суетятся взрослые, потерявшие редкий артефакт.

— Сини, — тихий голос прошептал в щель под дверью. — Сини, ты там?

Я промолчала, распластавшись на полу под окном. Никто не сможет открыть эту дверь, если засов закрыт изнутри, значит, ее точно будут взламывать при проверке. Но если убедить проверяющих, что дверь закрыта снаружи — все разобьются в поисках нужного чердачного ключа.

— Сини, в комнате не осталось места. Твою койку заняла Диса, как всегда забравшись на покрывало в туфлях. Ты не серчай на нее, ладно? Сини, не высовывайся, пока пропажа не отыщется, тетушке Фаи попадет, если тебя обнаружат.

Еще бы! Нелегальная служанка, местная оборвашка, прибившаяся в замок на рабских кабальных условиях, работавшая за еду и койко-место у туалета, просто не может существовать в замке столь благородного и высокопоставленного лица. Но что оставалось бедной тетушке Фаи, женщине с огромным сердцем и не последним положением на кухне, когда заморенная грязная девица на коленях умоляла дать ей работу?

Оформить официально меня не успели, да и не стали бы. Во-первых, до конца испытательного срока оставалось два с половиной месяца, во-вторых, оборвашка без рекомендаций и внятного социального положения просто не имела права работать в светлом замке. Приходилось трудиться вчерную, стараясь меньше показываться на глаза экономке и больше узнавая местность.

— Я пойду к остальным, пока мадам экономка меня не хватилась. Если тебя найдут, скажи, что ты новая истопница, ведь нельзя работать горничной без официального устройства. Сини, я припасла нам немного моркови на ужин, — заговорщицкий шепот удалился от двери.

Жаль, эту морковь Зуре придется съесть самой. Оно и правильно, от девочки остались одни глаза — борьба среди прислуги за общий котелок похлебки и пару жалких караваев велась нешуточная. Вряд ли она предполагает, что именно я стала причиной общего переполоха, но лучше бы ей не вспоминать о вечно голодной Сини, растворившейся в воздухе вместе с хозяйским артефактом.

Сняв грязный от пыли чепчик, я затолкала его поглубже под сундук в надежде, что найдут нескоро. Светлые крашеные пряди взвихрились тонкими кудрями, обрамляя мое чумазое лицо. Четыре минуты до побега.

— Догнать преступника! — под звуки охотничьих рожков хозяин замка открыл погоню.

Кавалькада эскорта вскочила на коней, спешно выстраиваясь в ромбовидное построение. Восемь… Нет, десять человек галопом пронеслись по опущенному мосту, азартно стараясь догнать утекшего вора, покусившегося на хозяйскую ценность. Три минуты до побега.

— Сейчас мост подымут, ворота запрут и за нас примутся, — тихонько провыли за стенкой.

Местное мелкое поварье, набранное из таверн и кабаков, не отличалось храбростью и верностью хозяевам, а потому каждый закономерно опасался спроса за булку, уворованную с господского стола, проданную под шумок серебряную вилку или вылаканный самогон.

Две минуты.

— Ай, не каркай, — досадливо повысил голос предводитель поварят Атаман — почти совершеннолетний пацан, ставший верховодом мелких. — Дай бог, не примутся, а коли тряхнут, отпирайтесь до последнего, не казнят.

— А ну как сложат по нам серебряный костер, — проскулили в ответ.

— Дурак! Серебряную печь только по другорянам топят, а нам-то чего бояться? — шикнули на него остальные. — Уж господин знает, что слуги его местные.

Мороз против воли пополз по коже. «По другорянам». Надо же, как завуалированно и этично. Могли бы выражаться прямо — по еретикам. Одна минута.

Никогда и ни за что я больше не вернусь в этот замок, полный грызни, голода и тихих подвальных драк. Надо же было так возжелать денег, чтобы добровольно сунуть нос в пристанище людей, жгущих иномирян на кострах?

Алчная вы, мисс Сини, лишь бы заработать побольше и унести подальше. А как сказочно все начиналось.

— Вы неправы, профессор! — я вскинула руку поверх голов однокурсников, возмущенно глядя на лектора.

— Так-так, и в чем же я неправ? — белозубо усмехнулся старенький преподаватель.

— Кот не был в суперпозиции. Он был однозначно жив или однозначно мертв, просто экспериментатор этого не знал.

Соседка по парте толкнула меня локтем в бок, призывая помолчать, но во мне кипело возмущение. Не люблю я неопределенности!

— Если я положу в ящик апельсин так, чтобы этого никто не видел, и предложу окружающим угадать, что лежит в ящике, — от их предположений апельсин не изменится. Он не превратится в банан или в мяч, он останется апельсином. И даже атом радиоактивного вещества повлиял на ход эксперимента однозначно, просто это знание не было доступно Шредингеру.

— Все дело в том, Литвинова, что вы изначально используете формулировку «жив или мертв». Как бы вы ни старались, вы не сможете обогнуть это предположение, не сможете однозначно утверждать, сдохло ли животное или продолжает жить, пока не убедитесь в этом эмпирическим путем.

— Но формулировка не повлияет на жизнедеятельность животного, — возразила я, упрямо нахмурив брови. — Так и вы не можете утверждать, что копия нашей Вселенной существует в иных измерениях, какими бы свернутыми они ни были.

— Тогда докажите это, — хмыкнул мужчина. — Откройте ящик и покажите нам всем, что в нем нет ни одной параллельной вселенной.

— Бремя доказательства лежит на утверждающем, — фыркнула я.

Аудитория одобрительно загудела. Еще бы! Эдак мне придется доказывать, что и бога не существует, а ведь руками в небо не потычешь и к зрению не призовешь — завалят трансценденцией и умозрительностью, как огород навозом.

— А я воспользуюсь властью сотрудника и вашего преподавателя, — хитро покосился на нас профессор. — К следующей паре, студентка, будьте добры подготовить краткий доклад обо всех существующих теориях параллельности миров и краткий анализ аргументов «за» и «против».

Серьезно? Я должна заниматься этой чушью вместо того, чтобы готовиться к паре по вышмату? Язык мой — враг мой!

Уныло сложив тетрадь и ежедневник в сумку, я хмуро поплелась вслед за группой, досадливо кусая губы. Допустим, книги Хокинга у меня есть, теорию космических струн знаю неплохо, а все остальное придется изучать дополнительно. Несправедливо! Хотя закономерно, мало кто решался спорить с самым принципиальным и чудаковатым преподавателем института.

— Антонина Николаевна, можно мне уйти с пары?

Полненькая преподавательница правоведения отвлеклась от планшета, удивленно глянув на мое сумрачное лицо. Сдвоенное «право» дарило беспрепятственную возможность покинуть университет аж на три часа раньше, но строго тайком, чтобы в конце семестра Антонина качала головой и вопрошала, что же с энергетиками не так, если гражданские права их не интересуют. Отпрашиваться лично было не принято, но я не люблю сбегать.

— Что-то случилось?

— В стоматологию надо, зуб мудрости удалить, — пожаловалась я на коварный рудимент.

— Ах, Литвинова, Литвинова, чуть было не спросила, какие зубы мудрости в ваши-то восемнадцать, — улыбнулась преподавательница, покачав головой. — Ладно уж, идите.

Да, мои восемнадцать были давно. Несмотря на первый курс, я гораздо старше сокурсников, решив получать второе высшее образование очно в мои-то неприличные двадцать четыре. Кто же знал, что муниципальное управление и менеджмент меня совершенно не заинтересует? Управленцев пруд-пруди, а хороших физиков-энергетиков еще поискать.

Планы приходилось строить на бегу, прощально кивнув охраннику на входе и спешно набрасывая пальто с шарфом на плечи. Октябрь в самом разгаре, бабье лето задержалось на югах, поэтому осень куражилась во всю, осыпая прохожих романтичным листопадом и коварно пряча лужи под багряно-желтым слоем недавно зеленой листвы. Сейчас запрыгну в подъезжающий троллейбус, доберусь до кольца, а оттуда сайгаком в поликлинику, пока в регистратуре не скопилась очередь из тех, кому «срочно надо».

— У меня проездной, — помахав перед носом кондукторши розовой карточкой, я бросила сумку на свободное сидение. Фу-у-ух, успела.

— Кобыла здоровая, а туда же, студентка, — проворчала под нос королева общественного транспорта, разворачиваясь внушительной грудью к входящим. — Куда с тележкой в троллейбус?!

Надо было ехать на машине. Стартер барахлил со вчерашнего вечера, Влад обещал отвезти в сервис, но денек бы откатала моя ласточка без диагностики, а вечером я бы сама ее отогнала на станцию техобслуживания.

— Я записана к стоматологу на два тридцать.

Молоденькая девочка-администратор пощелкала мышкой, распечатала карточку и суховато проинформировала: «Восьмой кабинет. Доктор слегка задерживается, оплата после приема».

И все-таки это бред. Если в условных инопланетян я охотно верю, ибо планет в космосе не счесть, то параллельные миры выглядят совершенно нелепо. Кто-то утверждает, мол, они находятся вне четырех измерений, а потому мы не можем привязывать их к физическим законам Земли, и осознать их существование не в силах, но давайте-ка мыслить рационально: все возможные измерения должны быть обоснованы законами природы. Или не природы в привычном понимании, но иметь причину возникновения, характеристики и механизм работы.

Все перечисленные факторы просто обязаны быть взаимосвязаны. Даже привычные нам длина, ширина, глубина и время взаимосвязаны напрямую, так как непосредственно опираются на законы физики, биологии и химии. Следовательно, существуй параллельный мир, в нем должны властвовать свои законы и свои измерения, дополняющие или противоречащие привычным нам мерам. Логично? Абсолютно.

Но эти измерения должны основываться на специфике окружающего пространства, например, на физических законах мира. Следовательно, параллельный мир при иных измерениях должен иметь собственные законы физики, которые в глобальном смысле могут существовать сами по себе и зависеть от положения мира в окружающем пространстве, то есть во Вселенной. Это снова отсылает нас к тому, что всевозможные иные миры — это другие планеты со своими обитателями, а не что-то тотально непостижимое и неизвестное.

— Литвинова. Литвинова! — рассерженная медсестра тронула меня за плечо. — Ваша очередь!

— Куда? — ахнула какая-то бабка, сидящая на кушетке перед кабинетом. — Она же позже меня пришла!

— Э-э-э, — мы с медсестрой одинаково недоуменно уставились друг на друга. — У вас запись на какое время?

— Как ить на какое? С полудня тут сижу, очереди своей дожидаюсь. Когда ваш доухтор меня примет-то?

— Женщина, у нас только по предварительной записи, — занервничала девушка. — Вы записывались на прием?

Бабка медленно начала багроветь.

— Нелюди! Пожилой женщине помощь оказывать не хотят, пока молодые прошмандовки толпами по врачам бегают! Ну, я вам тут сейчас устрою…

***

Забежав домой, я первым делом швырнула сумку в угол.

— Поликлиника платная, а настроение испортили, как в бесплатной!

Грязные ботинки сиротливо остались валяться около входа, блестя свежими каплями грязи. Потом почищу, сейчас горячий чай с брусникой, пирог с корицей и новостная лента. И никаких склочных бабок!

— Живая очередь у нее, — в душе свербело негодование. — Такая же живая, как эта старушенция, одной ногой в могиле.

Телефон пиликнул входящим вызовом и с гудением пополз по столу, норовя поцеловаться с полом. Черт, даже чаю заварить не успела.

— Алло! Да, Влад, уже дома. Нет, ничего хорошего! Не удалили, представляешь? Врач не приехал! Меня медсестра хотела в кабинет завести, подготовить, а там эта калоша старая влезла, все переругались… А стоматолог вообще не изволил явиться!

Плеснув кипятка к заварке и пообещав оставить кусочек пирога жениху, я отнесла поднос с богатством в гостиную, отодвинув с журнального стола провода, батарейки и инструменты. Своей мастерской, увы, не было, тащить работу в спальню Влад запретил, так что чаю придется соседствовать с литиевым аккумулятором. Многострадальный зуб намекнул, что в городе много больниц, но его корчеванием мы займемся завтра.

Тэк-с, что у нас по телевизору нынче крутят?

— Порча на вас! Вижу марево черное вокруг головы, — громогласно раздалось на всю квартиру.

О, пойдет. Доза смеха не повредит, но хорошую комедию по кабельному днем с огнем не сыщешь. И незачем, если второсортная передача про экстрасенсов обеспечит юмором.

— Неужели Татьяна порчу навела? — глазки блеклой актрисы волнительно округлились. — Она мне всю жизнь завидовала!

— Да-да, именно она.

Нц, кто ж так допрос ведет? Ответ никогда не должен закладываться в вопрос, чтобы не подсказывать допрашиваемому. Непрофессионалы, честное слово.

— Это потому, что я ее на повышении обошла и теперь получаю большую зарплату?

— Конечно, сразу видно, что она завидует вашей карьере! — ясновидящая протянула трясущуюся руку и ткнула в лоб несчастной жертве черномагического произвола.

Ха-ха, эта бабуся сама вообще что-нибудь умеет? Так у нас даже на экзаменах «платников» не тянут на тройку: ни в новом универе, ни в старом.

— Ой, посмотрите, нет ли какого сглаза, — просительно заканючила актриса, утирая крокодильи слезы русой косой. — А то у меня жених расклеился: работу потерял, пиво стал пить и по вечерам только еды просит да ласки женской. Никак сглазили его через меня?

Да ты что? Свят-свят-свят! Неужели прямо-таки сглазили беднягу, что он, подобно тюленю, просит только жрать да пить? Уж не после того, как ты повышение получила и денег стала больше в дом приносить? Какое удивительное совпадение, надо же.

Ладно, шутки шутками, а мне еще доклад по параллельным вселенным делать, следующая пара послезавтра. Но для начала еще раз пробегусь глазами по электросхеме и проверю, где там едет моя печатная плата, заказанная на небольшом частном заводе.

Влад шутит, мол, посадят нас с подобными экспериментами. А я даже не уверена, что у меня получится. Небольшой черный прототип, купленный в охотничьем магазине, был симпатичным, но ужасно маломощным — всего на три ватта! А мне хотелось собрать что-то свое, стоящее, хотя бы вдвое мощнее, а лучше — втрое, и о классном эргономичном корпусе не забыть.

— Что, дружочек, грустно смотреть, как рядом рождается Терминатор в мире электрошокеров? — я покрутила в руках магазинный прибор. — Не переживай, все равно его из дома легально не вынесешь, так что по-прежнему честь сопровождать меня на улицах выпадет тебе.

Купленный друг довольно затрещал, стоило нажать на кнопку. Всегда любила смотреть, как маленькие синие молнии бегают между усиками-контактами. Наверное, глупо ласково обращаться к частям электротехники, но есть в ней что-то живое, родное… И совершенно неизведанное.

— Я тебе батареек прикупила, — в руку легла запечатанная пачка. — Ну-ну, я знаю, что ты можешь заряжаться от сети, но и батарейки не абы какие, а дорогущие. Кстати, давай-ка тебя зарядим.

Воткнув штекер в гнездо, я подтянула поближе удлинитель, брошенный под стол. Неудобно бегать с паяльником к розетке, в самом деле, пришлось протянуть электричество прямо к рабочему месту. Провод немедленно потеплел.

— Ты чего? — я недоуменно спросила у шокера.

Блок питания, подключившись к сети, внезапно начал греться, будто получает не двести двадцать вольт, а все пятьсот. Сломался, что ли? Но ведь только что-то работал.

— Эй, малыш, что случилось? Нет, не умирай, не оставляй меня одну, — иронично хмыкнув, щелкнула кнопкой включения. Что? Еще горячее?

Молнии поскакали по вторичной обмотке катушки, треща и завывая громче обычного. Ерунда какая! Надо выключить прибор, вынуть вилку из розетки и еще раз проверить.

— Ай! Блин, что за фигня? — небольшая молния куснула меня за палец.

Щелкнув кнопкой обратно, я недоуменно уставилась на заряд и не думающий гаснуть. Вырывающееся электричество прыгало туда-сюда, будто стремилось выбежать за рамки привычного и сбежать в неведомые дали. Я перепугалась не на шутку.

— Твою ж налево! — вскрик вырвался против воли.

Пучок молний взвихрился вверх, изогнувшись, точно змея, и впился в мои руки, вынудив закричать от боли.

Не успела я отшвырнуть рехнувшийся шокер, как в глазах потемнело, стол ринулся навстречу и за секунду до разбитого носа батарейки в руках раскалились, плавя кожу.

Доигралась с электричеством, мать. Инстинктивно вскинув руку, я зажмурилась, проваливаясь в болевой обморок. Сейчас как грохнусь на посуду и…

Удар в лоб вышиб дух и сознание, мгновенно подарив облегчение.

— Па-а-а-аберегись! — зычный вопль ворвался в мои уши, возвращая способность слышать.

Приоткрыв глаза, я увидела собственные ноги, согнутые в коленках, обтянутые старенькими домашними джинсами. Ткань здорово поистрепалась, стала мягкой и комфортной, из-за чего штаны ушли в домашнее пользование, радуя меня комфортной посадкой и еще рабочим замком-молнией. Только холодно в них, ужас!

— Холодно? — замерзшие губы едва шевелились, выпуская облачко пара.

— Берегись, дура! — рявкнули сбоку, и какой-то доброхот пинком перекатил меня по замерзшей земле.

Земле? Где мой ламинат, еще год назад положенный на заказ? Так вот почему мне холодно: земля вокруг застыла, подернувшись инеем, вымораживающим мне почки, кости и задницу. Меня упрямо катили куда-то, как колбаску, хорошо, что в этот раз руками.

— Что происходит? — мне казалось, что вопрос логичный, но пихающий меня мужик самого запечного вида с жалостью влепил мне подзатыльник.

— Допилась до беспамятства? Чтоб ничего не чувствовать, что ли? Дык попросила бы у мамки траву какую, под ней из койки на снег не убежишь.

— Снега нет, — машинально ответила я, поднимая голову.

— Твоя правда, не балует нас бог снежком в этом гóде. Но ты все равно на дороге не валяйся, затопчет стража и не спросит, как зовут. Чай, дворничихе без радости тебя с мостовой-то соскребать.

«Бога тоже», — вяло подумалось мне, но вслух я, конечно, этого не сказала. Несмотря на собственную рьяную атеистическую позицию, взгляды других людей я умела уважать.

— Кажется, меня ударило током. Где ближайшая больница? — зубы стучали, отбивая чечетку, но рядом виднелось белое здание, в котором наверняка можно согреться и получить помощь.

Неужели кто-то нашел меня в квартире и вызвал скорую? Нет, тогда бы они наверняка занесли меня сразу внутрь. Может, электричество у соседей вырубило, и они меня сюда привезли? Почему тогда не донесли?

— Чавой? — мужик почесал волосатое ухо, сдвинув задрипанную шапку набекрень. — В больницу тебе, говоришь, надо? Чешется али бубоны уже вспухли?

— Какие еще бубоны? — волосы встали дыбом.

— А, ударили тебя? Дык к мамке бы своей сразу шла, она бы травки заварила примочки делать. Куда ударили-то? Навродь синяков не видно.

Видимо, у этого кадра трава — ответ на все случаи жизни. Так, на фиг странные беседы. Руки-ноги чувствую, нужно подниматься и самой двигаться до больницы, пока не окочурилась. Если ток мне и не повредил, то обморожения сто процентов не хотелось.

— Ты руки-то разожми, девонька, — ласково попросил кадр, помогая подняться. — Покраденное нельзя держать в ручках так цепко, сразу видно, ценное стибрила. Мне проблем без надобности, а другие могут заставить делиться.

Я покосилась на свои пальцы, намертво вцепившиеся в электрошокер. Другая рука будто срослась с батарейками, не желая их выпускать. Шнур зарядки одиноко болтался по стылой земле, как тонкий хвост.

— И мусор свой подбери, нечего грязь раскидывать, — мужик ткнул пальцем под ноги.

На земле сиротливо валялись детали моего детища, будто спасатели сгребли со стола все, до чего дотянулись, и распихали мне по карманам, так и увозя в больницу. Бросать их здесь нельзя, поэтому, кое-как разогнув фаланги и положив батарейки в карман, я нагнулась, сграбастала имущество и, шатаясь, посеменила к врачу.

— Куда? — рявкнул он, хватая меня за плечо.

— Пустите, — в голове зашумело от резкого крика, глаза все еще не проморгались, размывая картину вокруг. — Мне надо в больницу.

— Замерзнешь, дура, пока до сиротского лазарета доберешься! Он же на другом конце города, оглашенная. Ты, случаем, не юродивая? Взгляд больно дикий.

— Сами вы… Какой конец города? Вот же госпиталь.

— Точно юродивая, — мужичок скорбно почесал затылок. — Али не отсюда? Здание совета за лазарет принимает, вот рехнулась!

— Уваж-ж-жаемый, — холод пробирал до костей. Когда успело так похолодать? — Тогда вызовите мне скорую, пожалуйста, или такси до больницы, я вам потом на карту переведу.

Мобилки с собой нет, но что-нибудь придумаю. Однако внезапный помощник вовсе не торопился доводить спасательную операцию до конца и вытаращился на меня, будто я ему канкан станцевала. Даже попятился слегка, если глаза не подводят. А подводили они знатно, потому что городская улица вместо закономерного асфальта и многоэтажек проявлялась постепенно. И мне крайне не нравилось то, что я видела!

— Бред, — слова сами слетели с губ. — Что за деревня такая?

Вместо обычных домов мегаполиса повсюду, как грибы после дождя, вырастали двухэтажные теремочки, деревянные и украшенные в стиле тысяча девятисотых годов. Ну, знаете, когда царская власть почти кончилась, а на ставнях по-прежнему деревянные вензеля выпиливают. Единственным каменным зданием на ближайший визуальный простор являлось то, что я приняла за больницу, а мой собеседник назвал «зданием совета». Райисполком, что ли?

— Из деревни ты выбралась, раз за языком не следишь, — обиделся мужик. — Не смей называть Парницу деревней.

— Парницу?

— Тю, совсем мозги пропила, — присвистнул он. — Уже не помнишь, куда приехала? Эх, юродивая, Парницу во всем королевстве знают, здесь самый большой колокол отлит и заутрени с вечернями бьет.

— Э-э-э-э, ладно, — обижать мужчину не хотелось.

Вокруг куда-то спешили люди, кутаясь в тулупы и платки, где-то слышался стук молота, а прямо перед нами…

— Это что, лошадь?

— Это конь, дурища. Что за деревня такую дурепу породила, что мерина от лошадки отличить не может?

Как гордая обладательница подержанного «мерина», я выгнула бровь. Пусть не новый, но свой, а лошадей я только на картинке видела.

— Ты срам-то прикрой, — посоветовал мужичок. — Пока со мной стоишь, никто не тронет, только мне до дому бежать надобно, жинка ждет. А у тебя вся задница в обтяжку, приключений на нее соберешь — до конца жизни лечить будешь, если в переулке по голове не дадут.

— Подождите, а можно мне…

— Ить, не вздумай! — замахал руками он, на всякий случай отходя подальше. — Жинка у меня баба строгая, как прознает, что с молодой кралей якшался, все космы тебе повыдирает. А мне ж жалко тебя, дуреху, по-людски. Ну, бывай, да под копытами на дороге больше не валяйся.

— Можно мне позвонить?!

— Звонит звонарь на колокольне, а тебе никто разрешит! — крикнул мужик на бегу, спешно удаляясь вверх по улице.

Буквально вверх, будто одна часть теремков стояла выше, чем другая, расположившись на небольшой горе. А я осталась стоять одна, обнимая себя за плечи, в домашней футболке, которая ни черта не грела. По ощущениям на улице около пяти градусов, а то и весомый ноль, раз иней покрывает землю. Но как же, блин, я тут оказалась?

— Извините, женщина, можно мне позвонить? — кинулась я к ближайшей тетке в овечьем полушубке, едва поймала ее любопытный взгляд.

— Свят-свят! — мелко отмахнулась она. — Побирухам не подаю, бесстыдница, и не проси.

— Да мне в скорую позвонить! Или в полицию! — взвыла я ей вслед.

Дурные какие-то селяне, честное слово. Как меня вообще занесло в эту деревню, где Москва и почему тут все одеты, как на Масленицу — в валенках, платках и тулупах с козьими шапками?

— Вызовите полицию, пожалуйста, — перехватив за руку какую-то девицу в дубленке, я заглянула ей в глаза.

— Тятя! — взвизгнула малахольная. — Она меня трогала, тятя!

— Кто тебя трогал? — за спиной истерички нарисовалась квадратная морда с отросшей щетиной. — Это пугало?

— За руку меня схватила, представляешь! Демона вызвать предлагала!

— А может, стражников на тебя вызвать, а? — недобро усмехнувшись, квадратный мужик протянул руку, намереваясь схватить меня за шкирку.

— Да хоть военных, — облегченно вздохнула я. — Вызывайте, уважаемый.

Пусть документов у меня с собой нет, но местный участковый точно разберется, куда я попала и что происходит.

— Стража! — громко заорал мужик с непонятным предвкушением. — Стража, сюда!

И чего его дочурка так скалится? Я бежать от полиции не намерена, у них наверняка есть в отделении телефон, даже если это самое отсталое село в стране. Может, еще и интернетом поделятся, чтобы такси из этого Подмосковья вызвать или билет на автобус взять. Вряд ли меня увезли дальше, а вот кто и зачем — разберемся вместе с полицейскими.

Из-за угла белокаменного здания показались двое мужчин, перед которыми неторопливые прохожие расступались, а иные и вовсе стремились убраться из поля зрения. Я облегченно выдохнула, быстро прогоняя в памяти полное имя, дату рождения и пересказ случившегося. Только странные тут полицейские, неужели им теплую форму не выдали? Даже без фуражек.

— Стража, сюда! — замахал свободной рукой мужик, удерживая меня за воротник.

Один из полицейских обернулся и потряс рукой, в которой было зажато… копье. Ой, мамочки!

— Дебош, значит? — многозначительно переглянулись местные представители закона, переложив копья из правых рук в левые.

Натуральные копья! С такими, видимо, стрельцы дозоры несли, а может, и дружина воевала. Откуда они откопали этот раритет в двадцать первом веке?

— Дочку мою за руки лапала, — прогудел взволнованный папаша. — Алька, подь сюда, покажи господам стражникам, куда она тебя хватала.

— Я просто попросила о помощи!

Стражники еще раз подарили друг другу многозначительные взгляды и развернулись ко мне тулупами. Я инстинктивно прикрыла руками грудь, обтянутую футболкой, и с легким раздражением уставилась на представителей закона. Какой еще дебош?

— Голая почти, — прокомментировал один, смотря мне куда-то в пупок.

— Буйная, — вынес вердикт второй. — А казематы у нас не растягиваются.

— Да что за чушь?! — от злости чуть не топнула ногой. — Я не знаю, как оказалась в этом месте, меня ударило током дома, очнулась уже на тротуаре. Мне нужен осмотр врача, в конце концов.

— Нужен, — добродушно усмехнулся мордатый страж. — Лекарь тебе и впрямь нужен, особливо тот, что головы ножовкой вскрывает.

— С нами отправишься, девка. Не повадно впредь будет честных мисс трогать. А вы, мистер, за дочерью лучше смотрите, чтобы не лапали ее всякие. Ладно девка, а коли б хлопец на ее месте был?

Да ну на фиг! Они всерьез решили принять меня в отделение как сумасшедшую дебоширку, а не как пострадавшую? Да, футболка осенью выглядит странно, но я же объяснила ситуацию! Будто не правоохранительные органы, а… Стоп. Мистер?

— Я не могу пойти с вами, — настороженно сообщила я, делая шаг назад. — Меня ждут.

— В сторожевом корпусе дождутся, — захохотал второй, окидывая меня маслянистым взглядом.

Кажется, пора уносить ноги. Понятия не имею, где я и почему люди тут себя так странно ведут, но внутреннее чутье вопит, что идти куда-то с двумя здоровыми вооруженными мужиками — не лучшая идея, даже если они тут местные стражники. Хотя, кроме копий, у них при себе ничего, никаких отличительных знаков и экипировки. Вероятно, их лучшим сопровождением являются подобострастные взгляды прохожих, а не внешняя атрибутика. Тем более с такими никуда ходить не надо!

— Бежать задумала, хулиганка? — качнувшись вперед, мордоворот попытался схватить меня за руку. Я отпрыгнула.

— Не поймите меня неправильно, господа стражники, но не следует девице одной с двумя-то мужчинами разгуливать, — в тон им ответила я, пятясь все дальше и дальше.

«Законники» не торопились, видно, не считали меня способной сбежать от них. Или тут просто беспрекословно подчиняются страже? Досадно для них, я местных правил не знаю.

— Мы не обидим, мышка, идем с нами, — тон левого стражника стал совсем нехорошим, с легкими нотками грубой пошлости.

— А если не пойдешь, так мы сильнее.

— Очень жаль, господа, очень жаль. У меня есть крайне неотложное дело! — выпалила я, развернулась и кинулась наутек.

Быстрее, быстрее! Улица скользила, в домашних тапочках было холодно, но попасть в местное отделение уже совершенно не хотелось, если там такие обитатели. Мимо проносились дома, шарахались люди, сзади нарастал топот и улюлюканье, а я старалась пореже дышать, чтобы голова не кружилась от переизбытка кислорода. Надо же, какой в деревнях чистый воздух.

— Стоять! — проорали сзади, и топот начал неумолимо приближаться. — Стой, пока на острие не насадил!

«Дай вам волю, вы на другое острие насадите», — грубо подумалось мне, но мысль показалась крайне справедливой и дельной. Вряд ли тут церемонятся с бесхозными девушками, раз даже обычный прохожий принял за проститутку.

— Простите, — толкнув в спешке какую-то тетку, я поддержала ее за локоток, чтобы матрона не рухнула на твердую землю, и поскакала дальше.

— Шпанье! — возмутилась женщина. — Куда стража смотрит?! А-а-а-а, вот вы где, голубчики. А куда ж вы зенки пялите? Тьфу, да разве там есть на что посмотреть… Лучше б на меня пялились!

Я слушала ее на ходу, кидаясь направо в проулок. Дорога сузилась, запетляла меж заборов и неогражденных домов, оставалось бежать, не обращая внимания на леденеющие ступни. Это точно не Подмосковье и не деревня в регионе. Ни одной машины! Да что там машины, ни одного более или менее современного строения, даже таксофонов, как в селах, нет.

— Стой, дура, отморозишь самое ценное! — мужики не оставляли надежды поймать меня.

Страшно подумать, что в их глазах такого ценного я могу отморозить. Сердце колотилось, по венам бежал адреналин, и азартные мысли мелькали на ходу. Выходит, не отморожу, а наоборот, согрею, так что выкусите, чурбаны нелогичные! Что будет, когда я, мокрая от пота, остановлюсь и наглотаюсь холодного воздуха, старалась не думать.

Внезапно какое-то смутное подозрение забилось на подкорке, и мозг потребовал остановиться, оглянуться и задать логичный вопрос. Подождите, извилины, чуть позже, сейчас время ног.

— У нее в руке какое-то оружие! Обгоняй, заходи слева, — прорычали сзади, и погоня резко приблизилась.

Выходит, раньше меня догоняли вразвалочку, а сейчас товарищи правоохранители заволновались и решили охотиться на странную полураздетую дичь всерьез. Черт!

— Да отвяжитесь от меня, — отчаянно бормоча, я шарила глазами по домам, ища, куда бы приткнуться. Как назло, улочка была одна, без дополнительных переулков, нырнуть вбок и затаиться было негде.

— Эй, девка! Поворачивай сюда, — в одном из заборов открылась щель, и небольшая рука призывно махнула.

Обрадовавшись помощи, я, не раздумывая, в три прыжка достигла щели и втиснулась в нее, умудрившись даже не застрять.

Бах! Тяжелый стражник врезался в забор за моей спиной, но чужая рука уже тянула меня вглубь участка, впрочем, не к крыльцу дома, а в обход.

— Спасибо! — легкие рвало от воздуха.

— Не люблю законников, — пробормотала низкая женщина довольно бомжеватого вида, но с золотым браслетом на запястье. — На Костяную улицу выйдешь и тикай подальше, хучь к себе, а хучь из города.

— А вас-то не заметут? — на язык против воли полезли жаргонизмы.

— Не посмеют, — непонятно хмыкнула она, буквально выталкивая меня в забор с другой стороны от стражи. — Только не воображай лишнего, не тебе помогаю, просто гниды с копьями жизни не дают, так что шиш им, а не девка. Хоть мне и чужая.

— Поняла.

Перед глазами плыло от бега, пришлось выкарабкиваться из дыры наощупь, сложившись чуть ли не вчетверо. Мать моя физика, где же я оказалась?

Оставшись на улице одна и поймав на себе недоуменные и опасливые взгляды прохожих, я оглянулась вокруг и поняла, что с этим местом не так. Ни одного электрического столба. Вообще. Ни фонарей, ни проводов, даже подростков, уткнувшихся в смартфоны на ходу, нет. Твою налево…

— Ты чего наделал? — с невольной дрожью в голосе я подняла психованный электрошокер на уровень глаз. — Я в коме, да? У меня галлюцинации. Потерялась в чертогах собственного разума, оказавшись в неожиданном кошмаре современного человека, — нет достижений цивилизации. Ну спасибо, дружок.

Слезы застилали глаза, хотелось закричать и ущипнуть себя побольнее, чтобы очнуться. Есть ли вообще выход из этого кошмара?

Впереди показалось полуразрушенное деревянное здание с разбитым каменным крыльцом, на которое чья-то небрежная рука свалила кучу шерстяного тряпья. Ступни замерзли так, что отказывались двигаться, поэтому пришлось преодолевать метры на чистой силе воли.

— Вот и попила чайку, — еле слышно пробормотав, я уселась на кучу, сунув ноги в самую гущу тряпья, и тихонько заплакала.

Когда слезы превратились в соленые кристаллики, а руки заледенели окончательно, я приняла решение. Мне нужна помощь. Хоть малейшая: информация, тепло, возможность вернуться домой или очнуться, если предположение верно. Последнее в идеале, конечно, но чем черт не шутит?

— Пойдемте, тряпки, вы уходите со мной, — выбрав из тканевой кучи более или менее приличную шерстяную накидку, я укуталась в нее по самое горло, а на голову намотала драный платок.

Выгляжу, как бомжиха, но уже не как беглянка с показа экстравагантной для местных моды. Жаль, обуви здесь не отыскалось, но это наверняка дело поправимое. Решено, возвращаюсь к забору и прошу подмоги, даже если придется убедить хозяйку дома помочь.

— Тэк-с, а где дыра?

Вместо щели в деревянных досках меня встретил наглухо прогнивший, но еще крепкий брус, даже не думающий пускать посторонних на участок. Пройдясь мимо забора туда и обратно, я рискнула высунуть нос на ту улицу, где меня ловили. Интересно, стражники постучались в калитку к моей спасительнице или решили не связываться?

— Проваливайте, голубчики, нечего вам тут шукать, — внезапно где-то сбоку от земли послышалось невнятное бормотание.

Я повернула голову и увидела, как на внушительном камне у дороги притулился забулдыга прожженного вида, обнимающий бутылку мутного самогона.

— Часто они тут шарахаются?

Мужичок поднял голову, обозрел пространство туманным взглядом и наткнулся на меня. Я привалилась к забору, делая вид, что прохожу мимо, а вовсе не наблюдаю за озирающимися стражниками.

— Дык эта… Храм-то близко, — неясно молвил алкоголик, прикладываясь к горлышку.

Отвратительно воняющие капли покатились по спутанной бороде. Вроде, стою далеко, а нос все равно воротит от запаха чужой немытости и этилового спирта.

— Они охраняют храм, да?

— Та не… Храмовникам служат, — повел плечами он. — Как поднимет священник свою кавалькаду, так эти хлопчики мигом в караул вдоль дорог встанут, чтоб не затоптали никого.

Не припомню, чтобы я задумывалась об альтернативных сюжетах взаимоотношений религии и государственности. Значит, призрачный шанс, что сейчас лежу в коме и смотрю мультики, испаряется на глазах. Мне внезапно поплохело, хотя куда уже сильнее.

— А ты чего босячка? Пальцы отпадут в такой странной обувке, будешь потом ковылять на обрубышах.

— Где же обувку взять, дяденька?

— Обувку тебе, — призадумался забулдыга, раскачиваясь на камне. — Ох, горе-горькое. Ну ты пойди к старой Севье, она тебе выделит калоши какие-никакие. Портянки намотаешь, веревкой обвяжешь, так ноги и сбережешь.

— Где эта добрая женщина обитает? — ого, первый намек на помощь.

— Дай сообразить… Так, мы на Костной сейчас топчемся, а к ней через три двора скоком, через старый колодец, через базар да лавку гробовщика…

Я приуныла. Найду, конечно, но обморожение пальцев ног отнюдь не за горами, а хотелось бы свои напедикюренные пальчики сберечь.

— Вот шо, красавица, — очнулся мужичок. — Выходи к зданию совета, вон его шпиль виден, и оттуда чеши налево мимо домов с зелеными ставнями, там их штук пять в ряд стоит — брадобреи и зубьи лекари обитают. Как до крайнего дойдешь, поворачивай снова налево и спроси у любого прохожего, где дом с рябой крышей, у нас его все знают. Приведет тебя молва туда, а ты не глупи, домишко тот обогни и найди вход в сарай деревянный. Вот там Севья свои обноски и сбывает за медную копейку.

— Боюсь, у меня нет медных копеек. Вообще никаких нет, — была вынуждена признать я.

— Охо-хо-хо, правду сказал, горе-горькое. Скради у кого-нибудь или предложи обмен на то, что имеешь.

— Украсть? — ничего себе предложеньице.

— Шо, и этого не сумеешь? Беда-бедовая с вами, девками, — махнул рукой он. — Тогда только обмен.

Если резво бежать, то еще немножко согреюсь и, возможно, сберегу ноги в целости. Воровать совершенно не хочется, придется юлить, выезжать на лести и задабривать незнакомую женщину. Не важно, что вряд ли она добрая, раз сбывает обноски в сарае, наверняка по характеру как рыночная торговка в худшие годы для страны. На ближайшие полчаса она для меня самая добрая, чудесная и милая тетечка, которая обязательно поделится парой ношеной обуви, и никак иначе.

Присев на корточки, я зачерпнула с тротуара комок земли и принялась разминать его в пальцах, отогревая стылую грязь.

— Ой, чучело, — мелко захихикал алкаш. — Кто ж щеки грязюкой мажет, а? Никак еще одна юродивая в городе завелась, будто вошь в бороде. Настоящая, видать. Те, что придуриваются ради корок хлеба, ноги не морозят и лицо не пачкают, здоровью свою берегут.

— Дяденька, в каком мы месте? — прямо спросила я, решив, что юродивой можно задавать странные вопросы.

— В Парнице. Город наш на реке много веков стоял, пока не обмелела кормилица. И дед мой, и отец тут кормились, а как ушла рыба, так обнищало семейство. Мать сгинула от хвори головной, батька в забой подался и там грудную лихорадку подхватил. А я с малых лет… В городе отребья мы, девка, в Парнице.

— Что за река?

— Рат, чай, слыхала? Караси такие водились, что самим величествам не грех в сметане подавать. А как отец нашего Преосвященства любил сам щук удить, у-у-у, за уши от снастей не оттащишь! Только по сану надолго нельзя от дел отдаляться. Сказывают, оттого и обмельчал Рат, что священник рыбу там удить перестал.

— Почему у стражников только копья? Где остальное?

— Давненько уж остального нету, — словоохотливый мужик озадачено почесал затылок. — Казна города пустеет, кольчуги на переплав пошли, нашивки ленятся пришивать, все одно их на черных тулупах не видно. Только оружие оставили при себе.

— Спасибо, — поднявшись, я пару раз присела, разминая затекшие ноги. — Я побегу.

— Ты вот что, девка, либо из города тикай, коли хочешь жрать что послаще хлеба, либо ищи, к кому прибиться: к мужику какому или к дому побогаче из тех, что еще остались. Ежели не усвистишь, так возвертайся сюда, побалакаем за милую душу. Я здесь всегда обитаю, а коли нет меня — спроси Клинта, тебе подскажут, где найти.

Коротко кивнув, я спешно понеслась в указанном направлении. Так, ага, шпиль впереди. Обогнуть мужчину в вязанном шарфе по самые глаза, повернуть за угол… Вон, дома с зелеными ставнями. Зубьи лекари, значит? Запомним. Хорошо, что мне просто нужно удаление, а не лечение, остальные зубы в полном порядке — профессиональная гигиена и профилактический осмотр раз в полгода стояли на страже моего здоровья.

Итак, Парница. Страна наша широка и необъятна, в ней вполне мог родиться и умирать некий городок на обмельчавшей реке, которая для местных являлась и матушкой, и батюшкой ввиду отсутствия внятного технического прогресса. Только нет в России города, где до сих пор царил бы царизм — да здравствует тавтология — и правоохранительные органы служат церкви.

— Подайте копеечку, бога ради, — прошелестело на очередном повороте.

— Денег нет, — я притормозила у тяжелого рваного одеяла, просящего милостыню.

Из одеяла торчала грязная рука с коротко стриженными ногтями, в цыпках и без единой мозоли.

— Что, совсем нет? — подозрительно спросило одеяло. — Ни плесневелого медяка?

— Даже вышедших из тиража нет, уж прости. Лучше скажи, где тут дом с рябой крышей?

— А ты мне за это копеечку дашь?

— Я тебе за это пинка не дам, тунеядец, — ласково пообещала я. Знаю я таких попрошаек, дома хлеб с маслом едят даже при том, что почти все отдают «крыше».

Из кокона заинтересованно блеснул глаз, совершенно не напуганный перспективой получить пендаля. Правый угол рвани откинулся, и из кучи ткани и синтепона показалось мальчишеское лицо, удивительно чистое для столь грязной руки.

— Ты из поротых девок, что ль, раз такая дерзкая? Да не, те умытые ходят и одежки им не жалеют, хоть характеры и поганые. Куда спешишь, красавица?

— Не дорос ты еще комплименты барышням делать. Покажи, где мне найти Севью.

— Тю, барышням? На благородную не тянешь, хотя стать не уличная, признаю, — пацан критически осмотрел меня, не меняя положения. — Прячешься от кого? К Севье прямо по дороге через сгоревшие бараки, там домишко покосившийся и крыша у него волнами, будто лоскутная.

Я вопросительно выгнула бровь.

— Ну представь, что одинаковой черепицы у бога не хватило, вот он и отсыпал всего помаленьку, да сверху комом на дом скинул.

— Понятно, спасибо.

— Спасибой сыт не будешь, «барышня», — рассмеялся попрошайка. — Запомни это, и сама никогда спасибой не бери, а то с голоду опухнешь.

— Как звать-то тебя?

— Плющ я. А что?

— Вот что, Плющ, скажи-ка, что Севья больше всего любит?

— Деньги, знамо дело, — удивился он. — Все любят деньги, тем более в этом треклятом городишке. Есть деньги — ты выиграл жизнь, нет денег — прощайся с белым светом.

— А кроме денег? Ну же, я верю в твою сообразительность.

Пацан задумчиво наклонил голову и разжал кулак. В нем блеснула монетка, ловко забегав между пальцами профессионального нищего, размышлявшего над задачкой.

— Необычное любит. Такое, что можно задарма или задешево получить, а потом подороже впарить тем, кто не медяки, а серебряники имеет.

— Годится, — кивнула я. — Удачи тебе, Плющ, мне пора.

— Погодь! А тебя-то как зовут, резвая?

В голове мелькнула забавная ассоциация собственного имени и места, где я оказалась. Пожалуй, подождем со взаимным знакомством.

— Пока никак. Свидимся еще раз — скажу.

И, припустив на максимально возможной скорости, я погналась за возможностью обуться. Пусть он и утверждает, что все здесь держится на деньгах, однако я заметила кое-что еще, крайне неожиданное для города примитивного капитализма.

От дородной тетки по имени Севья я вышла через сорок минут, красуясь в теплых калошах тридцать восьмого размера, старом плаще и поеденной молью шерстяной шапке. Дурдом на выезде гастролирует по паперти!

Увидев меня, чумазую и бесхозную, тетка странно крякнула, но с прилавка все смела, грозно нахмурив брови. Сарайчик и впрямь располагался сзади дома с рябой крышей, подобно пристройке, и впустил меня без труда, стоило потянуть на себя щербатую дверь с внушительной ручкой на кованых петлях.

— Нет у меня новых юбок, и не проси, — отрезала она, уперев руки в боки. — Так мамке и передай, придется голой задницей перед клиентами вертеть.

Да уж, судя по всему, проституция тут процветает, но в нижних социальных слоях не осуждается.

— Я за обувью, уважаемая Севья. Есть ли у вас что-нибудь на мой размер и под погодные условия?

Баба покосилась на мои тапки, недоуменно хмыкнула и снова окинула взглядом неожиданную посетительницу, поморщившись от испачканного лица. Зато ни одна собака не узнала во мне ту бегунью, которая всполошила стражу.

— Четыре медяка за валенки, — на прилавок легли протертые до дыр пимы. — Ноги у тебя мелкие, втиснутся.

— Не пойдет, — отрицательно помотала головой я. — Снег выпадет, так полные нагребу, а чуть тепло станет — в грязи утопну.

Торговка закатила глаза и припрятала валенки обратно. Я окинула взглядом лавку, в которой рядком стояли чаны со всевозможным рваным барахлом линялых цветов, летними сандалиями, деревянными шлепками и резиновыми сапогами. Значит, каучуковую обувь уже изобрели или как минимум возят ее из индейских стран.

— Я посмотрю?

— Валяй, — равнодушно кивнула она, вполглаза наблюдая, как я копаюсь в чане со старой обувью. — Выходит, ты не из домовых девок?

— А?

— Я говорю, не под мамкой ходишь? Больно говор не уличный, но и не городской. Откуда взялась, краля? —тетка Севья с любопытством наклонила голову, подперев щеку рукой.

— Из другого города, — буркнула я, отыскав в куче подобие тканевых сапог на деревянной подошве. Нет, не пойдет.

— Заметно, — согласно кивнула она. — Наши-то сразу за цену спорить начинают, пока вдрызг не разругаются — ни за что не возьмут. Где остановилась?

— Пока нигде. Тетушка Севья, я, можно сказать, потерялась. Одна здесь, любой чудак обидеть может, а ела в последний раз дома. Так что мне ваши вопросы как ножом по сердцу.

— Н-да, ситуация, — побарабанила она пальцами по столу.

Я только хмыкнула и покачала головой. На деньгах все держится, ага.

— А эта обувь почем?

Торговка осмотрела калоши на теплой подкладке, повертела их в руках, потянула край дырки на внутренней ткани и вздохнула.

— Пять медяков.

— Мне тоже с вами ругаться надо? — я подняла брови, слегка изумившись цене.

— Какое тебе ругаться, девонька? — жалостливо спросила она меня, как у болезненной. — Ты, поди, и слов срамных не знаешь, а уж как их правильно завернуть, чтоб на сердце радостно стало, так и вовсе представления не имеешь. Давай пятак и не доводи до греха занятую женщину.

— Ну нет, тетушка. При всем моем уважении к вам, заплатить за это пятак я не могу.

— Значица, ругаться захотелось? Ну попробуй, — она грустно поджала губы. — Только я ж все равно не уступлю, калоши-то дельные, до весны проходят точно.

— А я и не собираюсь предлагать вам меньше, — хитро улыбнувшись, будто вот-вот достану из кармана целый серебряник, я сунула руку под накидку. — Я дам вам гораздо больше.

На руке блеснули медальончики-шармики, обрамлявшие браслет. Я носила его почти не снимая, с ним и попала в эту передрягу. Не знаю, как такую приметную вещь не заметили стражники или криминальные элементы, но браслетик благополучно доехал на мне аж до первой необходимости платить по счетам.

— Возможно, вас заинтересует редкое украшение?

Миниатюрный медальончик из серебра и белой эмали легко открепился от основной цепочки и перекатился в пальцах.

— Ша, — торговка от удивления приоткрыла рот. — Что за диво?

— Серебро, настоящее, — с легкой гордостью ответила я, будто не сама покупала их горстями почти на развес, чтобы менять под настроение. — И птица изображена. От папеньки досталось в наследство, жаль отдавать, но ноги жальче.

Сбывать такую приметную вещицу в нормальном магазине опасно, а у мелкой спекулянтки, не требующей документов и вряд ли отчитывающейся перед налоговой, вполне можно. Один раз.

— Красотища-то какая, — восхищенно выдохнула баба, трогая пальцем медальон. — Откуда ж ты его достала? Вроде ничего при тебе нету.

— А где женщины украшения носят?

— И впрямь, — понимающе кивнула она. — Мы, девки, всегда найдем, куда ценное спрятать: хоть за корсаж, хоть в трусы.

Ой-вэй, как говорила моя бабушка, вы еще не знаете, где иные ушлые курьерши прячут пакетики с товаром. В последнюю секунду в голову постучалась умная мысль, что обмен неравноценный, а шармиков на все потребности не напасешься, но торговка мигом разрешила сомнения, не желая расставаться с драгоценностью.

— Накось тебе пальтишко, почти целое, не ношеное. Или плащ это? А, неважно, главное, что теплый, — засуетилась она. — И шапчонку возьми, а хлам этот со своей башки выбрось, такими помоями даже я не торгую. Может, бельишко еще потребно? У меня есть не слишком застиранное.

— Увольте, — я передернула плечами. — Достаточно верхней одежды. Лучше скажите, где здесь справочное бюро?

— Чего? — удивилась она. — Какое такое бюро?

— Ну где информацию можно получить о городе, о стране, о правительстве. Обо всем, — обрисовала руками предполагаемое «все».

— Так у меня и можно. Ты спрашивай, детка, не стесняйся, а так-то информация денег стоит. Но тебе… тебе расскажу, коли ты в беде очутилась. Не перечь, вижу, что в беде, инако наследством за тряпье не расплачиваются.

Я глубоко вдохнула и выдохнула. От участливого взгляда, из которого исчез алчный блеск и изумление диковинке, снова захотелось тихонько поплакать, но расклеиваться все еще небезопасно.

— Попала я, тетушка. А куда — не знаю. Дома сознание потеряла, очнулась тут, на мостовой в одной домашней одежде.

Торговка Севья на секунду прищурилась, угукнула и сцепила руки в замок, присев на колченогую табуретку. Пришлось рассказать, что понятия не имею о городе Парнице, никогда не слышала о реке Рат и адрес ее дал бомж на камушке. Выбор-то у меня невелик, помощь сама в руки плывет — надо пользоваться.

— Стало быть, в одних срамных штанцах да майке пацанской на мостовой валялась, — задумчиво пробормотала она. — Плохо. Скажи-ка, девонька, у тебя ничего не болит? Внизу живота не тянет, ходишь нормально, крови на исподнем не замечала?

Я отрицательно помотала головой.

— И помнишь все преотлично? Значит, не ссильничали. Бывали у нас случаи, девок из дома крали да в бордели продавали, а потом также на мостовую выкидывали, по башке дав или опоив чем-то.

— Не-не-не, со мной такого точно не было, — внутри шевельнулись стебли иррационального ужаса.

— О-хо-хо-хо, даже не знаю, чего тебе делать. Можешь попробовать в работный дом податься, правда, он не в Парнице стоит, а в соседнем городишке, но идти до него всего день пешком. А как тебе домой вернуться — не ведаю, даже и не слышала про Москву твою.

Я жалобно закусила губу. Последние сомнения развеялись, как прах по несбыточной мечте. Нет у нас таких мест, где Москву не знают, значит, это точно не Россия и не страна СНГ. Приходится признать, что я очутилась гораздо дальше и глубже, чем в своих самых страшных предположениях. В заднице.

— Спасибо, тетушка, — уходить не хотелось. За дверью послышались голоса, и торговка встрепенулась, предвкушая новых клиентов. — Я пойду.

— Иди, горюшко, иди. Мне еще новую партию подштанников искать, знакомец привез с утра, а я их сунула куда-то и забыла. Завалов-то у меня тут пруд пруди.

— В подвале искать не пробовали? — скептически спросила я, оглядывая серебряные нити паутины, прилипшие к кудрявой прическе женщины.

Севья приоткрыла рот, вытаращившись на меня, как вобла на рыбака, и круто развернулась к неприметной дверце за прилавком. Спустя несколько секунд на свет показались охапка ношеных кальсон и возбужденная тетка, вприпрыжку выбегающая из подвала.

— Нашлись! Прямо на полке лежали, туточки, у входа! Я, видать, дура старая, их хотела на склад отнести, да меня клиентура отвлекла, вот я и сунула их на полку, да посильнее утрамбовала, чтоб на пол не упали. Ну спасибо тебе, голубица залетная! Надо ж, по одному словечку отыскала. Небось, дар у тебя?

«Угу, логикой зовут», — молча согласилась я. Чердака у сарая не было, дом принадлежал совершенно другому человеку, так что в довольно чистой лавке единственным паутинным местом остается подвал, где наверняка хранятся излишки товара.

Попрощавшись с тетушкой, я вышла на улицу, вдохнув морозный воздух. Температура упала, так что, поблагодарив честную торговку за шапку, я взяла курс на здание совета. Даже застрелиться не смогу. Вряд ли в городе без электричества существуют ружья, которые мне по силам поднять. Максимум стрелецкие пищали, но их проще на себя уронить, чем самоубиться.

Остается только шагать вперед, пока решение не попадется на пути.

Ноги сами несли меня обратно в центр города на шумную и широкую мостовую. Стражи на пути не попадалось, поэтому я не таилась, мелкими шагами меряя землю. Если я здесь застряла, нужно искать кров и финансы. Желудок еще не выводит рулады, но активно намекает, что при стрессе кусок пирога и пара глотков чая — это даже не топливо, а так, сожженные дворником листья.

Вот, кстати, может попробовать устроиться дворником? У нас им жилые каморки выдают. Хотя вряд ли здесь такая роскошь приветствуется. Слишком большое количество нищих и бродяг встретилось мне на пути за какие-то несколько сотен метров, значит, государству плевать на скатившихся граждан.

— Девка! Девка, купи барана. Мясцо свежее, коли гроши имеешь, а коли нет — кости за копейку покупай.

Я обернулась. Ага, вот и базар. Товар продавали прямо на деревянных прилавках, пропитавшихся запахом сырого мяса, сгнивших овощей и ароматной зелени. Откуда-то доносились запахи хлеба, тухлой воды, рыбы и аромат алкоголя на травах.

— Нет у меня копейки, добрый человек. Скажите, где здесь можно заработать денег? — я вежливо спросила торговца мясом.

Тот быстро скис, презрительно осмотрел мою грязную физиономию и невольно скривился. Знаю, не красавица.

— Ежели отмоешься, так в девкин дом подавайся, там быстро заработаешь.

— А если не проституцией?

— Не проституцией? — призадумался он. — Тогда только в работный дом идти или ехать, если лошадь есть.

Соседние торговки кинзой и петрушкой заинтересованно повернулись в нашу сторону. Я осмотрела чуть пожухлые пучки, еле выращенные в таком-то холоде, и вздохнула. День клонится к закату, до работного дома несколько часов пути, если верить прохожим.

— Может быть, вам помощь нужна? Я готова работать за еду.

— Помогают мне сыновья, девкам работы нет, — отрезал он. — Знаю я вашу братию, только отвернись — тут же товар умыкнете, а то и выручку.

— Я не… Ай, ладно. Неужели в Парнице никому не нужна работница?

Мясник покачал головой и отмахнулся, мол, не отвлекай от работы. Я бросила прощальный взгляд на базар, подобрала слюнки от запаха хлеба и побрела на выход.

— Девка, стой, — какая-то бабуська, торговавшая бубликами у входа на рынок, замахала рукой. — Поди сюда. Нечасто встретишь тех, кто работать сам предлагает, а не подаяния просит. Слушай внимательно. На Папоротниковой улице есть дом с каменным забором, в нем живет миссис Каницки. Намедни она собачонку потеряла, мелкую и белую, кудрявую, точно волос младенческий. Коли отыщешь ее, так она награду дать изволит, полсеребряника.

— Спасибо, бабушка, — прошептала я, стараясь не падать духом. — А кем здесь люди вообще работают?

— Кузни пока еще не закрылись, кожевники, — начала перечислять она. — Пекарей мало, как и лекарей, но им особое разрешение нужно на работу. Семь потов сойдет, пока бумаги и лицензии оформишь, без начального капитала на взятки лучше не соваться.

— Неужели все девушки тут работают только в публичных домах? Вряд ли женщину возьмут в кузню.

— Многие горничными идут, только богатых домов мало, там вся прислуга наперечет. Друг другу служанок передают, а тем и деваться некуда — один хозяин не устроит, второй не слаще, только делать больше ничего не умеют.

— А одежда?

— Вяжут такие же старые мымры, как я, — беззубо рассмеялась она. — Тряпки возят из других городов. Еще соль добывают у Старого озера, но девка там быстро богу душу отдаст, и коллектив мужицкий, грубый. Все тот же публичный дом получается, не хочешь — заставят.

— Город бедный, — я обвела взглядом грязноватый базар. — Откуда у мужчин деньги на интимный досуг?

— Тю, так это для приезжих. К нам часто заезжают на храм полюбоваться да колокол послушать, только остановиться почти негде. К утру заезжают с Ратного тракта, а вечерком уже на Столичный тракт выезжают, чтобы здесь не ночевать. Ить воровская-то гильдия не дремлет, обдерут, как липку.

— Воровская гильдия?

— Вот уж странность, что и говорить, да? Почти все артели закрылись, а эти живехоньки, только крепче с разрухой стали.

— И власти ничего не делают с тем, что преступники объединились в целую гильдию? — моя челюсть медленно отвисла.

— Они и есть власть, — вмешалась какая-то баба с забавно завязанным платком на голове. Концы, будто рожки, торчали на лбу. — Теневая, ночная. Священник наш, конечно, с ними борется, а только сильно за шкирку не цапает, понимание имеет.

— Лукавить нам не следует, воры иногда почеловечнее благородных будут, — покивала бабуська. — Кого из шишек гильдии ни встретишь, все улыбаются, вежливо говорят, носы не воротят от простых граждан, хоть иногда их же карманы и чистят. Благородные тоже на наших карманах жируют, но мы для них — чернь несуразная.

— В магазины продавцы тоже не требуются, так?

— Не-е-е, все сами свое продают или детей за прилавок ставят. Шла бы ты, девонька, сразу в работный дом. Он далече, весь день на путь уйдет, зато там можно честно на кусок хлеба заработать и ложиться ни под кого не надо. Тяжко батрачить с утра до ночи, но жить надо, а как инако?

Получив адрес работного дома, я оглянулась на розовое небо. День клонится к закату, по-осеннему рано, морозец скачет по температурной шкале. После базара кажется, что стало чуть потеплее, даже нос согрелся вместе со щеками. Добрая бабушка выделила мне, «сердешной», яблоко с чуть подгнившим бочком и посетовала, что больше ничем помочь не может. Уже хлеб, пусть и с косточками.

Остановиться на ночь было в буквальном смысле негде. Будь я мужчиной, сама бы постучалась в казематы ради ночевки, но молодой девушке соваться туда опасно. Выходит, варианта два: притулиться где-нибудь в городе на теплотрассе, если она здесь есть, или на камушке, как бродяга Клинт. Или выдвинуться в путь сейчас, чтобы не тратить время и прибыть в работный дом к утру, сразу переговорив с местным начальством. А то доберусь к завтрашнему вечеру и придется под дверью спать.

Была еще одна дельная мысль, но, посовещавшись с очередными алкашами у базара, узнала, что в местный храм на ночь никого не пускают, даже есть просишь ночлега ради бога. Мол, иначе все оборванцы бы там жили и туристическое место превратилось бы в помойку.

— Девка, ты куда намылилась? — у городских ворот меня тормознула местная стража, состоящая из трех мужчин разных возрастов, держащих алебарды вместо копий.

— Разве горожанам нельзя покидать город?

— Ночь на носу, через час совсем стемнеет, — всполошились служивые. — А ты на Ратный тракт сани навострила, небось? Дуреха, померзнешь ведь за ночь, обратно на черных полозьях вернут.

— А инако в городе померзну, — вежливо парировала я, кося под местных. — Какая разница: здесь ласты клеить или в дороге?

— Бродяга, что ли? — понимающе хмыкнул высокий страж, сдвигая шапку на затылок. — Тем не страшно в дороге помереть.

— Пока бродяга. До работного дома доберусь, место получу, работать начну, а потом и жилище себе выправлю вместе с документами.

— О как, — подивились они. — Работать хочешь? Добро.

Эти товарищи правоохранители сильно отличались от встреченных в городе. Самый молодой парнишка смотрел на меня даже с сочувствием, невольно кивая на каждое слово.

— Из погорелых, раз документов и жилья нет? Бродяги себя горожанами не кличут.

— Угхм, — неопределенно хмыкнула я, но мужчины уже сами обо всем «догадались».

— А я тебе говорил, хряпнут люди горя с этими сгоревшими бараками, — прошипел усатый страж другому. — Слушай, девка, не торопись. И впрямь в дороге померзнешь, жалко тебя, горожанку. У нас в карауле посторонних на ночь оставлять нельзя, но, как стемнеет, можем тебя до развилки трактовой довезти. Дальше не выйдет, сама понимаешь, мы люди служивые, нам нельзя далеко от поста отходить.

Хм-м-м-м. С одной стороны, опять же незнакомые мужчины предлагают с ними куда-то поехать. С другой, я устала, снова замерзла и совершенно не хочу сгинуть в глубокой осенней ночи. К тому же, мы здесь одни, появись у них желание — спокойно затащат в караульную сторожку.

— Выходит, к работному дому к полуночи выйду? — осторожно уточнив, пристально посмотрела в глаза старшему.

— Истинно так, — кивнул он. — Ночью они, конечно, закрыты, но если хорошенько постучишься и пообещаешь отработать первый ночлег, каким бы ни было решение хозяйки дома, топчан под крышей выделят. Этим, кстати, многие пользуются, чтобы сразу отворот им не давали. За день-то можно успеть себя показать как хорошего работника, а там, глядишь, и оставят, даже если вначале откажут.

Хороший совет, очень своевременный. Небо успело окраситься багрянцем, так что ждать темноты осталось недолго.

— Хорошо, я подожду, — отойдя подальше от ворот, чтобы не мешать дозорным, я присела на небольшой каменный выступ городской стены. — Большое спасибо, добрые господа.

— Ты чего удумала, а? — всплеснули руками стражники так, что алебарды звонко цокнули. — На морозе час сидеть, материнство будущее морозить? Ну-ка давай в караулку, быстро! Ганс, чай для мисс поставь и сушек не жалей. Ты только, слышь, мисс, возвращайся, если сможешь. Нам такие девки в городе ой как нужны.

— Какие? — чуть смущенно улыбнулась я, забегая на крыльцо караульной сторожки.

— Порядочные, — строго поднял палец вверх усатый страж. — И работящие. На казну надежды давно нет, так что горожанам город поднимать нынче. В Парнице славно было до того, как Рат обмельчал. Не сама по себе река умерла… Эх, что уж говорить, — махнул рукой он.

Внутри патрульной сторожки было по-мужски скупо, но довольно чисто, чувствовался армейский порядок. Неясно почему городские стражники такие разгильдяи. Рядком стояли три койки, видимо, для смены караульных. К ним примыкал стол с облупленными табуретками. Носатый самовар, шкафчик с небольшим количеством сколотой посуды и керосиновая лампа на подоконнике довершали убранство. Тэк-с, от масляных ламп и примитивных свечей они уже отошли, хорошо. Или не все отошли, а патрульным по службе положено? Выясним.

— На лампу чуднýю засмотрелась? — улыбнулся молодой парнишка Ганс, обновивший угли в самоваре. За льняной шторкой в самом углу скрывалась классическая печь, из которой эти самые угли и вынули.

— Угу. Очень интересная вещь.

— Его преосвященство выделил в том году, велел только с ней стену дозором обходить, — с легкой гордостью ответил стражник. — Хочешь, тряпочку намочу, лицо протрешь? Воды лишней у нас немного, экономим до утра, пока смена не придет.

В сторожке я просидела до темноты, согреваясь травяным чаем и грызя не самые свежие сушки. Ганс успел рассказать о том, почему исполнительная власть слушается церковь, а на местного священника вообще чуть ли не всем военным составом молятся. Оказывается, именно церковь здесь регулирует как имущественные отношения между горожанами, так и неимущественные, в том числе выполняет роль судебной системы. Даже к официальному мэру города прислушиваются не так сильно, как к церковному патриарху. Он же выполняет функции местного КГБ, отслеживая активность еретиков и врагов государства. Чекист, блин, только боится не контрреволюции, а обычного саботажа.

— Пора вам в путь, болтуны, — усатый стражник вошел в сторожку, отряхнув с шапки еле заметные снежинки. — Коня седлали, выезжайте.