Война войной

Доводилось ли вам задумываться, о чём думает человек, стоя на пороге смерти? А солдат? Раньше я представлял себе это как в советских фильмах о войне: вспоминаешь мать, Родину, просишь товарищей передать любимым, что пал героем, не запятнав мундира… Вся эта патетическая чепуха. Наивность, достойная разве что мальчишки.

И вот он, парадокс. Лежу на раскалённом асфальте, пропитанном кровью – моей или чужой, уже не разобрать. Боль пульсирует в животе, каждый вдох дается с трудом, словно кто-то навалил на грудь бетонную плиту. А в голове – она. Карина. Бывшая жена. Кадры из прошлого вспыхивают один за другим: первая встреча на дискотеке, робкое общение, глупые шутки, первый неловкий поцелуй под дождем, первый секс… И в финале – наше развод. Глупое, поспешное, обоюдное.

С каждым вздохом, с каждым её воспоминанием в груди разгорается пожар. Такой силы, что, кажется, поднеси руку к лицу – вспыхнет, как от пламени дракона. Во всяком случае, ощущения именно такие. Иронично, ведь я всегда считал себя человеком хладнокровным, способным контролировать любые эмоции. А тут – на тебе.

Итак, на чём я остановился? Ах да, я валяюсь посреди улицы Цхинвала, что в Южной Осетии. Городу досталось знатно: повсюду воронки, ни одного целого здания. Кажется, грузинские воска поработали на славу. Улица усеяна обломками кирпичей, искорёженным металлом сожжённых машин, осколками стекла. Кое-где, под рухнувшими фасадами, виднеются обгоревшие, разорванные тела мирных жителей. Запах гари, крови и разлагающейся плоти въелся в лёгкие, вызывая тошноту.

Мой разведвзвод угодил в хитроумно спланированную засаду. С одной стороны улицы, куда мы направлялись, словно из ниоткуда, выкатились два танка Т-80, с другой, отрезая пути к отступлению, – тройка "Хаммеров". "Лучше бы тройка лошадей", – мелькнуло в голове. Вооружение стандартное: "Хамми" с крупнокалиберными Браунингами М-2 – попадут, будет очень больно. Про "восьмидесятки" и говорить нечего. Эти махины способны превратить в фарш даже БТР, не говоря уже о живой силе.

– Товарищ старший лейтенант, что делать будем? Я не для того задницу рвал, чтоб сержантские лычки перед дембелем получить и быть расстрелянным этими грузинами, как куропатка! – выпалил Серёга Игнатов, вцепившись в автомат так, что костяшки пальцев побелели. Парень был на взводе, это было видно невооруженным глазом. Страх – вот, что им двигало.

– Заткнись, балабол! – рявкнул замкомвзвода, прапорщик Носов. Носов – старый волк, прошедший не одну горячую точку. Хоть и ругается, но знаю, что прикроет. Приблизившись ко мне, он прошептал: – Михалыч, реально что делать будем?

– Не знаю, но прорвёмся! – так же тихо ответил я. И уже громче, чтобы слышали все: – Итак, братцы, мы в заднице! Но мы – спецназ, а значит, задачу выполним любой ценой. Занимаем оборону. Все РПГ и "Мухи" – по "Хаммерам", через танки прорываться желания нет.

– Да как же так вышло-то? – бормотал себе под нос ефрейтор Иванов, старший головного дозора. Поднял на меня глаза и печально произнёс: – Командир! Б@ля буду, никого не было! Всё там про шерстили! Чисто! Как будто из-под земли вылезли!

– Не переживай, братец! У нас в декабре девяносто четвёртого в Грозном то же самое было, – подбодрил его прапор. – Главное, не кори себя. Война – штука грязная, всякое бывает.

– Боев, связь с нашими есть? – спросил я радиста.

– Никак нет, товарищ старший лейтенант! Глушат, гады! – связист почесал затылок. Лицо его выражало полное отчаяние.

– Ладно, хлопцы. После отстрела гранатомётов дымим и валим отсюда шустро-шустро. По пути старайтесь оставить как можно больше раненых "пиканосов" – это их задержит, если сунутся за нами, – раздал я последние указания. Надеюсь, хоть кто-то выберется.

Вы спросите, почему грузины нас ещё не размазали по улице? Ответ прост: приняли за осетинское ополчение. А значит, можно поиграть. Бояться-то им нечего: русские миротворцы блокированы и скоро будут уничтожены основными силами, а тем, кто прочёсывает местность, просто скучно. Вот и решили поиграть с нами, как кошка с мышкой. Мышка – это наш взвод. Но мы еще покажем этим кошкам свои зубы. По крайней мере, попытаемся.

Тут логично возникает второй вопрос: как это нас Гиви не узнали? И снова ответ прост, как пареная репа, хоть и обидно до чертиков: опознавательных знаков на нас нет, дозор они увидели мельком, в суматохе, да и численность наша им известна лишь приблизительно. Вот и развлекаются, гады. Думают, напугают. Дебилы!

"Ну ничего, – думаю я, сплевывая на пыльный асфальт. – И мышка может коту усы узлом завязать! И не только усы, если припрет!" Адреналин уже бурлит в крови, руки сами сжимают автомат. Все готовы! Чувствую напряжение ребят, как свое собственное. В глазах – решимость, в сердцах – смесь страха и ярости. С Богом! Отдаю приказ – и понеслось. Хлопнули четыре "Мухи", разрывая тишину оглушительным грохотом, и им вторили два РПГ-7, с характерным свистом устремляясь к цели. Хорошо пошли, черти! Ложатся точно в цель! Было бы гранатомётов побольше, с танками бы пободались, вот это была бы потеха. Но увы, что есть, то есть. Воюем тем, что имеем.

Ребята не подвели, сработали как часы, каждый выстрел – в яблочко! В ход пошли дымовые шашки, окутывая улицу густой завесой. Секунд двенадцать на разгорание.  Дым едкий, режет глаза, но это наш шанс. Закидываем местность дымом и рвём к горящим "Хаммерам", пока они в панике. Вокруг слышен отборный мат грузин, перемежающийся с предсмертными хрипами, мы же бежим молча, собрав волю в кулак, стараясь не сбивать дыхание, ведь бежать метров пятьсот по открытой местности, под огнем, как на ладони. Из одного "Хаммера" вываливается закопчённый Гиви, в панике ищет нас взглядом, с автоматом наперевес, пытается в нас прицелиться, но тут же падает, как подкошенный, роняя оружие. А чего бы не упасть, когда тебе брюхо изрешетили из калашей братья-акробаты, мои верные псы войны, рядовые Мартынов и Мартышин. Пацаны не дрогнули, отработали четко, профессионально.

И вот он, заветный угол здания, конец улицы, наша спасительная соломинка. Я слегка отстаю, прикрываю отход, чтобы убедиться, что никого не забыли, что все целы. Сердце сжимается от страха за каждого из них. Чуть позади бегут ещё двое, запыхавшиеся, но живые. Остальные, слава Богу, уже скрылись за зданием.

И тут происходит большой бум! Нет, не так. БУМ!!! Земля содрогается, в ушах звенит, в глазах – вспышка. Опомнились вражеские танкисты, очухались и долбанули фугасом, чтоб нам жизнь малиной не казалась.  Время замедлилось, словно кто-то поставил на паузу. Я приостанавливаюсь и оборачиваюсь, как полный идиот. Глупо, наверное. Но сзади ещё двое моих бойцов. Отчётливо вижу удивленные лица Витьки Элланского и Армена Гудерьянова, застывшие в немом вопросе. Снаряд ложится прямо за ними, разрывая воздух и реальность.

Что-то подхватывает меня, словно тряпичную куклу, и отбрасывает назад, впечатывая в асфальт. Острая, жгучая боль пронзает правое плечо и ногу чуть выше колена, словно тысячи раскаленных игл вонзились в плоть. Потом неприятное ощущение полёта в пустоте и ещё более неприятное приземление на жесткий, шершавый асфальт.  В голове крутятся обрывки жизни, как старая кинопленка, прерываемые образом бывшей, ее обиженным взглядом и едкими словами. И вдруг внезапное осознание произошедшего, как удар под дых.  Перед тем как наступит спасительная темнота, в последний момент, мысленно прошу прощения у Витьки и Армена за то, что не сберёг, не уберег, не смог вернуть домой целыми и невредимыми, к матерям, женам и детям.  Ведь им оставалось всего сто дней до приказа… всего ничего до дембеля…

Темнота отступает неохотно, цепляется за сознание мертвой хваткой, словно боясь уступить место новой порции боли, новым мучениям.  Веки слиплись, во рту – омерзительный привкус гари и крови, перемешанный со страхом. Пытаюсь пошевелиться, но тело отзывается лишь тупой, ноющей болью, пронизывающей каждую клеточку. Сквозь звон и шум в ушах пробиваются обрывки чужих голосов. Кажется, говорят по-русски, свои.

– Живой! – слышу чей-то радостный, облегченный крик, – Тащите носилки!  Живой… пока живой…

Попытка открыть глаза увенчалась успехом, но мир предстал расплывчатым и нечётким, словно сквозь грязное стекло.  Всё плывет и кружится. Надо мной склонились два лица в камуфляже, заляпанном грязью и кровью, родные, знакомые лица.

– Тише, тише, командир, – произнес один из них, стараясь говорить мягко и успокаивающе, – Сейчас вытащим тебя отсюда, старлей. Держись.

Меня аккуратно переложили на носилки, стараясь не причинить лишней боли. Боль пронзила тело новой волной, вызывая стон, сорвавшийся с губ. Невольно застонал, не в силах сдержать мучительный крик.

– Держись, Михалыч, крепись, – подбодрил второй, – Сейчас в медпункт, там подлатают, зашьют. Будешь как новенький.

Вскоре носилки подняли, и меня понесли.  Картина происходящего вокруг медленно обретала чёткость. Мы двигались вдоль разрушенной улицы, мимо обгорелых остовов машин, искореженного металла и руин зданий, зияющих черными провалами окон. И тут я увидел их… Витьку и Армена.  Они лежали рядом, неподвижно, накрытые окровавленными простынями, два бездыханных тела.  Сердце сжалось от боли и вины, сдавило грудь. Не сберёг. Не уберег пацанов…

В глазах снова потемнело, мир померк, размываясь в чернильную пустоту. Проваливаюсь в забытье, в спасительное небытие.

Пришёл в себя я уже в палатке, пропахшей лекарствами и потом, на жёсткой армейской койке, застеленной грубым серым одеялом.  Рядом сидел замученный врач, с осунувшимся лицом и усталыми, налитыми кровью глазами. На плече красовались погоны капитана медицинской службы. Увидев, что я очнулся, он облегчённо вздохнул, словно сбросил непосильную ношу, и слабо улыбнулся.

– Ну, здравствуй, воскресший! – произнёс капитан-медик, его голос звучал приглушенно, словно он боялся спугнуть внезапное возвращение меня к жизни.  – Повезло тебе, старлей. Считай, второй день рождения. – Сочувствие смешивалось с профессиональным равнодушием в его взгляде. Он видел такое уже не раз.

Я попытался приподняться на локте, но острая, режущая боль в плече и ноге прошила все тело, заставила меня замереть, задохнуться от внезапного приступа.

– Лежи, лежи, герой! – остановил меня врач, мягко, но твердо опуская мою руку обратно на койку. – Куда тебе сейчас вставать? Ты только очнулся.  У тебя тут осколочное ранение плеча, перелом голени, да и вообще… на тебе живого места нет. В общем, работы у хирургов было предостаточно.

Я молча смотрел на него, пытаясь осознать произошедшее, собрать обрывки воспоминаний в единую картину.  В голове всё ещё стоял оглушительный грохот взрыва, от которого, казалось, лопнули барабанные перепонки, перед глазами – намертво застывшие, удивленные лица Витьки и Армена… Их последние лица…

– Они… – выдавил я из себя с трудом, чувствуя, как пересохло горло, – Витька и Армен… С ними всё в порядке? Они живы? – Надежда еще теплилась в душе, как слабый огонек свечи на ветру.

Врач опустил глаза, избегая моего взгляда. Он помялся, словно не зная, как подобрать слова, как сообщить страшную весть. Это молчание красноречивее любых слов.

– Прими мои соболезнования, старший лейтенант, – тихо произнёс он, почти шепотом, – Они погибли. Смерть была мгновенной. – Он произнес это быстро, словно стараясь поскорее закончить с неприятной обязанностью.

Я закрыл глаза.  Мир перевернулся, рухнул, погребая под обломками надежды и жизни.  Слезы сами собой, без разрешения, потекли по щекам, обжигая кожу.  Витька и Армен… совсем молодые ребята, мальчишки еще.  Впереди у них была целая жизнь, полная надежд и планов. А теперь – ничего. Пустота.  Лишь холодная земля и камень над головой.

Врач молча сидел рядом, давая мне время прийти в себя, оплакать утрату, пережить горе. Он понимал, что сейчас слова бессмысленны, что нужно просто побыть рядом, разделить боль.  Через несколько мучительных минут, когда слезы немного утихли, я открыл глаза и посмотрел на него.

– Что с остальными? – спросил я, с трудом разлепляя пересохшие губы. Голос звучал хрипло и глухо.

– С остальными всё в порядке, – ответил врач, – Легкие ранения, контузии…  Несколько царапин и синяков.  Все живы.  Ты – самый тяжёлый. Но будешь жить.  Это главное. Главное, что ты выжил…

Он снова улыбнулся, стараясь подбодрить меня, но в этот раз в его улыбке была какая-то особая грусть, сожаление и усталость. Он видел слишком много смертей.

– Отдыхай, старлей, – сказал он, поднимаясь с табурета, – Тебе нужно набраться сил.  Завтра утром приду, посмотрю, как ты, сделаю перевязку.

И, развернувшись, вышел из палатки, оставив меня наедине с болью, воспоминаниями и чувством вины.  Он понимал, что сейчас мне нужно побыть одному, переварить случившееся.

В палатке воцарилась тягостная тишина, нарушаемая лишь тихим, монотонным потрескиванием потревоженной полевой печки-буржуйки, отбрасывающей дрожащие, тени на брезентовые стены.  Я лежал, не двигаясь, уставившись невидящим взглядом в грязный брезентовый потолок, и пытался осмыслить случившееся, осознать всю глубину трагедии.  Витька и Армен… Их больше нет. Никогда больше не увижу их улыбок, не услышу их голосов.  Из-за моей ошибки.  Из-за того, что не смог их уберечь, защитить, вывести из-под огня целыми и невредимыми.  Эта мысль терзала меня изнутри, грызла душу, не давая покоя.

Вспоминались их лица, их шутки, их разговоры о будущем, полные надежд и оптимизма.  Витька мечтал открыть свою автомастерскую после дембеля, накопить денег, купить хорошее оборудование. Армен собирался жениться на своей девушке, планировал большую свадьбу, мечтал о детях.  Теперь их мечты навсегда остались лишь мечтами, несбывшимися и похороненными вместе с ними.  Я чувствовал себя виноватым перед ними, перед их родителями, перед их близкими.  Как я посмотрю им в глаза?  Что я им скажу?  Найду ли слова утешения?

В дверь палатки несмело просунулась голова прапорщика Носова.  Увидев, что я не сплю, он тихо вошел в палатку и присел на пошарпанный табурет возле моей койки.  В его глазах я увидел сочувствие и понимание, тяжелый опыт войны и потерь.

– Михалыч, ты это… не кори себя, – произнес он тихо, стараясь не повышать голоса, – Война есть война.  Так бывает.  Не ты первый, не ты последний. Не бери грех на душу.

– Легко тебе говорить, – ответил я, поворачиваясь к нему лицом, – А как их родителям в глаза смотреть? Как сказать, что их сыновья погибли по моей вине?

– А ты им правду скажи, – пожал плечами прапорщик, – Скажи, как все было.  Скажи, что они героями погибли, что до конца свой долг выполнили, что не струсили.  Им будет легче. Облегчит их горе.  И тебе тоже станет немного легче, поверь. Зная, что они отдали жизнь не зря.

Он помолчал немного, видимо, подбирая деликатные слова, а потом неуверенно добавил:

– Знаешь, Михалыч, я вот что думаю… Не надо было нам туда лезть. Не наша это война, в конце-то концов.  Пусть сами разбираются. Но приказ есть приказ.  А мы солдаты, нам платят за то, чтобы мы исполняли приказы, а не думали.

– То есть, мы должны были просто стоять и смотреть, как этих людей уничтожают? – вскипел я, не веря своим ушам, – Ты это серьезно сейчас говоришь?  Ты сам видел, какую мерзость эти выродки творили с мирными жителями!  Видел своими глазами тела убитых стариков, растерзанных детей, обесчещенных женщин!  И после этого мы должны были остаться в стороне, сложа руки, соблюдая нейтралитет? 

– Михалыч, да ты чего, остынь, – попытался сгладить углы прапорщик, видя, как меня трясет от ярости, как лицо наливается кровью. – Я не это имел в виду.  Просто… эта война никому не нужна.

– Остынь?! Да закипать надо было еще в девяностых! – я не мог унять клокочущую во мне злость, все эти годы копившуюся внутри.  – Когда все это только начиналось, когда наших людей резали как скот.  Но у страны, видите ли, были "свои проблемы"! Развал, передел собственности, олигархи… а на людей плевать было!

Вдруг я почувствовал, как к горлу подступает тошнота, как желудок сводит спазмами.  Все смешалось в голове: горечь утраты, чувство вины, злость на врагов и на собственное бессилие.  Отвернувшись, я не успел сообразить, как меня вырвало прямо на пол, рядом с койкой.

Прапорщик подскочил, как ужаленный, схватил стоявшее в углу ведро и подставил, стараясь помочь.

– Вот дерьмо, – прохрипел я, вытирая рот тыльной стороной ладони, чувствуя, как силы покидают меня, как все тело дрожит от слабости.

– Ничего, Михалыч, бывает, пройдет, – пробормотал Носов, отставляя ведро обратно в угол. – Ты лежи, отдыхай.  Я сейчас санитаров позову, чтобы тут все убрали.

– Не надо санитаров, сам уберу, – попытался было встать, но резкая, пронзающая боль в ноге, словно удар током, заставила меня снова упасть на койку, тяжело дыша.

– Лежи, кому говорят! – прикрикнул прапорщик, – Куда ты в таком состоянии пойдешь?  Сейчас всё сделаем, не маленький.  Забота сквозила в его голосе.

Он вышел из палатки и вернулся через несколько минут с двумя санитарами и ведром воды.  Вместе они быстро и молча убрали последствия моего внезапного приступа, перемыли пол, унесли ведро.

– Ладно, Михалыч, – сказал прапорщик, прощаясь, – Ты лежи, отдыхай, набирайся сил.  Если что – зови, не стесняйся. Помощь всегда рядом.

И он вышел, оставив меня одного.

В голове царила полная неразбериха, хаос, калейдоскоп мыслей и чувств.  С одной стороны – невыносимое чувство вины за гибель товарищей, за то, что не смог их уберечь, за то, что они погибли из-за моей ошибки. С другой – злость, ярость на тех, кто развязал эту бессмысленную войну, на тех, кто отдает преступные приказы, и на тех, кто позволил ей случиться, закрывая глаза на страдания мирных людей.  И ещё – какая-то всепоглощающая, изматывающая усталость, такая, что не хотелось ни о чём думать, ни о чём говорить, ни видеть никого.  Хотелось просто лежать, неподвижно, и смотреть в грязный брезентовый потолок, пока не придет сон, пока не наступит забытье.

Я закрыл глаза и попытался уснуть, отгородиться от кошмара реальности.  Но сон не шёл, ускользал, как дым.  В голове снова и снова, как заезженная пластинка, прокручивались кадры боя, взрывы снарядов, лица погибших товарищей, их последние слова, их последние взгляды, обращенные ко мне.  Затем в сознание навязчиво вторгался образ бывшей жены, ее упрекающий взгляд, ее слова, полные обиды и разочарования.  И вдруг, словно прозрение, я понял, что мне больше не хочется вспоминать о ней, что надоело, до чертиков, копаться в прошлом, переживать обиды и разочарования, страдать и мучиться.  Надо жить дальше, двигаться вперед, несмотря ни на что.

Надо жить ради них.  Ради Витьки и Армена, отдавших свои жизни за Родину, за мир.  Ради тех, кто остался жив, кто продолжает бороться, кто верит в победу.  Ради Родины, нуждающейся в нашей защите.

И с этой осторожной, едва ощутимой надеждой я, наконец, заснул, провалившись в глубокий, беспробудный сон.

И на этой ноте закончилась моя первая и, к сожалению, далеко не последняя война! Война, навсегда изменившая мою жизнь.

Меня зовут Андрей Михайлович Мануйлов. Я – курсант выпускного, четвёртого курса одного весьма специфического военного училища армейского спецназа, окутанного завесой секретности. Обучение здесь – это не просто учебный процесс, а настоящее испытание на прочность духа и тела. Училище расположено в глухой, труднодоступной местности, где даже сотовая связь ловит с трудом. Местные жители стараются обходить его стороной, поговаривая, что здесь готовят не офицеров, а "машины для войны".

И вот, моя курсантская жизнь подошла к финалу. Все зачёты и экзамены позади, диплом гордо красуется в руках. Четыре года напряжённой учёбы, изнурительных тренировок и жёсткой дисциплины позади. Сейчас я стою на плацу плечом к плечу с моими однокурсниками. Все парни, словно на подбор, рослые, крепкие – ни одного ниже 175 сантиметров, и мускулатуры им не занимать. Каждый из нас прошёл через огонь, воду и медные трубы, чтобы заслужить право называться офицерами спецназа.

В двух словах об училище: четыре года здесь куют будущих офицеров спецназа и разведки под чутким руководством ГРУ! Здесь нас учили не только стрелять и бегать, но и мыслить стратегически, анализировать ситуацию и принимать быстрые, взвешенные решения в самых экстремальных условиях. Вероятно, вам интересно, как я вообще попал в это закрытое учебное заведение. Всё благодаря моему отцу, генерал-майору Михаилу Сергеевичу Мануйлову. Он – живая легенда спецназа, человек, прошедший через множество горячих точек и сохранивший верность Родине и долгу. Отец никогда не давил на меня, предоставляя право выбора, но я всегда знал, что хочу быть похожим на него.

Итак, о чём это я? Ах да, стою я, красивый, молодой и почти счастливый, в строю, затаив дыхание в ожидании вызова для получения заветных погон. Четыре года я шёл к этому моменту! Четыре года лишений, бессонных ночей и постоянной борьбы с собой. Пока вызывают моих товарищей, и очередь неумолимо движется ко мне, в голове, словно на киноплёнке, проносятся воспоминания.

Вот всплывает в памяти отборочная комиссия, жёсткие психологические тесты и изнурительные физические упражнения. Затем – курс молодого бойца на полигоне училища, где нас учили выживать в самых экстремальных условиях, обращаться с оружием и действовать в команде. Воспоминания сменяют друг друга, почти не задерживаясь. Разве что второй курс немного притормозил эту карусель, когда я по глупости решил жениться. Почему по глупости? Потому что доверился своей избраннице, а она, год спустя, подала на развод. Не выдержала редких встреч и решила пойти по рукам. Гадина! Она клялась в вечной любви, а потом предпочла офицерской чести и верности – лёгкую жизнь и развлечения. Этот предательский удар научил меня быть осторожнее в выборе друзей и спутницы жизни.

Но не будем о грустном, ведь моя очередь подошла! С улыбкой на лице, чеканя шаг, я выхожу на середину плаца, где меня ожидает начальник училища с моими новенькими, заветными и долгожданными погонами. Сердце бешено колотится, а в голове пролетают слова присяги.

Подхожу, представляюсь по всей форме. Начальник училища, генерал-лейтенант Лев Николаевич Свиридов, зачитывает приказ о присвоении первого офицерского звания. Его слова звучат торжественно и значимо, наполняя меня гордостью и волнением. Не буду вдаваться в подробности – это долго и утомительно. Кто знает, тот поймёт! Как только последний курсант получил свои погоны, мы прошли торжественным маршем, отдавая честь высоким чинам на трибуне. На этом официальная часть церемонии завершилась, и вот мы уже не курсанты, а настоящие офицеры, спешим в объятия родителей, жён и девушек. Я ищу глазами своих и, наконец, взгляд натыкается на маму. Радостно подбегаю к ней, но замечаю печаль в её глазах.

– Отца опять вызвали? – спрашиваю я с лёгким разочарованием, но тут же беру себя в руки. Офицер я или кто? – Ну, ничего страшного, главное, что ты смогла приехать! Надеюсь, перед назначением всё-таки увижу отца!? Я понимаю, что его работа связана с постоянными разъездами и ненормированным графиком, но мне очень хотелось бы разделить этот важный момент с ним.

– Не знаю, его вызвали прямо перед тем, как мы должны были выезжать к тебе, – ответила мама своим приятным и таким родным голосом. Удивительно, но в её голосе не было ни тени обиды или волнения. Она привыкла к такому образу жизни и научилась жить с постоянным ожиданием. – Ты же знаешь, сынок, отца порой и из отпуска выдёргивают. То в Москву, то ещё куда зашлют! Работа у него такая…

А чего вы хотели? Мои родители прожили вместе двадцать шесть лет. Они – настоящие герои, прошедшие через множество испытаний и сохранившие свою любовь, и верность друг другу. Отец, ещё будучи старшим лейтенантом, в 1980 году привёз в госпиталь в Кабуле раненого бойца и там познакомился с моей мамой, которая проходила интернатуру в этом же военном госпитале. Молодая, хрупкая девушка, самоотверженно спасавшая жизни под обстрелами. Через несколько месяцев они поженились. На войне время летит быстро! Любовь вспыхнула мгновенно и стала для них спасением в этом аду. Четыре года спустя на свет появился ваш покорный слуга, то есть, я.

На своём детстве я не стану заострять внимание. Скажу лишь, что в Суворовское училище я не попал. Банально не хватило знаний, а отец помогать категорически отказался, считая, что всего нужно добиваться самому и ни на кого не надеяться. Он учил меня ценить труд и добиваться поставленных целей своим умом и усилиями.

Признаюсь, было обидно до глубины души. Как так-то? Ведь я его сын, хочу пойти по его стопам и даже настоял на поступлении в то самое СВУ, которое он сам закончил. Я мечтал носить суворовскую форму, чувствовать себя частью этой элиты, гордиться наследием отца. Но отец был непреклонен, и мне пришлось учиться до одиннадцатого класса в обычной школе! Ну, как в обычной – это был лицей с углубленным изучением иностранных языков. Но всё же обидно! Я завидовал тем, кто с малых лет был погружён в армейскую среду, знал все тонкости военной жизни.

В десятом классе отец рассказал мне о военном училище, после чего я активно взялся за учёбу и физическую подготовку. Я понимал, что это мой шанс доказать отцу, что достоин продолжить его дело. Читал тонны литературы по военной тактике, занимался рукопашным боем, бегал кроссы до изнеможения.

И вот, сразу после школьных выпускных экзаменов я подал заявку в военное училище. Помню, с каким волнением я ехал в это секретное место. Этот путь был полон неизвестности, но я был полон решимости. Я отчётливо понимал: если провалюсь и здесь, то отец, следуя своим принципам, помогать не станет. Это будет означать, что я недостаточно хорош, чтобы носить офицерские погоны. Медицинскую комиссию я прошёл без проблем. Благодаря отцовской предусмотрительности, я был готов к любым проверкам. Перед поступлением отец заставил меня пройти всех врачей, каких только можно. Анализов это тоже касалось! Брр! Так что с медиками всё было легко, а вот на вступительных экзаменах пришлось понервничать.

Здесь-то я и встретил своих первых настоящих друзей: Димку Чернова и Мишку Скачкова. Мы были совершенно разными, но нас объединяло одно – желание стать офицерами спецназа. На всех экзаменах мы сидели рядом и умудрялись, так, чтобы ни один преподаватель нас не спалил, подсказывать друг другу ответы на вопросы. Это было наше первое совместное испытание, которое мы успешно прошли. С тех пор мы идём по жизни вместе и поддерживаем связь даже за пределами училища.

На протяжении этих четырёх лет наша троица умудрилась схлопотать столько нарядов вне очереди, что и в сказке не рассказать, и пером не описать! Залёты у нас были регулярными. То мы сорвёмся самоволку, чтобы сходить в ближайшую деревню на танцы, то попадёмся на курении в неположенном месте, то устроим драку с курсантами из другого училища. Но мы всегда выкручивались! Наша смекалка и умение находить выход из любой ситуации не раз спасали нас от серьёзных последствий. Да простят меня верующие, но преподаватели, инструкторы и офицеры-воспитатели, видя нас, всегда говорили: «Вот она, Святая Троица идёт!» А если мы отсутствовали на занятиях, то звучало примерно так: «Святая Троица опять в наряде?»

Но, пожалуй, хватит воспоминаний. На моей груди повисла мама. Я чувствую её тепло и любовь. Я прекрасно понимаю её чувства. Ведь я успел заметить слёзы на её глазах. Слёзы гордости и счастья за меня. Может, я и повторюсь, но мне всё равно! Она – жена офицера! И этим всё сказано! Она знает, что такое ждать мужа из командировок, переживать за него, молиться за его безопасность. А теперь её сын тоже стал офицером! Поэтому, кроме счастья, она не может ничего испытывать! Хотя прекрасно понимает, что путь военного извилист и никогда не знаешь, что ждёт впереди и где он прервётся.

Постепенно все начинают расходиться небольшими компаниями. Повсюду слышны радостные голоса и смех. Наша неразлучная троица, как всегда, держится вместе, рядом с нами – наши близкие и родные. К Димке постоянно жмётся его девушка Даша. Они познакомились на третьем курсе, и дай Бог им счастья. Даша – скромная, милая девушка с добрым сердцем. Она любит Димку всем сердцем и готова поддерживать его в любых ситуациях.

Помню, в начале учёбы Димка был невысоким, максимум 166 сантиметров, и худощавым. Смуглая кожа и угольно-чёрные волосы. Внешне приятный, хотя и с резкими чертами лица. Он казался очень серьёзным и замкнутым в себе, но в глубине души он был очень ранимым и нуждался в поддержке. А сейчас стоит высокий и мускулистый парень, 176 сантиметров ростом и 83 килограмма весом. Он изменился не только внешне, но и внутренне, стал более уверенным в себе и своих силах. Причём, как он сам шутит: сколько ни ищи, а жира не найдёшь! Хотя шутит он редко, обычно ходит с задумчивым видом, но если где кипиш или нужно что-то отчебучить, Димон будет первым заводилой! Он всегда готов поддержать своих друзей и никогда не оставляет их в беде.

Родителей у Димы нет, он сирота. С малых лет воспитывался в детском доме, после чего попал в Суворовское училище. Там-то ему и рассказали про наше училище. Кстати, он единственный суворовец на нашем курсе. Это наложило свой отпечаток на его характер, сделало его более самостоятельным и целеустремлённым.

Мишка же, напротив, стоит в окружении родных. На вручение звания приехали родители и младшая сестра. Ему, как и мне, о нашем училище рассказал отец – полковник. Мишка – настоящий богатырь, добрый и отзывчивый.

Он возвышался надо мной, этакий шкаф под метр восемьдесят восемь, с богатырскими девяноста пятью килограммами живого веса. Блондин, с кожей белой, словно первый снег, что летом оборачивалось для него мукой на полигоне – вечно обгорал до красноты! Лицо у него было приятное, открытое, если бы не эта идиотская, приклеенная улыбка, которая почему-то всегда маячила на его губах. Вылитый отец с матерью, только ростом вышел – прямо жираф! Он всегда был душой компании, умел развеселить и поднять настроение. Он никогда не унывал и всегда смотрел на жизнь с оптимизмом.

Отец друга, дядя Толя, крепенький мужичок под пятьдесят с аккуратными усиками, и тётя Лена, чуть выше мужа, радостно прильнули к Мишке. Они всегда гордились своим сыном и поддерживали его во всех начинаниях. Они знали, что он станет настоящим офицером и будет честно служить своей Родине.

А Лизка… Лизка стреляла в меня глазками, словно из лука. Высокая, стройная, – сто семьдесят пять сантиметров чистой грации, – но какая же чертовски симпатичная! Мелированные волосы волной спадали на плечи, а одета… Белая футболка, обтягивающая, словно вторая кожа, неприлично выгодно подчеркивала её соблазнительный второй размер. В тон футболке – короткие белые шортики, открывающие стройные ноги. И завершали этот ансамбль белоснежные кроссовки. Мама дорогая! Как же сексуально всё это смотрелось на её загорелом теле! Она словно знала, как свести меня с ума! Взгляд невольно скользил по её фигуре, и я чувствовал, как краснею.

Рот наполнился слюной, и я едва не захлебнулся! Судорожно сглотнул, и, видимо, сделал это слишком громко, потому что Мишка с Димкой услышали и, гады, заржали! Все вокруг недоумённо обернулись. А я стоял, красный как варёный рак, не зная, куда деться от стыда. Спасение пришло откуда не ждали – зазвонил мамин телефон. Пока эти кони ржали, мы не сразу поняли, что происходит.

– Тёть Галя! У вас, кажется, телефон звонит! – обратился Мишка к моей маме, стараясь скрыть улыбку.

– Ой! И правда! – она взяла телефон, посмотрела на экран и, уже обращаясь ко мне, сказала: – Держи, отец звонит!

– Алло! Привет, пап! Всё хорошо, погоны вручили, официальная часть закончилась, скоро все пойдём в ресторан отмечать, ты успеешь приехать? – выпалил я в трубку поток информации слегка дрогнувшим голосом. Я очень хотел, чтобы отец был рядом в этот важный момент.

– Привет, сын! Очень рад за тебя! Извини, что не приехал, сам понимаешь! Служба превыше всего! Завтра утром должен буду приехать, если ничего экстренного не случится, – ответил отец не меньшим потоком информации. Видимо, это у нас семейное! Я был немного разочарован, но понимал, что служба для него всегда на первом месте.

– Хорошо, пап! Назначение будут выдавать после обеда. Буду ждать! Конец связи! – уже более бодрым голосом сказал я и повесил трубку.

– Ну что, пошли обмывать звёздочки, а то всю водку выпьют без нас! – сказал Димка.

И мы пошли! Ритуал обмывания звёздочек описывать не буду, ибо он известен всем. Да и сами посиделки в ресторане тоже. Пили сначала немного, ведь завтра надо быть свежими, как штык, и без перегара. Хотя соблазн напиться был велик, мы понимали, что завтра нас ждёт важное событие – распределение по частям. Единственный более-менее важный момент произошёл после танца с Лизой под песню Аллегровой «Младший лейтенант». Я чувствовал, как она прижимается ко мне, и в голове промелькнула мысль, что она совсем не маленькая девочка, а взрослая, красивая девушка. Меня подозвал к себе Миша.

– Брат, скажи честно, сестра нравится? – обратился ко мне слегка заплетающимся языком. – Если нравится, не теряйся, хватай её! Я против не буду!

Я знал, что Мишка очень ценит Лизку и не допустит, чтобы ей причинили боль.

– Понимаешь, Мишань, я боюсь! Боюсь, что, если у нас с ней ничего не получится, это скажется на наших с тобой отношениях! – я слегка обнял его за плечи. – Плюс, когда мы начали общаться, ей было всего шестнадцать лет, я же её как сестру воспринимал до этого дня!

– Ничего, брат, прорвёмся! Давай лучше накатим ещё по одной! – сказал Мишка.

И мы накатили, да так, что наутро нашу троицу всем скопом отпаивали минералкой и средствами из аптек против похмелья. Мы чувствовали себя разбитыми и опустошёнными.

Будильник в телефоне взвизгнул, словно раненый зверь, вырывая меня из липких объятий сна. Господи, как же мне хренова! А этот адский гаджет продолжал терзать мои уши своими трелями, каждая из которых болезненным эхом отдавалась в раскалывающейся голове. Во рту не просто кошки нагадили – там, кажется, целый слоновий питомник устроил свой филиал.

Не открывая глаз, дрожащей рукой потянулся к источнику этого садистского концерта, который, будь он неладен, лежал на прикроватной тумбочке. Я ненавидел этот рингтон, но сил выключить его не было.

– Ай! Какого…!? – охреневшим голосом поливаю матом я. Почему охреневшим? А вы с похмелья падали с кровати, вместе с подушкой, да ещё и в не знакомом месте? Голова гудела как колокол, тело ныло, а желудок требовал немедленного избавления от всего, что в него попало накануне. – Чёрт! Где я?

Едва я успел задать этот вопрос, в комнату вошла мама с бутылкой минералки в руках. Оказывается, она была за стенкой и наслаждалась моей утренней симфонией. Она, наверное, специально выбрала смежную комнату, чтобы в полной мере насладиться моими страданиями. Оценив плачевность моего состояния, она залилась хохотом. Ну вот чего сразу ржать-то? Не видно, что ли, человеку плохо…

– Вот, Андрюша, держи, полегчает, – сказала мама, сквозь смех протягивая мне запотевшую бутылку живительной минералки.

– Мам! А пивка холодненького нет? – просипел я, с надеждой глядя на неё. Я знал, что это безнадёжная попытка, но попытка не пытка.

– Нет! Обойдёшься! Вчера меньше надо было заливать в рот водки! – попыталась изобразить строгость мама, но в её глазах плясали озорные искорки. – А насчёт того, где мы, – ответ прост. Если бы кое-кто вчера не злоупотреблял, то вспомнил бы, что мы сняли этот домик на пару дней.

И тут меня пронзил звук, которого меньше всего ожидал услышать в стенах моей, казалось бы, уединенной обители. Повернувшись на едва различимое хихиканье, я не сдержался и заорал во все горло:

— Ах ты ж! Ёбушки воробушки!

За столь цветистую тираду тут же прилетел мамин подзатыльник. Мама всегда была строга в отношении сквернословия, особенно в присутствии женщин. А вот источник коварного хихиканья, Лизка, уже не просто хихикала, а заливалась безудержным, раскатистым хохотом, глядя на меня. Её глаза сияли, а щеки покрылись румянцем.

— Доброе утро, Андрюшенька! — прощебетала Лизка, утирая слезы от смеха.

— Э… э… э… — только и смог выдавить я, окончательно потеряв дар речи. Мозг отказывался обрабатывать поступающую информацию. Всё происходящее казалось нереальным.

Лизка… Она возникла передо мной там, где её появление казалось немыслимым – в моей постели, укромно закутанная в одеяло.

— Лизка! Ты оху… км… что здесь делаешь? – пробормотал я, с трудом находя дар речи. Голова раскалывалась, горло пересохло, и слова давались с трудом.

— Как что? Спала, — отозвалась она, словно это было самым естественным делом на свете, и еще плотнее запахнулась в одеяло, но глаза стреляли весёлыми искорками. Она явно наслаждалась моим замешательством.

Мама, оценив масштаб моего потрясения, благоразумно ретировалась, оставив меня наедине с этой… неожиданностью. Я же продолжал тупо хлопать глазами, пытаясь осознать происходящее. В голове роились обрывки вчерашних воспоминаний, но все они были какими-то размытыми и бессвязными. Помню танцы, помню разговор с Мишкой, помню, как мы «накатили», но вот как Лизка оказалась в моей постели – это решительно выпадало из памяти.

— Лиз, ну серьезно, что ты здесь делаешь? И… и где все? — предпринял я еще одну попытку выяснить, что творится. Я чувствовал себя как в дурном сне.

— Все давно уже завтракают, а я решила еще немного поваляться. А что, нельзя? — невинно захлопала ресницами Лизка, и я понял, что сейчас она меня окончательно добьет. Она играла со мной, как кошка с мышкой.

— Да… нет, то есть можно, но… — я запутался окончательно. — Ты хоть помнишь, что вчера было?

Лизка хитро улыбнулась и подмигнула мне:

— Конечно, помню! Ты очень хорошо танцевал под Аллегрову, а еще говорил, что я самая красивая! Она выделила слово "самая", словно дразня меня.

Вот тут-то меня и накрыло окончательно. Похоже, вчерашние возлияния сыграли со мной злую шутку, и я наговорил Лизке всяких глупостей. А теперь вот расхлебывай! Я обречённо закатил глаза.

Я судорожно пытался вспомнить хоть что-то, что могло бы пролить свет на эту загадочную ситуацию, но в голове была лишь гудящая пустота. Перед глазами стояла Лизка, закутанная в одеяло, с хитрой улыбкой на лице. И я понимал, что от неё правды не дождёшься. Она умела хранить секреты, как никто другой.

– Ладно, проехали, – сдался я. – Лучше скажи, что мне теперь делать? Все же наверняка знают, что ты здесь? Мне не хотелось становиться предметом всеобщего обсуждения.

Лизка рассмеялась, и от этого звука у меня по спине пробежали мурашки. Её смех был заразительным, но сейчас он меня скорее раздражал.

– Конечно, знают! И Мишка, и Димка, и папа с мамой. Все в курсе!

Я застонал. Вот это я влип! Теперь вся родня будет надо мной подшучивать и что подумают дядя Толя с тётей Леной. Я представил себе перешептывания и ухмылки, и мне стало совсем не по себе.

– Ну и что они говорят? – обреченно спросил я. Мне было интересно, как они восприняли эту новость.

– Да ничего особенного. Поздравляют, – пожала плечами Лизка. – Говорят, давно пора было.

Я окончательно перестал понимать, что происходит. Похоже, вчерашний вечер был полон сюрпризов, о которых я даже не подозревал. Кажется, все вокруг что-то знают, а я как рыба об лёд.

– Ладно, – сказал я, вставая с кровати. – Пойду хоть умоюсь и попробую прийти в себя. А ты тут пока полежи, если хочешь.

И, не дожидаясь ответа, я поспешил в ванную, надеясь, что холодная вода поможет мне протрезветь и осознать всю глубину произошедшего. Впереди явно ждал непростой день.

Сбросив с себя остатки сна под бодрящим душем, я почувствовал, как возвращается человеческий облик. Вода смыла с меня остатки вчерашнего веселья и немного прояснила мысли. Направился в общий зал, где завтрак уже подходил к концу. Едва переступив порог, я ощутил на себе взгляды. За столом царила напускная тишина, все делали вид, что ничего не произошло, но в глазах плясали озорные искорки, выдавая их с головой. Казалось, от сдерживаемого веселья зал наполняется невидимым электричеством.

Первым не выдержал Мишка. Он демонстративно откашлялся и, стараясь сохранить серьезное выражение лица, произнес:

– Ну что, Андрюха, поздравляю! Вижу, выходные удались на славу! – Он хлопнул меня по плечу и лукаво посмотрел на Лизку.

Взрыв хохота, который последовал за этими словами, сотряс стены домика. Даже обычно сдержанный отец, который успел всё же приехать, еле сдерживал улыбку, а тетя Лена и вовсе вытирала слезы платочком. Я почувствовал, как кровь приливает к щекам. Я был готов провалиться сквозь землю.

– Да ладно вам, чего ржете! – попытался огрызнуться я, чувствуя себя полным идиотом. – Ничего же не было! Просто… просто Лизка переночевала у меня!

– Конечно, просто переночевала, – подмигнул мне Димка. – Вместе чай пили, в нарды играли. – Его слова вызвали новую волну смеха.

Тут в комнату вошла Лизка, свежая и румяная. Она окинула взглядом собравшихся и, ничуть не смущаясь, подошла ко мне, обняла за плечи и звонко чмокнула в щеку.

– Всем привет! Ну что, Андрюшенька, готов к новым свершениям? – промурлыкала она мне на ухо, обдавая нежным дыханием. Этот жест был настолько неожиданным и смелым, что я окончательно потерял дар речи. Она вела себя так, словно между нами всё было предрешено.

Я окончательно понял, что попал в ловушку, из которой мне уже не выбраться. Оставалось только принять правила игры и постараться извлечь из этой ситуации максимум выгоды. Решил довериться своей интуиции и просто плыть по течению.

Зал снова взорвался смехом, но теперь в нем звучали нотки искренней радости и одобрения. Я почувствовал, как краснею еще сильнее, но в то же время в душе затеплилась искорка чего-то нового и приятного. Лизка была права, давно пора было что-то менять в своей жизни.

– Ладно, уговорили, – сдался я, обнимая Лизку в ответ. – Раз уж все так сложилось, то будем считать, что так и было задумано. – Старался говорить уверенно, чтобы скрыть свою растерянность.

После этих слов атмосфера в комнате окончательно разрядилась. Все принялись наперебой поздравлять нас, желать счастья и долгой совместной жизни. Даже дядя Толя, обычно ворчливый исерьезный, расплылся в улыбке и похлопал меня по плечу.

В общем, завтрак прошел в атмосфере беззаботного веселья и душевной теплоты. Но время неумолимо подгоняло: пора было отправляться за назначением к новому месту службы. Собравшись с друзьями, мы уселись в машину. Каково же было мое удивление, когда за рулем я увидел отца! Я никогда не думал, что он успеет приехать и ещё лично повезет меня.

– Ого, бать! Теперь ты меня на службу возить будешь за место личного водителя? – не удержался я от шутливого вопроса.

– Именно так, сынок! А еще в наряды с тобой поезжу! Как тебе перспектива? – с лукавой ухмылкой ответил отец. Его глаза светились гордостью за меня.

В этот момент Димка и Мишка разразились оглушительным хохотом, словно табун коней. Они прекрасно знали, как мне дорога моя свобода.

– Вот же засранцы малолетние! – огрызнулся я.

– От засранца слышу! – парировал Мишка.

– Ага, и от малолетки! – поддакнул Димка, подливая масла в огонь.

Добравшись до училища, мы попрощались с отцом и, словно выпущенные из клетки, устремились через КПП к штабу. Отец же поехал дальше по своим каким-то делам.  Без лишней скромности и церемоний, ворвались всей оравой к начштабу. Четко представившись, получили заветные конверты и, под аккомпанемент добродушного ворчания, были выставлены за дверь.

Свои конверты мы вскрыли одновременно, и я невольно присвистнул. Этот свист эхом прокатился среди друзей. Вглядевшись в листки, мы поняли: судьба распорядилась так, что служить нам предстоит бок о бок, чему нельзя было не обрадоваться. А на место службы нам предстояло явиться через месяц. Мы были вне себя от счастья.

Месяц пролетел как один миг. Проводы, сборы, последние наставления от родных и близких – все это слилось в калейдоскоп ярких, но мимолетных воспоминаний. И вот, настал день отъезда. На вокзале нас провожали все родные и близкие. Тетя Лена плакала, дядя Толя давал последние наставления, а Лизка… Лизка просто крепко обнимала, стараясь сдержать слезы. В ее глазах читалась одновременно грусть расставания и надежда на скорую встречу. Её объятия были наполнены теплом и любовью. Мои родители не отставали от родителей мишки, особенно отец. Он засыпал нас всевозможными советами.

И вот мы уже в вагоне и поезд тронулся, унося нас навстречу новым приключениям и испытаниям. Впереди ждала неизвестность, служба в далеком гарнизоне, новые товарищи и суровые будни армейской жизни. Но в душе у каждого из нас жила уверенность, что вместе мы справимся со всем. Мы знали, что всегда сможем рассчитывать друг на друга.

Прибыв на место службы, мы были приятно удивлены теплым приемом. Командование части оказалось понимающим и отзывчивым. Нам выделили хорошее жилье, обеспечили всем необходимым. Уже в первые дни мы познакомились с большинством сослуживцев, которые были как опытные офицеры, так и такие же молодые лейтенанты, как и мы. В части царила атмосфера товарищества и взаимопомощи.

И вот началась служба. Учения, тренировки, наряды – дни проходили в напряженном ритме. Но мы не жаловались. Мы понимали, что это наша работа, наш долг. И мы старались выполнять его честно и добросовестно. А вечерами, собираясь вместе, вспоминали родной дом, родных и Лизку. И эти воспоминания согревали душу и давали силы двигаться дальше.

В общем, с местом службы нам крупно повезло. Комбриг, полковник Алёнтьев Сергей Владимирович, оказался человеком неплохим. Ему было чуть за пятьдесят, ростом он был невысок, едва ли 170 сантиметров, с темными волосами, в которых уже серебрилась предательская седина, словно тонкий иней на чернозёме. Лицом приятный, гладко выбрит, отчего казался даже моложе своих лет. Он лично проводил нас до роты, представил нашим заместителям. Провел быструю, но информативную лекцию касательно распорядка. Повторюсь, но что уж тут, мужик он был мировой – прошедший Афган и первую со второй чеченскую кампанию. Окопы, кровь, пот – все это он видел своими глазами и прекрасно понимал солдатскую душу. Ещё будучи майором, он командовал ротой и сумел сохранить жизни многим своим солдатам. Это вызывало неподдельное уважение.

Моим заместителем оказался прапорщик Носов Александр Александрович, тоже человек, хлебнувший горя войны. Прапорщик был еще ниже комбрига, возрастом примерно таким же – чуть за пятьдесят. Его волосы почти полностью поседели, но пышные усы горели яркой рыжей медью, словно отблески закатного солнца. Они придавали ему вид бравого вояки, видавшего всякое.

Носов встретил меня сдержанно. Чувствовалось, что он оценивает новоприбывшего, пытаясь понять, что за человек перед ним, на что способен, можно ли ему доверять. Впрочем, его взгляд не был враждебным, скорее изучающим, как будто он сканировал меня на предмет профпригодности. Он сразу же взял на себя роль экскурсовода и показал казарму, столовую, оружейную комнату и другие важные объекты. Все было показано без лишних слов, четко и по делу.

После экскурсии мы с Носовым забрели в каптерку, распугав пару залетных бойцов, пытавшихся там укрыться от работы. Усевшись на обшарпанные табуретки, решили заварить чаю. Пока надрывно закипал старенький чайник, мы молчали, каждый погруженный в свои мысли. Я прекрасно понимал: Носов, матерый прапорщик, наверняка скрипит зубами от одной мысли, что должен подчиняться какому-то сопляку-лейтенанту. Думал, сейчас начнется: "Я тут двадцать лет служу, а ты молокосос…" Но его желания, как водится, никого не интересовали. Приказы не обсуждаются, а выполняются.

– Прапор! – нарушил я тишину, отхлебывая обжигающий чай. – Давай договоримся по-хорошему? Знаю, опыта у тебя – вагон и маленькая тележка. И спорить с этим бессмысленно. Со своим уставом в чужой монастырь лезть не собираюсь. Хочу, чтобы мы сработались.

Носов хмыкнул в свои рыжие усы, но ничего не ответил, лишь пристально посмотрел на меня, словно сверля взглядом. Я продолжил:

– Мне сейчас главное – в курс дела войти, понять, как тут всё устроено. Ты мне в этом поможешь – я буду только благодарен. Да и тебе спокойнее будет, если я быстро во всем разберусь. А как освоюсь, так и посмотрим, кто кому подчиняется. Шучу, конечно. Просто хочу, чтобы у нас было взаимопонимание.

Носов помолчал, словно обдумывая мои слова, взвешивая все "за" и "против". Затем медленно кивнул, и на его лице появилась подобие улыбки. Она была слабой, но искренней.

– Ладно, лейтенант, – сказал он, наконец. – Помогу. Только смотри, не подведи. Не люблю, когда подводят. А то у меня тут свои порядки, и я их просто так не сдам.

Я облегченно выдохнул. Гора с плеч. Казалось, первый, и, возможно, самый сложный, этап пройден успешно. Впереди предстояло еще много работы, но теперь я знал, что не одинок, и у меня есть опытный союзник, который сможет поддержать меня в трудную минуту. Мы еще долго сидели в каптерке, за чаем, обсуждая текущие дела роты, проблемы и задачи. Носов оказался кладезем информации, и я с жадностью впитывал каждое его слово. Он по ходу дела рассказал мне о роте и вообще о личном составе взвода. Какие парни хорошо обучены, а с кем нужно будет дополнительно поработать.

Еще одним откровением стало отсутствие дедовщины в привычном понимании. В бригаде царила атмосфера неформальности, но и беспричинных издевательств над новобранцами не было. Взыскать могли строго, но по делу: за подставу на марше или серьезный косяк. Однако, самодурства, когда старослужащие тешили свое эго, унижая молодых, здесь не водилось. Это меня приятно удивило.

Месяц спустя нас бросили на полигон, вновь шлифовать боевые навыки. Там-то деды и решили блеснуть передо мной своим "мастерством", показать, какие они крутые. Марш-бросок, выплюнув легкие, они выполнили на какие-то жалкие секунды быстрее норматива, хотя я их всё равно обошел, не особо напрягаясь. О стрельбе и говорить нечего. Здесь я возвышался над ними на целую голову, показывая отличные результаты, а вот прапорщик умудрился меня переплюнуть аж вдвое. Он стрелял так, словно с оружием родился, каждый выстрел – точно в цель. Я понял, что мне есть к чему стремиться.

По возвращении в часть Носов вызвал меня в каптерку. Лицо его было непроницаемым, как маска, и я не мог понять, доволен он или нет. Интонация его голоса была ровной, без каких-либо намеков. Заварив крепкий чай, настоянный на душистых травах, он уселся напротив и пристально посмотрел на меня своими проницательными глазами. Казалось, он видел меня насквозь.

– Ну что, лейтенант, – начал он, – видел, как наши ветераны старались? Хотели показать тебе, кто тут главный.

Я кивнул, ожидая продолжения. Этот молчаливый допрос начинал меня напрягать.

– Они, конечно, ребята неплохие, но зазнались. Слишком самоуверенные стали. Забыли, что война – это не соревнования, где важны медали и призы. Важно не время, а результат. И важно, чтобы каждый солдат знал свое место и выполнял свою задачу четко и без ошибок. На войне ошибка может стоить жизни.

Он сделал паузу, отхлебнул чай и продолжил:

– Ты им это объясни. Объясни, что твой опыт и знания важны, но и их опыт тоже ценен. Нельзя сбрасывать со счетов то, что они видели и пережили. Найди компромисс, чтобы они работали вместе, а не соревновались друг с другом, как два петуха на арене. Только вместе мы сможем достичь успеха.

Я понял намек. Носов хотел, чтобы я нашел общий язык с "дедами", чтобы они не чувствовали себя ущемленными и забытыми, но и не забывали о дисциплине и субординации. Тонкая грань, которую нужно было почувствовать и не переступить. Это была непростая задача, но я знал, что должен справиться. От этого зависела боеспособность роты, моральный дух личного состава и, в конечном итоге, моя репутация как командира.

Вечером я собрал ветеранов в клубе части и поговорил с ними по душам. Обстановка была неформальной, что способствовало более откровенному разговору. Я поблагодарил их за службу, отметил их опыт и знания, подчеркнул их вклад в подготовку молодых солдат. Но и подчеркнул, что война требует командной работы и взаимопонимания, что каждый должен быть готов подставить плечо товарищу. Я пообещал, что буду прислушиваться к их мнению, но и требовать безусловного выполнения приказов.

К моему удивлению, они восприняли мои слова адекватно. Они поняли, что я не пытаюсь их унизить, а стремлюсь к общему благу, к тому, чтобы рота была единым целым. С этого дня в роте воцарилась атмосфера сотрудничества и взаимоуважения. Мы стали настоящей командой, готовой к выполнению любых задач.

Два месяца пролетели как миг, насыщенные учениями и тренировками, и вот меня, Мишку, Димку и ещё одного взводного вызвали к ротному. Лицо его было серьезным, что не предвещало ничего хорошего.

– Ну что, други мои офицеры! – начал наш ротный, капитан Зиновьев Алексей Максимович. – Сегодня пришёл приказ: нашей роте предстоит перебазирование на Северный Кавказ для проведения спецоперации.

– Разрешите вопрос? – первым подал голос Мишка, и, дождавшись кивка, продолжил: – Каковы будут наши задачи?

– В задачу нашей роты входит выявление и уничтожение бандформирований в рамках контртеррористической операции, – отрезал капитан, словно бросил в комнату гранату.

Наступила тягостная тишина. Каждый из нас переваривал услышанное. Северный Кавказ… КТО… Бандформирования… Это уже не полигон, не учебные стрельбы, не игра в войнушку. Это настоящая, жестокая война, где убивают по-настоящему. И хоть мы все были офицерами, подготовленными к любым неожиданностям, но совершенно зелёными. Осознание реальности происходящего давило на плечи, словно плита.

– Вопросы есть? – нарушил молчание ротный, окинув нас взглядом. Он понимал наше состояние.

Вопросов не было. Все понимали, что сейчас главное – подготовка. Подготовка личного состава, техники, вооружения. Проверка всего, что может пригодиться в бою. Психологическая подготовка к тому, что может стать последним испытанием в нашей жизни. В глазах каждого читалась решимость и легкая тревога. Мы были готовы выполнить свой долг до конца, как бы пафосно это не звучало.

После совещания мы разошлись по своим подразделениям, каждый погрузившись в свои мысли, переваривая горькую пилюлю надвигающейся войны. Я зашёл в каптёрку, где меня уже ждал Саныч. Его рыжие усы казались сегодня особенно яркими на фоне поседевших волос, словно последние искры угасающего костра. Он молча протянул мне кружку чая, крепкого и обжигающего.

– Ну что, Михалыч, повоюем? – спросил он, глядя мне прямо в глаза, без тени страха или сомнения. В его взгляде читалась готовность к любым испытаниям.

– Повоюем, Саныч, – ответил я, отхлёбывая горячий чай. – Деваться некуда. Главное, чтобы ребята вернулись живыми. Это – наша главная задача.

Сборы остались позади, и вот уже борт военно-транспортного самолета уносит нас в Ростов. Там, словно скот на живодерню, нас перегрузили в старенькие, трясущиеся грузовики, и мы двинулись в сторону Кавказа по разбитым дорогам. Каждый километр отдавался болью в позвоночнике. Наконец, добрались до места назначения. Словно вынырнув из преисподней, мы, шатаясь, покинули эти адские повозки.

Едва успели размять затекшие конечности, как к нам подскочил майор, представившийся замполитом. Лицо его было красным и потным, словно он только что вылез из бани. Вперив строгий взгляд, он указал место дислокации и отправил бойца, чтобы тот проводил нас. Жить предстояло в армейских палатках, пропитанных запахом сырости и пота. Нам, взводным, была выделена офицерская палатка. Внутри теснились две двухъярусные кровати. Не теряя времени, я застолбил себе место на одной из них, внизу, чтобы не рисковать свалиться ночью.

Разгрузив вещи и кое-как обустроившись, я вышел из палатки, чтобы осмотреться. Кругом царила суета и хаос армейской жизни. Солдаты возились с техникой, разгружали боеприпасы, ставили палатки. Замполит что-то громко выговаривал группе солдат, размахивая руками, словно дирижер оркестра. В воздухе витал запах солярки и пота, смешиваясь с ароматом горной травы. На горизонте виднелись горы, окутанные дымкой, величественные и неприступные. Кавказ встретил нас неприветливо, словно хотел сказать: "Вы здесь незваные гости".

Вечером нас собрали на инструктаж. Командир батальона, подполковник с суровым взглядом и стальным голосом, объяснил обстановку в районе, задачи и правила поведения. Стало ясно, что ситуация напряженная, боевики действуют дерзко и непредсказуемо, не гнушаясь никаких методов. Нам предстояло патрулирование, засады, разведывательные операции. Риск был велик, но отступать было некуда. Приказ есть приказ.

Первые дни прошли в рутине: патрулирование, тренировки, обустройство лагеря. Напряжение нарастало с каждым днем, как туча перед грозой. Все ждали столкновения, чувствовали его приближение. Ночью часто слышались выстрелы вдалеке, глухие взрывы. Война была рядом, она дышала нам в спину, обжигая ледяным дыханием.

Однажды утром, во время патрулирования горной местности, наш взвод попал в засаду. Боевики открыли шквальный огонь из автоматического оружия, словно обрушили на нас огненный шторм. Завязался ожесточенный бой. Солдаты умело укрылись за камнями, отстреливались, огрызаясь свинцом. Я руководил огнем, стараясь подавить огневые точки противника, крича команды, которые тонули в грохоте выстрелов. Адреналин зашкаливал, словно кто-то воткнул иглу в вену. В голове билась только одна мысль: выжить и не дать погибнуть своим солдатам.

К счастью, нам удалось вырваться из засады с минимальными потерями. Несколько солдат получили ранения, но все остались живы. Мы отступили к базе, чтобы перегруппироваться и пополнить боезапас. После этого боя я понял, что война – это не кино и не учебные стрельбы. Это кровь, пот и страх, парализующий страх. Это борьба за жизнь, за свою и за жизнь товарищей. И в этой борьбе нет места слабости и сомнениям. Только мужество, решительность и взаимовыручка могут помочь выжить и победить.

Вернувшись на базу, я первым делом доложил о произошедшем комбату. Он выслушал меня молча, лишь изредка кивая головой, не выказывая никаких эмоций. Видно было, что подобные инциденты для него – обыденность, рутина войны. Отдал короткий приказ: усилить бдительность, провести разведку местности и быть готовыми к новым вылазкам противника.

После доклада я зашел в палатку, где меня уже ждал Саныч. Он молча протянул мне стакан водки. Я, не раздумывая, залпом выпил, почувствовав, как обжигает горло, как волна тепла разливается по телу. Саныч понимающе посмотрел на меня. Он видел войну не раз и знал, что сейчас мне нужно. Он знал, как снять нервное напряжение. Молчание и стакан водки – лучшее лекарство для израненной души солдата.

Вечером, сидя у костра, когда языки пламени жадно лизали потрескивающие поленья, я долго разговаривал с ребятами. Мы вспоминали дом, родных, любимых девушек, мирную жизнь, словно пытались вырваться из когтей войны и вернуться в прошлое, где не было страха и смерти. Пытались хоть ненадолго забыть о войне, о страхе и смерти, вдохнуть запах родной земли. Но мысли все равно возвращались к утреннему бою, к лицам солдат, испуганным и сосредоточенным, к взрывам и крикам.

"Интересно, дома сейчас звёзды так же ярко светят?" - промелькнула мысль.

Еще заря едва занималась, окрашивая небо в багровые тона, как нас снова подняли по тревоге. В горах объявилась банда, словно злой дух из тени вырвалась, которую уже не первый месяц выслеживали фээсбэшники, словно гонялись за призраком. По уставу, первыми на зачистку должны были идти милиционеры, а мы следом, как безжалостный жнец, прочесывать каждый закоулок, собирая остатки урожая.

– Саныч, да ментам только до этого квадрата полдня добираться, – проворчал я прапорщику, едва мы отошли от остальных, недовольный этим бессмысленным планом. – А представь, какие у них потери могут быть? Их же там, как куропаток, перестреляют.

– А у нас, думаешь, меньше будет? – хмуро отозвался Саныч, его глаза казались запавшими.

– Надеюсь, ни одного, – ответил я, чувствуя, как внутри поднимается холодное предчувствие, острый укол тревоги. – Но пока менты раскачаются, если там еще кто и остался, как пить дать, смоется. Эти боевики – как тараканы, выползают из всех щелей в самый неподходящий момент.

С этими словами я направился к своей палатке, словно чувствуя, что этот день не сулит ничего хорошего, как будто зловещая тень накрыла меня. Саныч, словно увязнув в своих мыслях, немного отстал, погрузился в глубокие думы. Но внезапно, словно дитя, встрепенувшись, пустился вдогонку за взрослым, то есть за мной, подпрыгивая на каждом шагу и тяжело дыша.

– Михалыч, да погоди ты! – зачастил прапорщик, задыхаясь и хватаясь за бок. – Ну мы же спецура! Мы не точены под такие задачи! Нас учили штурмовать, а не ходить цепью и зачищать.

– А кто сказал, что мы будем идти цепью? – удивился я, разворачиваясь к нему. – Нам требуется выкатиться в нужный район и прикинуть, где эти засранцы могут прятаться! Сыграем в разведчиков. А менты пусть потом территорию контролируют.

И вот, рассекая пыль дороги, мы неслись на броне двух БТРов. В чреве стальных машин, словно в утробе, ютились бойцы другого подразделения, готовые к бою, а мы были на броне. Расчёт строился на хитрости: вражеские наблюдатели, вероятно, фиксировали лишь количество техники, упуская из виду число людей. Два БТРа, следуя по своим делам, возвращались обратно, создавая иллюзию неизменности, словно ничего не происходит. Это был дерзкий обман врага.

Так мы достигли цели, спрыгнули на землю и продолжили путь пешком, крадучись, как тени. Броненосцы, приняв на борт сменивших нас солдат, развернулись и покатили назад.

Если бы не гнетущее чувство опасности, я бы с упоением насладился окружающей красотой. Величественные горы, изумрудные леса, а вдалеке – серебряная лента горной речушки, журчащей по камням. Воздух был кристально чист и свеж, наполнен ароматом горных трав.

– Красотища! – произнёс я, вдыхая полной грудью и невольно залюбовавшись пейзажем. Словно открытка, запечатлённая в памяти.

– Так точно, товарищ лейтенант! – отозвался сержант Лунарёв, один из старослужащих, подхватывая настроение.

Однако любоваться красотами долго не пришлось. Саныч, шедший впереди дозорным, внезапно замер, припав к земле и застыв в неподвижной позе.

– Кажись, нашел, Михалыч, – прошептал он, не поворачивая головы, словно боялся спугнуть удачу. – Дымок вон там, за скалой. Свежий. Пахнет костром и жареным мясом.

Я осторожно подполз к нему и, выглянув из-за камня, увидел узкую полоску дыма, поднимающуюся из-за каменной гряды, словно тонкий шлейф, предательски выдававший местонахождение врага. Не раздумывая, скомандовал взводу рассредоточиться и окружить предполагаемое местонахождение боевиков. Двигались бесшумно, стараясь не издать ни звука, как тени в ночи.

Вскоре мы окружили небольшую поляну, на которой стояла покосившаяся хижина, словно заброшенная избушка лесника. Рядом горел костер, над которым висел закопченный котелок, источающий аппетитный аромат. Вокруг костра сидели несколько человек, вооруженных автоматами, и беззаботно разговаривали, не подозревая о нашей близости, наслаждаясь моментом.

Похоже, боевики кого-то поджидали, и штурм пришлось отложить. Целый час мы пролежали в засаде, терпеливо выжидая удобного момента. Как вдруг у одного из них зазвонил спутниковый телефон, нарушив тишину гор. Это был старый, видавший виды аппарат, надёжностью своей напоминающий об армейском прошлом. Боевик что-то пробурчал в трубку на ломаном русском, огрызаясь и бурля сквозь зубы, после чего вся банда неожиданно засуетилась, словно потревоженный муравейник. Но чего мы никак не ожидали, так это появления новых головорезов, выволокших из хижины пленного.

Подгоняя его пинками и тычками, словно скот, они навьючили его, словно ишака, неподъёмными мешками и двинулись вверх по горной тропе, издевательски хохоча. Боевики что-то оживленно обсуждали на своём языке, порой разражаясь грубым смехом, от которого кровь стыла в жилах. В этот момент ко мне подполз Саныч, его лицо было покрыто потом и пылью.

– Михалыч! Что делать будем? – прошептал он, нервно перебирая пальцами затвор автомата.

– Да черт его знает! – тихо процедил я. – Либо обнуляем их всех к чертям прямо сейчас, либо идем следом, но, если нас обнаружат, заложнику конец. Его убьют, не задумываясь.

Любая неосторожность могла стоить пленнику жизни. Но и отпускать этих головорезов было нельзя. Кто знает, сколько еще горя они принесут, сколько невинных жизней отнимут. Нужно было придумать что-то, чтобы спасти заложника и обезвредить банду.

– Слушай, Саныч, – прошептал я, набрасывая план, – есть один вариант, рискованный, но другого выхода я не вижу. Нужно разделиться. Ты с половиной взвода пойдешь в обход по склону горы и попробуешь зайти им во фланг. А я с остальными буду идти параллельным курсом, но держаться на расстоянии. Как только ты будешь готов, дай знать. Мы будем ждать сигнала.

Саныч кивнул, его глаза засветились решимостью, и бесшумно скрылся в лесу, словно растворился в густой зелени. Я дал знак своим бойцам, и мы начали осторожно продвигаться вперед, стараясь не упустить боевиков из виду. Тропа вела в гору, становилась все круче и извилистее, словно змея, обвивающая скалу. Боевики шли быстро, не давая нам возможности приблизиться. Пленник, казалось, был на пределе сил, его шатало от усталости, но его продолжали гнать вперед пинками и ударами, не давая передышки.

Наконец, Саныч дал знать о своей готовности, подав условный сигнал – три коротких свистка, похожих на крик птицы. Я скомандовал своим бойцам приготовиться к атаке. Мы подкрались к боевикам на максимально близкое расстояние, словно крадущиеся волки, и открыли огонь, обрушили на них град свинца. Боевики, не ожидавшие нападения, растерялись, словно их окатили ледяной водой. Саныч со своим взводом ударил с тыла, завершив окружение.

Завязался ожесточенный бой, громыхнуло эхо выстрелов. Пули свистели вокруг, словно злые осы, земля вздымалась от взрывов гранат, воздух наполнился запахом пороха и крови. В этой кромешной суматохе я увидел пленника, упавшего на землю, сбросив мешки. Он попытался подняться, но один из боевиков замахнулся на него прикладом автомата, намереваясь добить. Я, не раздумывая, бросился вперед, закрыв его собой, словно щитом.

Удар пришелся по касательной, но все равно сбил с ног. В глазах потемнело, в ушах зазвенело, словно ударили в колокол. Я почувствовал острую боль в плече, но, превозмогая ее, вскочил на ноги и выхватил пистолет, направив его в упор на боевика. Боевик, опешивший от моей внезапной прыти, не успел среагировать, его глаза расширились от ужаса. Короткая очередь – и он рухнул замертво, словно подкошенный, его тело обмякло на земле.

Бой продолжался. Боевики отчаянно сопротивлялись, но наши ребята действовали слаженно и профессионально, с яростью и отвагой. Вскоре все было кончено. Бандиты были уничтожены, их тела лежали разбросанными по поляне. Лишь двое попытались скрыться, но Саныч со своим взводом перехватил их у подножия горы, не оставив им шанса на спасение.

Я подбежал к пленнику. Он лежал на земле, дрожа всем телом, словно осиновый лист на ветру. Лицо было в ссадинах и кровоподтеках, синяки под глазами свидетельствовали об издевательствах.

– Как ты? – спросил я, протягивая ему руку.

Он поднял на меня заплаканные глаза, полные благодарности и страха, и прошептал:

– Спасибо… Спасибо вам. Вы спасли мне жизнь.

Я помог ему подняться.

– Все в порядке, – ответил я, стараясь казаться спокойным. – Теперь все позади. Ты в безопасности.

Оглядевшись вокруг, я почувствовал невероятную усталость, словно на мои плечи опустился груз всей войны. Бой закончился, но война продолжалась, словно ненасытный зверь, требующий все новых жертв. И кто знает, какие еще испытания ждут нас впереди, какие еще кошмары нам предстоит пережить.

Мы оказали первую помощь раненому, наложив повязки и шины, устроив его на носилках, сплетенных из веток и плащ-палаток, и двинулись обратно к своим, медленно и тяжело. Шагать было тяжело, плечо ныло невыносимо, словно в него вонзили раскалённый нож, но сознание того, что мы спасли человека, придавало сил, заставляло двигаться вперёд. Солнце клонилось к закату, окрашивая горы в багряные и золотые тона, создавая причудливые тени на скалах. Тишина, наступившая после боя, казалась оглушительной, словно мир замер в ожидании чего-то страшного.

В лагере нас встретили как героев, с радостью и облегчением. Комбат пожал руку, похлопал по плечу, несмотря на мою рану, и поблагодарил за службу, отчего я поморщился от боли. Санинструктор с нахмуренными бровями обработал рану, промыл её антисептиком, вколол сначала обезболивающее, а затем и антибиотик, и я почувствовал, как напряжение постепенно отступает, словно отпускает стальная хватка. Бывшего пленного увезли на допрос, его ждали долгие часы вопросов и ответов, а мы вернулись к своим палаткам, чтобы немного передохнуть, привести себя в порядок и попытаться забыть о произошедшем.

Вечером, сидя у костра, я снова смотрел на пламя, на его танец, вспоминая сегодняшний день, словно прокручивая киноплёнку в голове. В голове мелькали лица убитых боевиков, застывшие в гримасах злобы и ужаса, испуганный взгляд спасенного, наполненный благодарностью, и, конечно, Саныч, вечно ворчащий и недовольный, но всегда готовый прийти на помощь, прикрыть спину в бою. Война сделала нас семьей, связала невидимыми нитями братства и взаимовыручки.

Я понимал, что завтра нас ждут новые задачи, новые опасности, новые сражения. Но сегодня, глядя на звездное небо, усыпанное бриллиантами, я просто радовался тому, что мы остались живы, что мы смогли выжить. Радовался возможности дышать, видеть, чувствовать этот мир, несмотря на всю жестокость, окружающую нас. Радовался тому, что даже в этом аду есть место для человечности и сострадания, для милосердия и взаимопомощи.

И, возможно, именно это и есть самое главное – не потерять себя в войне, сохранить в себе искру добра и надежды, чтобы когда-нибудь вернуться домой, к мирной жизни, к своим родным и близким, к тем, кто ждёт и верит. Сохранить эту искру, чтобы осветить ею свой путь, когда война закончится, и принести её тем, кто нуждается в тепле и свете.