Возлюбленный враг

Идея этой книги возникла у меня в 2018 году после случайной двухчасовой онлайн-переписки с незнакомым молодым человеком, который, по его собственным словам, "торчит от Гансиков", а именно - подражает стилю во внешности выпускникам "Гитлерюгенд", разделяет часть их идей, уважает того самого фюрера.

Юноша всерьез пытался расписать мне все ошибки и просчеты Гитлера, раскрыть причины того, почему последний не поборол "ватников" в 1941 г.

Мы долго-долго обсуждали каковы были шансы Рейха на победу, причем, надо признать, парень был хорошо подкован в истории, а мне приходилось параллельно с диалогом рыться в Интернете. Еще меня поразило, что молодой человек искренне верил в мощь Великой Германии, имея русского деда - ветерана ВОВ.

Также собеседник утверждал, что сейчас Россию в любой момент могут захватить "америкосы", после чего мне стало совсем тоскливо и общение прекратилось. К сожалению, я не успела привести ему тогда все интересные аргументы, остался неприятный осадок, а потом адрес оппонента потерялся.

И еще кое-что... В Интернете бродят многочисленные зарисовки на тему любви немецкого офицера и русской девушки. Видимо, есть спрос.

В книге Леонида Жарова и Светланы Ермаковой мне попалась фраза о том, что каждая женщина «втайне хочет немецкого офицера». Да, неужели? Если и есть такие моменты, полагаю, речь идет о привлекательном и мужественном образе, помните элегантного, харизматичного Штирлица из фильма "Семнадцать мгновений весны", может, все дело в этом?

Подозреваю, что кому-то будет проще представлять данную книгу в виде пьесы для спектакля с минимумом декораций или мюзикла.

Буду благодарна за конкретные тактичные замечания по поводу исторических деталей текста (город, немецкая форма, оружие, машины того времени), писать на эту тему непросто, но, говорят, что охота пуще неволи.

Порой зависаю на сайтах «черных копателей», смотрю на фото скелета в полуистлевшей форме немецкого офицера, эмоции захлестывают - когда-то ведь он жил, говорил, командовал. Возможно, той страшной зимой 1941 года разглядывал в бинокль московские трамваи.

Хочется спросить:

- Майн Готт! Как же тебя звали? О чем ты успел подумать перед смертью - вспоминал любимую муттер или фройляйн, а, может, смешанная с горечью неизбежного поражения, в душе бушевала одна лишь непримиримая ярость: " Feuer! Feuer! Feuer!" - до последнего вздоха.

Грустная полу-шутка, русские, вроде бы, никогда не обижали мертвых… даже врагов.

Хотя мне привели в пример жуткие эпизоды гражданской войны после свержения царской власти в России. Но для меня это стало лишь подтверждением одной печальной теории - больше всего ненависти люди испытывают в междоусобных битвах, когда "брат на брата".

Читаем, вспоминаем, думаем - живем дальше.

Всем не вернувшимся домой

Я знаю правду! Все прежние правды-прочь!
Не надо людям с людьми на земле бороться.
Смотрите: вечер, смотрите: уж скоро ночь.
О чем вы - Поэты, Любовники, Полководцы?
Уж ветер стелется, уже земля в росе,
Уж скоро звездная в небе застынет вьюга,
И под землею скоро уснем мы все,
Кто на земле не давали уснуть друг другу.

 Марина Цветаева

       У синего моря, где бушуют бураны,
      Жила там девчонка с именем странным,
      Но часто бывало: она на просторе
      В мечтах уплывала за синее море...

Меня зовут Ася Воронова, мне двадцать семь лет, и работаю я учителем начальных классов в средней школе большого города. К тому времени, как в моей жизни случилась невероятная драматическая история, я готовилась выпустить свой «первый» четвертый класс.

Я вела этих ребятишек долгих и трудных четыре года. Помню, как волновалась, сразу же получив классное руководство - сама еще вчерашняя студентка Университета. Выручало то, что очень люблю детей и музыку. Я с отличием окончила музыкальную школу, неплохо играю на фортепиано, на гитаре, - все отмечают, что у меня прекрасный голос и слух.

Может, не очень скромно себя хвалить, но я действительно люблю петь, подыгрывая сама себе, охотно развлекаю народ при каждом удобном случае - на днях рождения, на общих праздниках и прочих дружеских посиделках.

Эти качества помогли легко вписаться в непростой педагогический коллектив, впервые я выступила с гитарой на дне учителя. Потом устраивала много музыкальных вечеров с детками и родителями, у меня появились новые поклонники и друзья.

В самом деле, я могу исполнить множество любимых композиций даже без подсказки нот. Может, таков мой маленький талант. Мама хотела, чтобы я сделала карьеру на сцене или хотя бы преподавала музыку, но я выбрала другой путь и нисколько не пожалела. Думаю, что увлеченность музыкой и любовь к детям однажды спасли мне жизнь.

Также хочу добавить, что с малышней у нас полное взаимопонимание, я никогда не дам ребенка в обиду, всегда стою на стороне детских интересов, из-за чего порой случаются стычки с некоторыми «крокодительницами». Однажды под Новый год у меня случилась сложная беседа с одной заполошной мамочкой, которая привела девятилетнюю дочку на Новогодний утренник и, оглядев большой зал с детьми, вдруг сообщила дочурке во всеуслышание:

— Ай-ай-ай, Полиночка! Наше-то платье самое дрянное, говорила же тебе - надо было взять розовое, а теперь ты будешь хуже всех смотреться. Смотри, какие куколки кругом! А ты?

Сказала, как плюнула, и тут же сбежала, видимо, отвечать на важный телефонный звонок. А я еще полчаса успокаивала горько рыдающую Полину, призывая на помощь все свои педагогически навыки и умения. Из-за нашей глупости и бестактности дети не должны плакать. Детей нужно защищать… порой даже от их родных.

Был еще один случай, когда мне пришлось лично разбираться с неадекватным папой, который учил своего щупленького сынишку - «очкарика» всем обидчикам давать сдачи, бить сразу в лицо или по голеностопу. Папе легко было говорить, папа - профессиональный хоккеист.

А вот Андрюшка его по натуре - маленький дипломат, все разногласия с одноклассниками прежде удачно решал путем переговоров, а когда однажды попытался на практике применить папкины советы, был жестоко побит.

Одним словом, за всю недолгую практику в школе мне пришлось разбирать множество печальных случаев непонимания между родителями и детьми. Но самая сложная педагогическая ситуация у меня возникла, когда я познакомилась с маленьким Францем, его папой и Отто Грау - последний был при мальчике кем-то вроде гувернера.

Тогда мне казалось, что собственная жизнь висит на волоске, а ведь я еще хотела кому-то помочь. Я всегда верила в чудеса, это необходимо, когда работаешь с детьми, ведь они так любят сказки, что и сам порой становишься сказочным персонажем на школьном празднике или в летнем лагере. И сама я не раз примеряла костюм русалки, феи и бабы-яги.

Однажды даже была в образе юной, романтичной Ассоль, - дети с удовольствием фотографировались со мной на фоне корабля с алыми парусами, который был нарисован на огромном листе картона.

«Алые паруса» Александра Грина - моя любимая книга. О том, что надо всей душой верить в свою мечту, о том, что надо быть внимательнее и добрее к людям, о любви и о той единственной встрече, когда сразу же понимаешь, что ждал именно этого мгновения едва ли не всю свою жизнь.

Может, неслучайно родители дали мне имя, схожее с тем, что носит героиня замечательной феерии Грина. Причем, всех знакомых, кто упорно пытался меня назвать Анастасией мама всегда настойчиво поправляла: "Дочку у нас зовут - Ася, Асенька... Настя - это совсем другое имя, попрошу не путать!"

Но та жуткая «сказочка» в которую я попала по прихоти неудачного «вызывателя духов» изменила мою судьбу в одночасье.

А все началось в мае накануне праздника дня Победы. В музыкальном зале школы я репетировала сценарий праздничного мероприятия. Ребята радовали, звонко и четко проговаривали стихи, дружно пели «Катюшу». Саша Волков попросил разрешения прочесть стихи, которые написал его дедушка - известный во всем городе ветеран Великой Отечественной войны.

Как не разрешить?

Сашуля вышел вперед и начал громко читать по бумажке:

Просит внук рассказать о войне
Своего престарелого деда:
— Разобраться хотелось бы мне,
Тяжело ли далась вам Победа?»

Дед имеет немало наград –
Грудь опала под бронзовым грузом.
—… Может, лучше б вам сдать Ленинград,
Как Москву, помнишь, сдали французам?

И зачем вы пошли на Берлин?
Даже прах ваш терзают вандалы.
Слышал? - В Польше один за другим
Сносят русские мемориалы?

Дед, задумавшись, долго молчал -
Стала память вдруг сердце тревожить,
А потом пареньку отвечал:
— Нашу славу нельзя уничтожить.
За Победу в Великой войне
Свои жизни отдали солдаты,
Завещая родимой стране
Помнить эти суровые даты:
Севастополь, Мамаев курган,
Ржев и Харьков, и битва под Курском,
Для врага Сталинградский капкан -
В каждом сердце отмечены русском.

Как хотелось бы перекроить
Нашим недругам вехи истории!
Но Россия не сможет забыть
Подвиг свой, свои Честь и Достоинство».

Хорошие стихи, что и говорить - дедушка молодец!

Хвалю Сашу и прошу его сесть на место, а переданный мне листок со стихами решаю спрятать в папочку со сценарием. И внезапно чувствую небольшое головокружение и тошноту. Что за напасть? Надо бы позаботиться о классе.

— Светлана Павловна, вы с детьми позанимаетесь, что-то мне нехорошо...

— Конечно, Ася Владимировна!

Передаю своих птенцов музыкальному работнику и прячусь за шторой. Надо бы пошире открыть окно, такое чувство, что воздуха не хватает. Начинаю торопливо обмахиваться черной папкой, где лежат мои личные документы - паспорт и свидетельство о разводе. Получила пару дней назад и до сих пор зачем-то таскаю с собой, словно не могу поверить, что это и правда со мной случилось.

У меня нет никаких претензий к Егору Бутакову - бывшему мужу. Не получилось у нас построить семью. И не хочу про это много говорить, прожили вместе год, совместных детей и собак не завели, имущества общего тоже кот наплакал, делить нечего, а значит, разбежались по-хорошему. Все!

Голова начинает мучительно болеть, виски ломит, перед глазами все плывет.

Я пытаюсь хоть на чем-то сосредоточиться, для чего внимательно смотрю на золотые буквы, оттиснутые на черном пластике моей папки с бумагами - "Erich Krause" и тут же теряю сознание.

Когда пришла в себя и наконец открыла глаза, то первое, что увидела - это худое, вытянутое лицо незнакомого человека, низко склонившегося надо мной. «Неужели, врач...»

Пожилой мужчина испытующе смотрел на меня водянистыми бесцветными глазками с белесыми ресницами, недовольно кривил губы. Осталось прояснить ситуацию:

— Я в больнице, да?

Мужчина отрицательно покачал головой и отшатнулся, словно в испуге. Я глубоко вздохнула и, опираясь на руки, попыталась сесть. Оказалось, что лежала на красивой софе с выгнутой бархатистой спинкой. Тотчас в поле зрения попали резные деревянные подлокотники красного дерева и яркие розы на песочного цвета ткани.

Интересно, куда меня принесли? Огляделась и поняла, что нахожусь в высокой темной комнате с огромными окнами, плотно закрытыми шторами, нет, правильней сказать портьерами, настолько величественно смотрелись их длинные кисти с витыми шнурами.

Где же в нашей школе такое помещение находится - просто музей, иначе не описать! Я невольно погладила мягкую спинку софы и перевела взгляд на незнакомца:

— Скажите, а где мы сейчас?

К немалому удивлению, мужчина ухватил себя за реденькие волосенки пепельного цвета и принялся шагать по комнате в крайнем расстройстве.

— Старая ратуша, где же мне еще быть! Мати Божья! Я знал, что не следует браться за это черное дело, меня предупреждали - Збарский бы все устроил как следует, но тогда с ним бы пришлось делиться. О моя проклятая жадность! Ясна холера, теперь ничего доброго не жди

Ничего не поняла из подобных причитаний. Полнейший абсурд! Бегает человек по комнате и ругается, а мне что теперь делать?

— Простите, можно я вернусь в школу? Меня дети ждут. Мне гораздо лучше.

И правда, от внезапной головной боли и следа не осталось, отлично, можно закончить репетицию ко Дню Победы и отпустить детишек по домам. А может, Светлана без меня справилась и все давно разошлись? Неизвестно, сколько я тут пролежала без памяти. Но реакция мужчины на мои слова вышла странная.

— Пойдет… куда ж она теперь пойдет… Матка Боска! Как тебя зовут? Ты кто такая? - накинулся на меня чудаковатый дяденька.

Я оторопела от подобного вопроса, но взяла себя в руки и сдержанно пояснила:

— Давайте познакомимся. Ася Воронова. Педагог. Меня привезли из школы, у меня был обморок. А что здесь за ратуша или я неправильно вас поняла?

Мужчина уселся на стул напротив и закрыл лицо руками с длинными костистыми пальцами.

— Воронова она! Зачем же мне Воронова, если я просил Воронцову? У-у, проклятая бабкина душонка... Даже после смерти не хочет мне помогать.

— Как это... просили Воронцову? - удивилась я.

Он принялся себя ругать на чем свет стоит:

— Я - старый, жадный дурень! Моя Вига прибьет меня ко всем чертям и будет совершенно права. И зачем я обещал ей достать бабушкино наследство: царские бриллианты, изумруды и аметисты.

Потом глядя в мои испуганные глаза, он вдруг успокоился и начал говорить яснее:

— Моя бабка - Анастасия Воронцова сбежала от проклятых большевиков и вывезла из России свои немалые драгоценности. Я составил подробную карту ее перемещений в Польше - все указывает, что сокровища спрятаны в Познани. Я облазил старые дома, я рылся в подвалах, расспрашивал возможных знакомых, искал любую зацепку.

Но я же не умею видеть сквозь стены! Вига меня теребит, она хочет жить в роскоши, она еще молодая, ей всего-то немного за сорок, а мне уже шестьдесят три. Вига уйдет, если я не принесу ей деньги.

Я облегченно вздохнула. Понятно, здесь тоже идет репетиция. Вот это актер, просто талантище, и где его наш директор раскопала… Веришь! Каждому слову веришь, аж мурашки по коже. Да и декорации на высоте: "Старая Ратуша", как тут, должно быть, интересно.

— Скажите, а когда состоится спектакль? Я непременно хочу видеть постановку.

— Ты - ы-и! - внезапно заорал он, брызгая слюной - Убирайся обратно, откуда пришла - чертово отродье!

Я пару секунд смотрела на сухой длинный палец, направленный в мою грудь.

— Извините, я в вашем театре не задействована, я не актриса. Кричать не надо, я уже ухожу.

— Стой! - внезапно взвизгнул незнакомец. - Ради тебя я продал свою христианскую душу, ты обязана хоть чем-то помочь.

К моему недоумению мужчина сполз на пол у моих ног и разрыдался. Вот это актер! Но как будто чуточку переигрывает. Слишком натурально плачет. Невольно сочувствовать начнешь.

— Скажите, как вас зовут? Давайте разберемся спокойно.

— Стефан Барановский, я писарь при комендатуре. Астролог и хиромант. И все было хорошо, пока я не купил у Збарского проклятую книгу с древним артефактом. За большие деньги купил. Я думал, он шутит, а это и правда, возможно - разговаривать с духами, вопрошать их совет. Я хотел всего лишь узнать про Воронцовские бриллианты, а они велели мне расспросить бабушку лично.

Я высчитал благоприятное расположение светил, сейчас Луна во Льве, а Солнце в седьмом доме. Я все подготовил, на ночь выпросил ключи у интенданта крепости, поместил портрет бабушки в серебряную рамку артефакта и написал имя. Анастасия должна была появиться. Но почему-то здесь оказались вы. Матка Боска! И что мне теперь с вами делать? Откуда вы свалились на мою голову? А?

Я нервно рассмеялась. Он спятил? Может, я сейчас в психодиспансере и передо мной пациент... Ой!

— Пожалуйста, объясните, что происходит. Это больница… школа… театр? Вы играете на сцене, вы произносите свою роль?

Но вместо внятных ответов, Стефан вдруг задал прямой вопрос, резко перейдя на "ты":

— Год твоего рождения?

— 1989 год.

— Место рождения?

— Город Тюмень, а при чем здесь это? Гороскоп хотите для меня составить, так я вас, кажется, не просила. Меня дети ждут, мне пора.

Барановский сидел на полу, расставив согнутые в коленях тощие ноги и глупо хихикал:

— И где же тебя ждут дети, милая пани?

— В школе, разумеется, не подскажете, который час?

— Почти шесть утра, надо нам отсюда убираться, скоро интендант придет.

— Как шесть утра, был же полдень! Я что же, без сознания почти сутки провалялась? А где тогда врач? Кто меня лечил?

— Не знаю, не знаю, пани, пойдемте за мной, я по дороге вам объясню, нам надо скорее выезжать в Познань…

— Какую еще Познань, я в Тюмени!

— Бедная пани! - покачал головой Барановский. - Мне безумно вас жаль, но сейчас на дворе сорок первый год и вы находитесь в Польше, в двадцати километрах от Познани, где я живу и работаю, увы мне - увы... . И меня ждет дома сердитая жена. А что я должен ей предъявить? Где-то пробыл всю ночь и смог вытащить из иного мира только смазливую девчонку вместо родной бабки с бриллиантами? Вига меня убьет!

Вот это новости. Я добралась до ближайшего стула - высокого, тоже причудливо украшенного резьбой, с гладким сиденьицем в тон софе.

— Зачем вы глупо шутите? Я понимаю, город к девятому мая готовится и вы тоже задействованы в праздновании Дня Победы, но зачем же так уж входить в роль, не пойму.

— Какой еще День Победы? Кто… кого победил? - испуганно прошипел он.

На дяденьку Стефана было жалко смотреть. Он вдруг съежился и подкрался ко мне, встал на колени у моего стула и горячо зашептал, то и дело облизывая тонкие бесцветные губы. Очень на снулую рыбу походил.

— Пани Ася, вы сказали год своего рождения точно? Вы что… оттуда… из того, что будет потом…. после нас? Пани… вы из будущего?

Да-а-а уж! Гостьей из будущего меня еще никто не называл, а фильм «Назад в будущее» я смотрела с большим интересом. Только сама бы ни за что не хотела оказаться на месте героев, не тянет меня в трагическое прошлое родной страны. Одно дело сопереживать персонажам, а другое самой под пулями ползать да кидать бутылки с горючей смесью во вражеские танки.

Я по жизни большая трусиха. Я нашу директрису боюсь до сих пор, у нее прозвище в школе - «гренадерша» и соответствующая внешность: рост метр восемьдесят, необъятный бюст и усики на суровом лице.

Но у моих ног сейчас стоит на коленях странный дядька и ждет, что я ему скажу про войну, которую в моей стране называют Великой Отечественной. Ладно, попробую подыграть. И начинаю говорить тоном церковного батюшки нараспев, а вдруг рассмешу Стефана и он перестанет дурака из себя корчить:

— Девятого мая вся Россия и весь русский мир празднует победу над немецко-фашистской Германией и освобождение нашей страны от захватчиков.

Глаза Барановского чуть не выкатились из орбит, рот сам собой открылся.

«Мало тебе, могу и добавить...»

— Доблестные солдаты Красной Армии сломали хребет гитлеровской армаде… «Вставай страна огромная, вставай на смертный бой!»

И тут же мне зажали рот длинной мосластой ладонью.

— Пани, больше ни слова, умоляю, пани, пощадите меня!

Все ясно! Каким-то чудом я оказалась на территории польского посольства или еще где-то там, где не любят россиян, имея свой особенный взгляд на события Второй Мировой, кругом поляки и мой победный настрой им не понравится. Барановский прав - надо уходить.

Вот только один маленький вопросик.

— Скажите, Стефан, простите, я не знаю вашего отчества, а где же мои документы? Сумка… папка…

Глазки горе - астролога воровато забегали по сторонам:

— Ничего не видел, ничего не знаю! Я вас-то в первый раз имею неудовольствие созерцать.

И еще что-то пробормотал шепотом, вроде «пся крев…», я же не понимаю по-польски.

Может, в школе остались мои бумаги, Светлана Павловна все прибрала? Хотелось бы мне в это верить.

А между тем пан Барановский шустренько поднялся с пола и, схватив под мышку увесистый чемоданчик, юркнул в двустворчатые двери, которые вели из «музейной» комнаты. Я, конечно, побежала следом, я ведь не знала, где тут выход, придется держаться нового знакомого, хотя он и ужасно странный.

Мы неслись как угорелые по длинному узкому коридору, который был едва освещен крохотными лампочками на стенах, потом спускались вниз по крутой и весьма неудобной лестнице. У меня создалось впечатление, что мы находимся в средневековом замке, только, что лично я здесь забыла?

И наконец мы попали в просторный высокий холл, залитый светом просыпающегося солнышка. Готическая обстановка, макет рыцаря в доспехах у входных дверей, оленьи головы над камином - чудненько! С удовольствием бы все здесь рассмотрела, жаль надо скорее бежать, пока не появились сердитые хозяева роскошного убранства.

— Неплохо устроились польские дипломаты! Стилизация интерьера под средневековую Европу, дорого и со вкусом.

Но когда мы вышли на улицу и Барановский велел мне садиться в свой маленький, почти что игрушечный автомобильчик, кажется, с логотипом "Пежо", я с восторгом выдала еще одну версию происходящего:

— Вы снимаете кино! Как же я не догадалась раньше, всегда мечтала побывать на настоящей киноплощадке, окунуться в съемочный процесс или хотя бы понаблюдать со стороны. Великолепная историческая реконструкция довоенного польского городка. А немцы у вас будут? А сцены боев планируете снимать?

Воспаленные глазки Барановского снова недобро блеснули, он процедил-прошипел сквозь зубы:

— В городе ступить некуда, не наткнувшись на немца - они все взяли в свои руки, уму не постижимо, что будет дальше! Я уже не знаю, кого мне больше бояться - мою Вигу или моего начальника Шульце. Они же не считают нас за людей, пани Ася, они открыто нас презирают!

— Кто?!

— Наши теперешние господа… Вы что же, до сих пор ничего так и не поняли? Мне вас жаль, пани Ася, но это не кино, не театр - вы попали в сорок первый год, и я понятия не имею, что мне теперь с вами делать!

У меня задрожали руки. Я сидела рядом со Стефаном в его крошечной медленной машинке и смотрела на дорогу, вдоль которой проплывали старые домики незнакомого, совершенно чужого города. А на самых высоких зданиях висели красно-бело-черные флаги со свастикой, много- много таких флагов - на каждой улице, куда бы не повернул наш автомобильчик. И мне говорят, что это не кино.

Потом мы сидели в кафе у выезда из городка, я так и не спросила его название, только поняла, что сама-то Познань находится рядом по соседству, и мы должны добраться до нее через час по хорошей дороге. Я пила напиток, отдаленно напоминающий кофе - гораздо более терпкий, чем тот растворимый, к которому привыкла дома. Меня постепенно охватывал леденящий ужас, и я грела холодные пальцы о горячую маленькую кружечку.

Сначала я не поверила, а потом долго умоляла Стефана отправить меня обратно и как можно скорее, я даже бормотала что-то про «эффект бабочки», о том, что ничего нельзя в истории менять и это ему так с рук не сойдет. Горе-астролог только жалобно морщил лоб и моргал слезящимися глазками.

— Благоприятный момент наступит только в августе, только при вхождении Луны в знак Тельца можно будет попытаться вас вернуть, а пока… ох, даже Збарский бессилен, хотя я начинаю подозревать, что он такой же шарлатан, как и я.

— И что же мне делать тут у вас целых два месяца? Записаться в партизаны? Дайте-ка адресок ближайшего освободительного подполья!

Ответ Барановского поразил меня своим холодным цинизмом:

— Про подполье я ничего не знаю, но вот до ближайшего гестапо точно могу проводить, русская пани Ася. Моя комендатура напротив, я каждый день вижу из окна, как в соседнее здание заводят людей и обратно выходят только люди в немецкой форме. Вам все ясно?

— А вы меня не запугивайте! Учтите, товарищ Стефан, вы теперь мой сообщник. Это вы меня сюда телепортировали, я о таком временном путешествии не просила. Если уж пропадать, так нам обоим, я вас покрывать не намерена, я вообще не причем, я-то знаю итог войны и могу расслабиться… наверно… чуть-чуть…

Я могу вам примерный ход событий по месяцам набросать, вплоть до освобождения Польши советскими войсками, хотя кое-кто из будущих ваших братьев-поляков это потом новой оккупацией назовет. Вопрос чрезвычайно сложный для потомков.

— Если хотите, чтобы я вам помогал, пани Ася, научитесь язык за зубами держать! Иначе головы лишитесь! И никакой я вам не товарищ - это слово нужно забыть. Расскажете… конечно, вы мне все расскажете, а я еще подумаю, как и кому мне эту информацию подороже продать. Вы теперь полностью зависите от меня, пани Ася, а потому нам бы лучше подружиться.

Барановский со скользкой улыбочкой погладил мою коленку под столиком. Вот же противная гадина! Я в долгу не осталась:

— А милейшая Вига не будет против нашей дружбы?

Романтический запал писаря-хироманта тотчас испарился. Мы официально пообщались и пришли к взаимовыгодному соглашению: я подробно рассказываю Стефану о будущем, которое мне известно, а Барановский помогает мне продержаться в этом печальном прошлом целых два с половиной месяца до наступления благоприятного дня, чтобы провести обряд, способный вернуть меня в двадцать первый век.

А какие у меня еще варианты? От мысли, что абсурдная ситуация со мной происходит наяву, опять начинала кружиться голова.

Барановский плотно позавтракал аккуратными бутербродиками с ветчиной, допил свой кофе и мы поехали дальше. Он планировал поселить меня у друга-портного, потому что ревнивая супруга ни за что не позволит мне остаться в доме писаря даже на правах прислуги.

О том, чтобы выдать меня за любимую племянницу, тоже не могло быть и речи. Вся родословная Стефана давно уже была под пристальным наблюдением Виги, да и мне не хотелось цапаться с ревнивой полькой сомнительной юности.

Других забот полно, вот, например, по словам Барановского мне нужны новые документы, а где же их взять, спрашивается? Без приличного здешнего паспорта меня еще чего доброго примут за шпионку, а так хотелось бы тихонечко отсидеться три месяца, не попадаясь никакому злу на глаза и так же тихо себе вернуться обратно, в родную школу, к детишкам.

— Бумаги я вам попробую оформить, есть кое-какие связи. Скажем, что у вас украли чемодан на вокзале, самое обычное дело. Имя можно ваше оставить, оно звучит вполне по-польски, а фамилию… Вороновская, пожалуй, будет лучше.

— А, может, сразу Воронцова? - не удержалась я от ехидства. - В честь вашей богатенькой бабушки!

— Жаль, что именно вы свалились на мою бедную голову, со своей-то старушкой я бы нашел о чем поговорить! Уж она бы мне поведала тайну своего клада, порадовала потомка. Хе-хех!

Мы проехали примерно половину дороги, по словам Стефана, как его машина вдруг зафырчала, заглохла и остановилась. Я не удивлена. Напротив, было любопытно, как эта картонная игрушка вообще продержалась так долго.

Стефан выбрался из тесного салона и полез под капот, а через некоторое время до меня донеслись громкие ругательные слова, смысл которых я даже начала понимать. Еще примерно десять минут он возился со своим «мустангом», а мне надоело сидеть и я тоже выбралась из салона, чтобы встать рядом, хотя бы для моральной поддержки.

А потом мой незадачливый собеседник вдруг заявил, что ничего не понимает в поломке и ему требуется компетентная помощь другого водителя. А для этого нужно всего-то, чтобы я помахала рукой проезжающей мимо машине. Она, конечно, сразу же остановится при виде столь милой пани, оказавшейся в беде и нам помогут завести чудо техники.

— Может, вы мне еще и вприсядку станцевать прикажете? - грустно съязвила я.

— Вряд ли вы на это способны в такой узкой юбке, - сально улыбнулся поляк.

Ах, ты старый…! Тянет выругаться. Успел уже все разглядеть, и блузочку мою белую и серую строгую юбку школьной учительницы.

— Сами тормозите помощников, я вам в служанки не нанималась!

А потом я увидела их… По дороге к нам приближалась большая машина вроде высокого длинного грузовика. За рулем находился человек в пилотке, а в кузове, держа между колен ружья, рядами сидели солдаты в куртках грязно-серого цвета. И все эти немецкие солдаты сейчас смотрели прямо на меня.

Покрываясь холодным липким потом, я нырнула обратно в автомобильчик Барановского, мне почему-то показалось, что сейчас машина остановится, меня схватят и поведут на расстрел. А если буду кричать им что-то про Нюрнбергский процесс вовсе дурочкой сочтут и еще поколотят перед смертью.

Я сжалась в комочек и только слышала, как затравленно бьется сердце, грозясь выпрыгнуть из груди да неистово стучат зубы. А тут еще горе-маг рядом суетится.

— Пани Ася! Вам плохо? Пани Ася, что с вами? Уже скажите что-нибудь внятное!

Барановский раздраженно тряс меня за плечо и сквозь зубы шипел новые ругательства, которые я уже совсем не воспринимала. С трудом разлепив мигом пересохшие губы я только пробормотала невнятно:

— Пожалуйста, верните меня домой, я их боюсь, я тут не хочу оставаться.

Мне кажется лишь в тот момент, когда я в реальности увидела людей в немецкой форме, то окончательно поняла, насколько же я «попала» и мне стало очень-очень страшно.

В голове моментально пронеслись кадры из всех виденных- перевиденных фильмов о Великой Отечественной Войне, эпизоды из множества прочитанных книг о немыслимых зверствах фашистов. И вот теперь я в самом эпицентре этого сурового времени, хотя…

Какой там эпицентр, на СССР они нападут еще только через месяц, Барановский сказал, что сегодня тут двадцать второе мая, а значит впереди четыре года войны и множество жертв.

Меня трясло, у меня никак не укладывалось в голове, что теперь именно я должна делать - куда-то бежать, кого-то предупреждать… Могу я что-либо изменить? Как мне отменить ужасную войну? Вот этот вопрос немилосердно сверлил мозг, вызывая панику и отчаяние.

А чертов астролог, будь он неладен, орет что-то в ухо, а я ничего не могу разобрать, я его даже почти не вижу из-за слез. Стефан сел рядом со мной и наконец замолчал. А я размазала по опухшему лицу слезы и тихо спросила:

— Как нам быстрее попасть в город? Неужели будем тут до ночи сидеть, а дальше что? Почему же вы сами не помашете рукой и не остановите сердобольного соотечественника?

Поляк обреченно пожал плечами.

— Бесполезно… Никто не остановится, чтобы подсобить жалкому маленькому писарю на его развалюхе.

Меня вдруг охватила отчаянная злость.

— У вас тут нормальные люди вообще перевелись?

— Все боятся, пани, а здесь, на дороге чаще всего встречаются немецкие машины.

Он вдруг с надеждой заглянул мне в глаза:

— Милая пани Ася! Просто выйдите и встаньте рядом, кто-нибудь непременно захочет помочь миловидной девушке вроде вас.

Вскоре я осознала, что дальше сидеть с ним рядом уже не могу, невыносимо противно слышать его писклявый жалостливый голос - я решительно молча выбралась из "Пежо" и обратилась к Барановскому с единственной просьбой:

— Одолжите мне ваш пиджачок, что-то я озябла!

— Но сам-то я как же, пани… Имея очень хрупкое здоровье, должен блюсти порядок в одежде и режиме.

— Теперь понимаю, за что вас ваша Вига третирует, вы жуткий зануда!

Стефан с кислой физиономией передал мне свой узенький пиджак, и я с возмущением обнаружила, что на астрологе был одет еще и шерстяной пуловер с треугольным вырезом, а внизу присутствовала рубашка со стоячим канцелярским воротничком. Я разглядела даже кусочек массивной золотой цепочки.

«А я тут мерзну!»

Закутавшись в мягкий светло-коричневый пиджак, я прислонилась к машине Барановского. Вид у меня был, наверно, пугающий - волосы растрепанные, лицо красное от недавних рыданий. Я хмуро смотрела в землю перед собой и пыталась не представлять, кто сейчас едет в нашу сторону.

А гул мотора раздавался все ближе… в-в-в-вжухх! Глянцево-черное авто со свистом проскочило мимо, и я выдохнула с превеликим облегчением.

И даже нашла в себе силы с улыбкой глянуть на приунывшего писаря, снова скорчившегося над капотом своего "драндулета". Наверно, я так и не убрала улыбку с лица, когда рядом остановился длинный черный лимузин, ехавший следом за промелькнувшей машиной.

А там за морями,
За синей чертою
Жил парень отважный
С открытой душою.
Мечтал он о море,
О странствиях дальних,
Мечтал о походах
В далекие страны...

С самого утра у лейтенанта Грау было отвратительное настроение. Впрочем, как и последние полгода. Он просыпался рано и долго пытался понять, зачем ему нужно вставать и куда-то идти. У него не раз уже возникала мысль полоснуть себе лезвием по запястью и прекратить тот кошмар, что сводил с ума день за днем. Он бы непременно так и сделал, если бы не один вопрос.

Отто хотел дождаться, хотел дожить до того дня, когда все, наконец, встанет на свои места и будет окончательно ясно, что ничего нельзя изменить. И еще оставалась надежда, сладкая, потаенная мечта, что на сей раз все будет иначе. Иначе, зачем он здесь?

Хотя пока все складывается неплохо, отец о нем похлопотал, и Отто второй месяц служит при генерале Вальтере фон Гроссе, а точнее, при его девятилетнем сыне Франце. У мальчика серьезная болезнь, он не может ходить. А недавно в семье генерала произошли новые неприятности, - Вальтер окончательно расстался с супругой и забрал сына к себе.

Кажется, Эмма фон Гросс не особенно и жалела о сыне, прикованном к инвалидному креслу - у этой красивой фрау был в самом разгаре роман с известным во всей Европе режиссером, что и послужило поводом для развода с Вальтером. К тому же с генералом Вермахта не особенно поспоришь даже подающей надежды актрисе - в итоге мальчик стал жить с отцом.

Правда, Отто немного удивляло, что фон Гросс так легко отпустил жену в свободное плавание, но кто он сам такой, чтобы обсуждать решения руководства - всего лишь обер-лейтенант двадцати восьми лет, хватает и собственных проблем.

Например, тот же Франц… С самого начала беспомощный мальчишка жутко раздражал Отто, хотя надо признать, сын генерала никогда ни на что не жаловался, даже изнуряющие процедуры массажа терпел со слезами, стиснув зубы, не издавая ни стона, ни крика.

Хорошо еще, что никаких воспитательных мероприятий проводить не требовалось - для этого были наняты отдельные учителя, а в задачи Отто входило лишь доставлять мальчика в машину, переносить из комнаты в комнату там, где было неудобно проехать специальному инвалидному креслу. Поначалу эта не слишком почетная роль камердинера при маленьком калеке тоже вызывала внутренний протест Отто, но за пару недель он вполне смирился.

А ведь не о такой жизни, не о такой карьере он прежде мечтал. Когда-то любимым занятием Отто было чтение отцовских книг из огромной библиотеки, что собиралась несколькими поколениями Грау. Отто всегда интересовало, почему в их фамилии не было приставки «фон», ему так бы хотелось гордится родовитыми предками - баронами, что владели раньше огромными землями и множеством раболепных слуг.

Книги Вальтера Скотта с раннего детства пленили живое воображение пытливого мальчика. С самого детства Отто воображал себя Доблестным Рыцарем, что непременно побеждает на многочисленных турнирах под восхищенные возгласы Прекрасных Дам.

Подвиги Зигфрида и Тристана, победы над чудовищными Драконами, путешествия к новым, неизведанным островам, долгие военные походы и покорение новых стран. А потом еще Фенимор Купер и Карл Фридрих Май "Книги о Виннету".

Отто и его друзья увлеклись игрой в "краснокожих" и "бледнолицых", строили вигвамы и пироги во дворе своего дома, выбирали вождя. Отто с большим удовольствием частенько играл главную роль, становился грозным, но в то же время справедливым лидером, способным повести за собой отряд единомышленников в военный поход.

"Мы - белокурые бестии, потомки викингов, правнуки суровых тевтонов.

Мы грозили Риму и победим дряхлеющую Европу.

Я видел себя Зигфридом, побеждающим дракона, а потом мне сказали, что дракон - это 

еврейско-большевистское государство на востоке. 

Nach Osten!"

Когда Грау впервые услышал идею о сверхчеловеке Ницше, то мгновенно понял, что именно он сможет воплотить в жизнь грезы старого философа. Долой цепи предрассудков, долой жалость к слабейшим, прочь всякая зависимость! На своем собственном примере храбрый Отто всем докажет «арийский приоритет» любимого фюрера.

И вообще в Гитлерюгенде Грау нравилось ходить в походы, плавать на лодках по Рейну, учиться ориентироваться на местности (сооружать примитивный компас, следить за мхом на деревьях) и выживать в дикой природе, изучать азбуку Морзе, флажковую сигнализацию, и много других интересных вещей.

А потом… потом случилось нечто такое, что разом перевернуло все его представление о себе и своем месте в мире, да и о мире вообще. И теперь офицер вермахта Грау пытался хоть как-то собрать себя воедино и выжить, просто наблюдая со стороны, потому что вмешиваться и кому-то доказывать уже не хотелось.

Для этого он уже слишком много знал.

Я смотрела, как из блестящей, будто лакированной машины вылезает человек в военной форме оливкового цвета и медленно направляется ко мне. Перед лицом все поплыло, но я заставила себя сконцентрироваться на блекло-золотых пуговицах френча, а потом подняла глаза на черный воротничок, украшенный желтыми пальмовыми веточками по красному полю петлиц.

На вид мужчине около сорока пяти лет, даже больше, он казался выше меня ростом, хорошо сложен. Внешность у него как у характерного актера из современных фильмов на тему Великой Отечественной войны, такие часто стали снимать в последнее время, не все одинаково хороши.

Так вот, немец, остановившийся напротив меня, выглядел очень похоже на актера, который по сценарию должен играть бравого главнокомандующего вражеских войск. Но я сейчас не на кинопробах. Сейчас все взаправду.

— У фройляйн какие-то неприятности? Ваша машина сломалась?

Язык к гортани прилип, я от удивления не могла даже слова вымолвить, потому что этот человек обратился ко мне по-русски. Иначе, как я понимаю его речь. Он догадался, кто я?

По счастью неловкую паузу заполнили причитания Барановского:

— Герр офицер, у нашей «малышки», кажется, перегрелся мотор, но мы ни в коем случае не хотим вас задерживать, я думаю, нам поможет тот, кто не так спешит.

— Вы направляетесь в Познань?

Вопрос был явно адресован мне, и я утвердительно мотнула головой, продолжая глядеть на немца, словно кролик на удава. Хотя чего, собственно, я должна бояться, за моей спиной поколения тех, кто в Берлине праздновал Победу, правда, «герр офицер» пока об этом не знает. Надо уже взять себя в руки и держаться естественно.

На вытянутом загорелом лице мужчины промелькнула гримаса недовольства, он, кажется, не привык, чтобы на его вопросы отвечали жестами. Теперь тон его разговора был уже не так любезен, как при первом вопросе, и немец заговорил жесткими рубленым фразами:

— Мы тоже спешим в Познань, я предлагаю вам отправиться с нами! Мой сын недавно потерял мать и очень скучает, да еще эта утомительная дорога, полагаю, ваше присутствие благотворно бы повлияло на мальчика. К тому же, он серьезно болен и страдает нервным расстройством.

После упоминания о больном ребенке я невольно попыталась заглянуть за плечо офицера, да и он сам развернулся, указывая на свое представительское авто. А там, уткнувшись лбом в стекло, сидел бледный мальчишка с взъерошенными светлыми волосами - на его худеньком личике была написана такая грусть и одновременная надежда, что у меня дрогнуло сердце.

Присутствие в машине ребенка меня почему-то немедленно успокоило. Я перевела взгляд на немца и твердо ответила:

— Простите, но я должна остаться со своим спутником, я впервые еду в Познань и никого там не знаю, нам нельзя разлучаться. Мне жаль… я бы с удовольствием пообщалась с вашим сыном в другое время. Я работала в школе... раньше.

Уж не знаю, зачем я сказала ему про школу. Немец пару секунд словно раздумывал о чем-то, поглядывая на Барановского, а потом бросил взгляд на машину сопровождения, остановившейся сразу после лимузина.

«Наверно, большой начальник, раз у него такой солидный кортеж...»

Из второй машины тут же выскочил юркий солдатик и, подбежав к офицеру, вытянулся по струнке, ловя каждое слово начальника.

— Фриц, посмотри, что у них с мотором! Поможешь и пусть едет за нами.

Не успела я немного расслабиться, как немец достал из нагрудного кармана крохотную записную книжечку и карандаш, а после чего обратился к Барановскому:

— Ваш адрес в Познани! Я доставлю фройляйн, куда ей требуется.

— Нет, не нужно… не нужно, - пролепетала я в крайнем волнении.

Но Барановский уже торопливо диктовал улицу и дом, а я смотрела на него с нескрываемой ненавистью - «никак решил сбыть меня с рук, сволочь ты этакая...».

А вслух же сказала так:

— Только не надейтесь от меня избавиться, пан Стефан! Я вас из под земли достану, вы мне нужны как воздух. Еще передайте привет пани Виге. Мечтаю с ней познакомиться.

Я решительно свела на груди полы пиджачка, который выпросила у астролога, и пошла к лимузину, а точнее к мальчику, - он как раз уже отодвинулся дальше на сиденье, предлагая мне место рядом с собой.

Усаживаясь в машину, я увидела, что позади ребенка находился еще один белобрысый немец, гораздо моложе первого и явно ниже по чину. Он бросил на меня равнодушный взгляд холодных голубых глаз и отвернулся к своему окну. Но какое мне до него дело, я приветливо улыбнулась мальчику:

— Гуттен таг, киндер! - это, пожалуй, было все, что я могла быстро вспомнить из немецкой разговорной речи. Жаль, не очень прилежно учила в школе иностранные языки, похоже, у меня вообще нет к ним склонности.

Личико ребенка тут же осветилось улыбкой и он ответил мне на чистейшем русском:

— Здравствуйте, меня зовут Франц, могу я узнать ваше имя?

— Я - Ася… А… как вы поняли, что я русская?

После этих слов Блондин, сидевший по другую сторону от мальчика, вдруг резко повернулся ко мне и пронзил ненавидящим взглядом. А мужчина постарше - тот, который велел мне ехать с ними и сидевший теперь рядом с водителем, тоже обернулся в мою сторону и спросил:

— А вы, оказывается, русская? Я думал - полька… У вас странный выговор, кстати, откуда вы так хорошо знаете немецкий?

— Знаю немецкий?

Я ничего не могла понять - на каком языке мы сейчас разговариваем, почему я их понимаю, ведь мне явно слышится русская речь. Или все дело в телепортации? Таинственные силы, перебросившие сюда по прихоти горе-астролога, мне уже и «переговорник» успели в голову встроить, чтобы было общаться легче с призраками в немецкой форме.

А кто же они еще - эти люди рядом? Как их иначе назвать… Их ведь по сути уже давно нет.

— Вы хорошо себя чувствуете, фройляйн? Вы очень бледны, может, остановить машину?

Очевидно одно - призраки умеют разговаривать, и я их понимаю. А еще я очень хочу пить, потому что от кофе, которым меня угостил Барановский, во рту словно выжженная солнцем пустыня. А значит, все происходящее со мной более чем реально и надо как-то приспосабливаться к ситуации, если хочу продержаться здесь четыре месяца или сколько там наобещал этот псевдомаг.

— Да... простите, я очень устала, меня тоже утомила дорога. Я учила немецкий в школе, у нас была чудесная учительница Эмма Александровна.

И я сейчас говорила чистейшую правду. Но как же я могла предугадать реакцию Франца на мои слова…

— Мою мамочку тоже зовут Эмма, но она меня бросила, потому что я калека, и мы теперь никогда не увидимся. Мне очень жаль, но я ведь мужчина, я должен уметь терпеть любую боль.

— Терпеть любую боль вовсе не обязательно, Франц. Иногда от нее можно попытаться избавиться. Ну, хотя бы что-то для этого сделать. Ты вырастешь, станешь большим и сильным, встретишь свою маму и она заплачет от радости, увидев тебя. Я уверена, что твоя мама не хотела и сейчас с тобой расставаться, просто так было нужно… на какое-то время.

— Вы не могли бы найти другую тему для беседы, фройляйн… как вы сказали ваше имя - Ася? Странное… вы, правда, русская? И давно вы живете в Польше? - перебил меня начальственный немец.

Ого! Кажется, начался допрос.

— Я здесь всего несколько дней, я сбежала из России потому что… потому что, я категорически не разделяю убеждения партии и руководства страны по ряду важнейших вопросов.

Я выпалила эти слова и притихла, рассматривая стриженый затылок немца впереди меня, а также краем глаза замечая, как отчего-то бесится рядом Блондин. Вот он точно был какой-то странный, хотя его лицо мне почему-то показалось смутно знакомым. Он тоже напоминал одного актера из старого советского кино... кого же... кого...

Не поворачиваясь ко мне, старший офицер уточнил:

— В каких же именно вопросах вы не согласны со Сталиным?

Я чуть было не рассмеялась, услышав сейчас это имя… Может, я участвую в дурацком розыгрыше, может, бывший мой муженек решил меня таким образом наказать, подослал актеров? Почему-то вся моя робость моментально испарилась, и я начала отвечать с наигранной веселостью и даже дерзостью:

— Понимаете, я считаю, что человек - это творение Божье, а не от обезьяны произошел.

— Вам не разрешалось верить в Бога? - немец впереди задавал все новые вопросы, даже не поворачиваясь ко мне.

И я начала вдохновенно врать, сочиняя свою легенду:

— Я была учителем в обычной школе и однажды рассказала детям об Иисусе Христе, меня попросили уволиться и потом я поняла, что мне уже не дадут работать с детьми. А я деток очень люблю и не могу себе другого занятия представить… на лесозаготовки мне как-то не хочется совсем.

— В каком городе вы жили?

Ох, я даже ничего не успею придумать, придется правду сказать.

— Я из Сибири, маленький провинциальный городок под названием Тюмень, туда еще в царские времена на каторгу ссылали.

К моему удивлению, офицер тихо рассмеялся:

— О! Знаю - восстание декабристов. И даже друзья Пушкина в этом участвовали…

"Какой же ты у нас осведомленный! Начитанный..."

— Вы, наверно, и сами в России бывали?

И тут он повернулся:

— В России? Почему вы все время говорите - в России?

Надо было отвечать быстро и убедительно.

— Я люблю именно так называть свою страну, понимаете, мои родители всегда с восхищением вспоминали царские времена и не приветствовали приход к власти большевиков. Я… я из старинного дворянского рода Воронцовых.

Блондин буркнул что-то маловразумительное и снова с ненавистью уставился на меня, а, собственно, почему он так злится? Что я ему сделала? Псих!

И тут Франц поманил меня к себе пальчиком, а когда я наклонилась к нему поближе, вдруг прошептал в самое ухо:

— Вы, пожалуйста, его не бойтесь, Отто всегда такой, он часто не в духе. По -настоящему он хороший... он мне даже кораблик сделал... а еще я очень хочу пить.

"Хороший - как же. Где-то очень-очень глубоко" А мне-то какое дело до дерганного Отто?

— Я тоже пить хочу, - шепотом сообщила я мальчику и уже громко спросила:

— Извините, у вас есть вода для ребенка?

Офицер на переднем сиденье резко повернулся и вопросительно посмотрел на Блондина, а тот смерил меня недовольным взглядом, отвечая, что никакой воды у него нет и в случае необходимости можно сделать остановку у ближайшего кафе.

— Вообще-то в дорогу с ребенком нужно всегда воду брать! - строго заметила я, но Франц меня перебил:

— Я уже не ребенок, мне почти девять лет.

«Ох, ты, Господи! Да они же его совсем затиранили, даже не позволяют считать себя маленьким. Еще и от матери отобрали и сам образ матери обгадили, ну, точно, сверхчеловека готовят...»

— Потерпи, Франц! Вырастешь истинным спартанцем, закаленным в трудностях, ты же слышал о подвиге царя Леонида и его трехсот воинов?

— Слышал, конечно, - мальчик понурился, - только меня бы в Древней Спарте уже давно сбросили со скалы… я ни на что не годен...

— Нет никакой необходимости терпеть жажду. Мы сейчас сделаем остановку. Ты ведь сегодня даже от завтрака отказался, Франц? - не то спросил, не то утвердил старший офицер.

— Я не голоден.

В голосе немца звучало нескрываемое раздражение, а меня охватила злость, как будто ребенок виноват, что хочет пить, а никто не позаботился о воде. Притом, у мальчика серьезные проблемы с самооценкой, они что не видят? Этот нарядный... постарше...

Он же ему вроде отец?

День начался как один из многих дней скучной вереницы последних недель. Генерала переводили в Познань, и Штраубе уже подготовил дом, где фон Гросс должен будет разместиться вместе с сыном, и естественно, с ними поедет Отто, раз уж его служба теперь заключается в присмотре над худеньким замкнутым мальчишкой, которому повезло родиться сыном генерала.

И все бы прошло как обычно - ранний подъем, механическое выполнение привычной гимнастики и обливание ледяной водой, потом приезд в Познань, а там будут все те же по часам расписанные дни - режим лейтенанта Грау целиком зависел от лечебных процедур и занятий Франца.

Но через полчаса езды по ровной дороге обычно молчаливый ребенок вдруг дернулся к окну и душераздирающе закричал - "Мама!", указывая на женщину, стоявшую с опущенной головой возле маленького черного автомобиля. Вальтер фон Гросс велел шоферу съехать к обочине и остановить генеральский лимузин.

Отто

Нет, это просто немыслимо! Нужно было всего лишь прикрикнуть на щенка, а не останавливаться возле придорожной девки! Что за блажь возникла у Вальтера? Подумаешь, немного напомнила его блудливую сучку...

Эмма фон Гросс хотя бы красавица, а уж это чучело, что генерал затащил в машину... У меня просто нет слов! Потом оказалось, что девица еще и русская. Я убил бы ее на месте. Ненавижу русских! Я готов убивать их голыми руками за все, что они с нами сделали. За все, что они сделали со мной...

Donnerwetter!

Уж конечно девица начала лебезить перед козявкой Францем, не иначе захотела произвести впечатление на его высокопоставленного папочку, еще пыталась учить меня тому, как надо обращаться с детьми. А потом щенок захотел пить и нам пришлось остановиться.

Русская не отходила ни на шаг, она начала рассказывать Францу какие-то дурацкие сказочки про корабль с алыми парусами и капитана, который должен приплыть за девицей и увезти ее в лучший мир. Конечно, девкам нравятся капитаны - неважно, русские они, немки или француженки.

А еще она поведала нам историю о несчастном детстве Снежной Королевы, а Франц слушал, раскрыв рот, потому что ему вдруг стало понятно, отчего Королева такая холодная и бессердечная. Русская даже пыталась чего-то нам спеть, вроде: "Отпусти и забудь, что прошло - не вернуть..."

Хотел бы я забыть все, что со мной случилось, но ведь это и каленым железом не вытравишь, даже если содрать с меня кожу живьем... я буду все знать и помнить - эту боль невозможно забыть.

Я внимательно следил за реакцией Вальтера, кажется, русская ему приглянулась, тем более, что Франц уже от нее без ума. Вальтер смотрел на нее, как смотрят на свое, я уже хорошо изучил генерала, чего доброго еще потащит за собой и нам придется жить в одном доме.

Нет, нет, я точно не выдержу. Я ее задушу, и пусть Вальтер делает со мной что хочет. Я не потерплю ее рядом, я захочу ее уничтожить - смазливую дрянь, что сейчас обхаживает моего мальчишку. Я уверен, что русские должны исчезнуть как вид, и я приложу к этому все усилия, на этот раз точно не промахнусь.

Как же она меня бесит!

Мой Бог, лучше я уйду и буду курить, чтобы не броситься на нее прямо сейчас.