Возвращайся, сделав круг — 2

— Она выживет?

— Не знаю, господин. 

— Рана настолько серьёзна?

— Да, но дело не только в этом. 

— Сомневаешься в своём умении врачевателя?

— Нет. Но с девушкой что-то произошло, её дух блуждает во тьме. Вывести его к свету под силу только ей.

— Ещё один заблудший дух! Может, составит тебе компанию?

— Разве прилично шутить о таких вещах, Кэцеро-сама…

Голоса звучали в пустоте снова и снова. Иногда надолго замолкали, но неизменно возвращались. Хорошо бы они замолчали насовсем и не тревожили блаженной тишины… 

— Ещё жива?

— Как видишь, господин.

— Почему она до сих пор не пришла в себя? Уже столько дней!

— Я делаю, всё, что в моих силах… Нет, господин!

— Всё равно ведь ничего не чувствует…

— Тем не менее не следует её тревожить. У тебя слишком неумелые руки.

— Она должна наконец очнуться! Хочу знать, что связывает её с…

Не могу слышать это имя. Воспоминание о его обладателе слишком болезненно. 

— Ты видел, господин? 

— Что?

— Мне показалось… Нет, я уверен, её веки дрогнули, когда ты произнёс имя…

Только не это… Не хочу его слышать, не хочу! Они должны замолчать! Оба… 

— Наберись терпения, Кэцеро-сама. Думаю, девушка скоро очнётся. 

Неразборчивое ворчание и тишина. Наконец-то… Но покой почему-то не наступил. Наоборот, тьма принесла с собой образы один красочнее другого. Они кружились вокруг, дробились на фрагменты и вновь сливались воедино. Куда же подевалось небытие? Разве из него возвращаются?***

— Какой хорошенький! — умиляется Цумуги.

Конечно, она имеет в виду Камикадзе.

— Кажется, он голодный. Смотри, как облизывает тебе щёку! 

По коже в самом деле скользнуло что-то влажное. 

— Когда ты кормила его в последний раз? 

Действительно, когда? Бедный зверёк, наверное, умирает от голода!

— Камикадзе! — вскрикиваю я.

Подскакиваю на футоне… и растерянно хлопаю глазами. Всего лишь дурацкий сон... Откуда здесь здесь взяться Цумуги? Я ведь всё ещё в этом треклятом мире… И ни "подскочить", ни закричать никак не могла — тело будто сделано из воздуха, совсем его не ощущаю. Но я на самом деле лежу на футоне в небольшой устланной светлыми татами комнате, а на грудь на самом деле вспрыгивает Камикадзе…

— Малыш…

Неужели это — мой голос? Камаитати тихонько взвизгнул. Хотела его погладить, но рука не слушалась.

— Пока тебе лучше не шевелиться, одзё-сан.

Будь у меня силы, наверное бы испугалась. Голос — совершенно незнакомый. Хотя нет, я его уже слышала — пока витала в небытии. Но кому он принадлежит и… где я? Говоривший явно находился за моей спиной. Чтобы его увидеть, нужно запрокинуть голову, а сделать это я не в состоянии.

— Ничего не бойся, одзё-сан. Ты была ранена и долго оставалась в беспамятстве. Но здесь, в моём монастыре, ты в безопасности.

Невидимый собеседник будто прочитал мои мысли, но... почему я в монастыре?!

— Я — Нобу. Мой господин отдал тебя на моё попечение.

Самое странное, Камикадзе вёл себя миролюбиво и даже не повернулся в сторону чужака, который наконец приблизился и расположился рядом, подогнув под себя ноги. Мужчина средних лет в одежде буддийского монаха. Спокойный взгляд, впалые щёки, голова без единого волоска... Он осторожно приложил ладонь к моему левому боку.

— Больно?

Я поморщилась.

— Не беспокойся, худшее уже позади. Как твоё имя?

Я молча отвернулась. Не хочу произносить их вслух — ни одно из моих имён. Оба напоминают о том, о чём лучше забыть.

— Хорошо. Ты, наверное, голодна. До вечера лучше воздержаться от приёма пищи. Но можно выпить воды. Я сейчас принесу.

Он поднялся на ноги.

— Камикадзе… — какой же умирающий у меня голос, даже попытка прочистить горло ничего не дала. — Он… любит яйца…

— Говоришь о камаитати? — улыбнулся монах. — Когда господин принёс тебя, зверёк увязался следом, его никак не удавалось отогнать. Мы не сразу поняли, что он пытается защитить тебя. Так его зовут Камикадзе? Мы заботимся и о нём.

— Спасибо…

Кивнув, он направился к сдвижной двери. А Камикадзе, немного потоптавшись по моей груди, свернулся калачиком, широко зевнул и закрыл глаза. Я тоже начала задрёмывать, когда створка двери раздвинулась, пропустив внутрь монаха с небольшой глиняной посудиной в руках. Как же ужасно чувствовать себя настолько беспомощной… Ему пришлось поддерживать мне голову, пока я пила… Видя моё смущение, монах ободряюще улыбнулся.

— Силы вернутся, одзё-сан. А теперь отдохни. Я приду снова перед закатом.

Добрый монах оказался прав: мои силы постепенно возвращались. Через какое-то время я смогла самостоятельно есть, вставать и даже выбираться наружу. Храм располагался на возвышенности. Со всех сторон его окружал лес, а строения казались запустелыми. Я в самом деле не видела никого, кроме Нобу-сан, заглядывавшего ко мне ежедневно утром, днём и перед закатом. Но, несмотря на частые визиты, за всё время мы обменялись, может, дюжиной слов. Поначалу монах пытался разговорить меня, но я отделывалась односложными ответами, и в конце концов он оставил попытки. Не знаю, сколько дней прошло с момента моего "пробуждения". Пять? Неделя? Силы восстанавливались, но я словно находилась в психологической коме. Не поинтересовалась ни об упомянутом монахом "господине", ни о его планах относительно меня. Просто мне не было до этого дела. День за днём выбиралась в одичалый внутренний двор монастыря, играла с Камикадзе или просто сидела под исполинской покрытой мхом криптомерией, глядя в никуда и не думая ни о чём. 

Но однажды идиллия безмолвия была нарушена.

Криптомерия — вечнозелёное дерево семейства Кипарисовые, считается национальным деревом Японии. В пределах святилищ и буддийских храмов часто растут гигантские криптомерии.

Я только расположилась под криптомерией, как вдруг Камикадзе взъерошил шёрстку и задрал мордочку, принюхиваясь. Я лениво почесала его за ушком и даже не моргнула, когда ветви дерева-великана затрещали, и на землю рядом со мной спрыгнула гибкая фигура. Камаитати, по своему обыкновению, зашипел и бросился на присевшего напротив чужака, но тот оказался проворнее. Мгновение — и зверёк, яростно вереща, задёргался, пытаясь вырваться из обхватившей его когтистой руки. И во мне что-то щёлкнуло... Перед глазами мелькнула похожая сцена: полузадушенный камаитати, беспомощно извивающийся в руке безжалостного ёкая… С диким воплем — куда только подевалось многодневное оцепенение? — я вцепилась в косматую шевелюру пришельца. Видимо, он настолько не ожидал нападения с моей стороны, что, несмотря на быстроту рефлексов, не успел этому помешать. Но уже в следующее мгновение Камикадзе с визгом вырвался на свободу, а железные пальцы стиснули мои запястья. Я попыталась впиться в пальцы зубами, но их обладатель хорошенько меня встряхнул.

— Ты что, спятила?

Камаитати между тем описал в воздухе круг и как ни в чём не бывало спикировал на голову чужака, причём, тот даже не поморщился. А я так и замерла с приоткрытым ртом.

— Успокоилась? Можно отпускать?

Теперь узнала и этот голос — собеседник монаха, желавший, чтобы я поскорее пришла в себя. Очевидно, это и есть "господин", принёсший меня в храм. Не произнося ни слова, я таращилась на него. Парень приблизительно моего возраста, встрёпанная шевелюра, падающая на спину и закрывающая один глаз. "Открытый" глаз угольно-чёрного цвета со смешанным выражением раздражения и любопытства уставился на меня. В моём сознании забрезжило смутное узнавание. Именно это лицо склонилось надо мной за мгновение до того, как я погрузилась в небытие. Получается, он разогнал одноноздревых уродов, собиравшихся меня сожрать?

— Господин! Добро пожаловать.

В нескольких шагах от нас стоял монах. Как ему удаётся подкрадываться так бесшумно? Никогда не слышу его шагов…

— Вижу, ты уже поздоровался с нашей гостьей.

— Поздоровался, как же! — одним движением парень оказался на ногах, настолько ловко, что Камикадзе, по-прежнему торчавший на его голове, даже не покачнулся. — Набросилась на меня, как одержимая! Стоило нестись в такую даль, чтобы пообщаться с сумасшедшей!

Не сразу поняла, что он имеет в виду меня.

— Я — сумасшедшая? Ты едва не придушил Камикадзе! 

— Какого ещё Камикадзе? А, этого? 

Резко качнув головой, парень стряхнул пискнувшего камаитати и, подхватив его на лету, бросил мне. Камикадзе возмущённо заверещал, а я даже подскочила, чтобы успеть его поймать.  

— Ты в своём уме?!

— Ему это нравится, мы часто так развлекаемся. А если бы хотел его придушить, ты со своей силой муравья меня бы точно не остановила.

— Психопат! — сквозь зубы процедила я, прижимая Камикадзе к груди.

Зверёк в самом деле не казался раздражённым. В отличие от меня. Грубость вновь прибывшего была отталкивающей. Как и вся его манера поведения. В гибких порывистых движениях было больше от хищного зверя, чем от человека. И, хотя лицо было вполне человеческим, чуть удлинённые клыки, заострённые уши и когти на пальцах выдавали не-человеческое происхождение. И этому… существу я обязана спасением своей жизни… Окинув меня оценивающим взглядом, он почесал за ухом. 

— Ты неплохо постарался, Нобу-сан. Я был уверен, она — не жилец. Так как её зовут?

— Какого дьявола? — взорвалась я. — Вдруг ослеп и не видишь — я стою прямо перед тобой!

Под давлением жгучей неприязни владевшая мной апатия отступила. За последние несколько минут я произнесла больше слов, чем за последние несколько дней. Тип недоумевающе покосился на монаха, будто просил разъяснить причину моей вспышки. Но Нобу-сан только улыбался. 

— Ну и как тебя зовут? — теперь вопрос предназначался мне.

— Аим… Мом… то есть… — я запнулась. 

Старательно подавляемые воспоминания зашевелились, точно кобры, готовые раскрыть свои капюшоны.

— Аимом?

— Аими! — взяла я себя в руки. — Для друзей — Момо. Но второе тебе точно не грозит!

— Вообще-то, мне нет дела до твоего имени, — пожал он плечами. — И можешь не благодарить за то, что спас тебя от óни. Хочу лишь знать, какая связь между тобой и моим братцем.

— Кем? — не поняла я. 

— Иошинори, кем ещё!

Я чуть не выронила Камикадзе. Просто стояла и смотрела на него округлившимися, как у лемура, глазами. 

— Ну? — он нетерпеливо дёрнул рукавом кимоно. — Расскажешь — и мы в рассчёте, можешь идти, куда хочешь.

— Иоши… нори… сама — твой брат? — наконец выдавила я.

Удивление было настолько велико, что произнесение этого имени вслух даже не причинило боли. Тип неприязненно поморщился и, передразнивая, буркнул:

— "Иошинори-сама"… Напыщенный гордец!

Справившись с первым шоком, я прошлась по стоявшему передо мной более осмысленным взглядом. Только сейчас обратила внимание, что в густой чёрной шевелюре затерялись белые пряди. Не седые, а именно белые. И не прикрытый волосами глаз — очень тёмный, как и глаза Иошинори-сама. Но лицо, хотя и не лишённое грубоватой привлекательности, не имело ничего общего с тонкими чертами величавого ёкая. Не говоря уже об осанке. Если Иошинори-сама казался воплощением царственности, его "братец" больше смахивал на Тарзана из племени обезьян. По происхождению — аристократ, по повадкам — горилла. Всё это промельнуло в голове за доли секунды, и я, практически не сомневаясь в своём предположении, уточнила:

— Но ведь брат он тебе не родной.

— С чего ты взяла! — хмыкнул тот.

По тому, как скривилось его лицо, как сверкнул "видимый" глаз, было очевидно: сравнение для него болезненно.

— Становится жарко, — вдруг вмешался Нобу-сан. — Пожалуй, лучше зайти внутрь.

— Не надоело ещё торчать "внутри"? Тут — тень, — новоявленный родич Иошинори-сама кивнул на криптомерию. — И вообще, как будто ты ощущаешь жару!

Он бухнулся на выпиравший из земли корень, прислонился к стволу и выжидающе уставился на меня.

— Может, для начала представишься? — я пригладила шёрстку начавшего проявлять признаки нетерпения Камикадзе. — Обращаться к тебе "господин" не собираюсь!

— И не надо!

— Перед тобой — Кэцеро-сама, — снова вмешался монах. — Младший сын могучего Озэму-сама, властителя восточных земель…

— Хочешь сказать "бывшего властителя", — ехидно вставила я.

— Бывший властитель — Иошинори-сама, его старший сын, — не меняя тембра голоса, возразил Нобу-сан. — Озэму-сама ещё владел восточными землями на момент своей гибели.

— Кого интересует, кто был властителем каких земель? — проворчал тот, кого монах назвал "Кэцеро-сама". — Что ты, человек, делала в компании Иошинори? 

— Откуда ты вообще знаешь, что я была в его компании? — буркнула я.

— Мне знаком его запах. Накануне я едва не наткнулся на вас. Специально сделал крюк, чтобы избежать встречи, хотя меня и разбирало любопытство. Запах человека, смешанный с запахом моего чистокровного братца, презирающего всё, что движется по этой земле! А позднее в тот же день почувствовал пролившуюся кровь, узнал в ней кровь того самого человечка, путешествовавшего с Иошинори, в сочетании с кровью óни…

— …и поспешил на помощь? — усомнилась я.

— Говорю же, меня разбирало любопытство! Вы для него — ничтожнее насекомых, и вдруг он терпит такое "насекомое" рядом с собой! — он сузил глаз, всматриваясь в моё лицо. — С любым другим причина была бы мне ясна, но Иошинори… Он ведь… вы с ним не…

— Конечно, нет! — боль меня всё-таки настигла, но я не хотела, не могла обнажить её перед этим грубияном. — Я разрушила сковывавшее его заклятие… случайно. И, произойди со мной что-нибудь, он бы снова стал камнем. Поэтому он "терпел меня рядом с собой" и защищал…

Очевидно, братской привязанности между этим типом и Иошинори-сама нет и в помине. Не исключено, что желая насолить заносчивому "родственнику" он вздумает меня придушить, но… в тот момент мне было всё равно. Кэцеро — и мысленно не могла называть его уважительным "Кэцеро-сама" — даже привстал, а Камикадзе, видимо, устав от нежностей, вырвался из моих рук и понёсся на него. Но тот только увернулся, и зверёк пролетел мимо. 

— Ты освободила Иошинори от заклятия, наложенного смертным, чья духовная сила могла открыть ворота в Дзигоку?!

— Представь себе.

— Но… как? — Кэцеро отмахнулся от снова попытавшегося атаковать его Камикадзе.

— Сказала же — случайно, — вдаваться в подробности совсем не хотелось. — Если так хотел знать, мог бы спросить у него сам, а не "избегать встречи". 

Кэцеро жёлчно усмехнулся и небрежно подхватил Камикадзе, сделавшего очередной заход на голову "противника". Камаитати яростно взвизгнул и, изогнувшись, таки царапнул обхватившие его пальцы коготком. Кэцеро рассеянно выпустил его из ладони, и зверёк, победно фыркнув, описал в воздухе круг и приземлился на моё плечо.

— Несмотря на родство, между Кэцеро-сама и Иошинори-сама нет особой дружбы, — подал голос Нобу-сан.

И снова по лицу "Кэцеро-сама" пробежало облачко, а я, не удержавшись, спросила:

— Ты тоже умеешь перекидываться в тигра?

— Он даже показал тебе свой истинный облик! — ещё одна жёлчная усмешка.

— Ничего он мне не показывал. На нас напали, он защищался… — и замолчала, борясь с нахлынувшими воспоминаниями. 

Израненный белый тигр, льнущая ко мне гигантская голова, руки вернувшегося в человеческий облик ёкая, обвившиеся вокруг моего тела…

— Защищался! — презрительно фыркнул Кэцеро. — Кстати, если Иошинори защищал тебя, каким образом ты оказалась одна в окружении óни?

— Наши пути… разошлись.

— Как только восстановился и ты стала ему не нужна, он бросил тебя на произвол судьбы посреди лесной чащи? Как это на него похоже!

— Нигде он меня не бросал, я ушла сама, — с чего, собственно, за него заступаюсь? — И, вообще, почему ты решил, что он уже восстановился?

На подвижном лице нового знакомого отразилось недоумение. 

— Он ведь принял свою истинную форму? 

— Тигра? Да, и что?

Кэцеро покосился на монаха, словно приглашал его за компанию умилиться моей глупости. Нобу-сан отечески улыбнулся и пояснил:

— Если бы силы Иошинори-сама не восстановились, трансформация была бы невозможна. 

Наверное, шарахни рядом со мной молния, я оторопела бы меньше. Кажется, впервые в жизни по-настоящему поняла значение выражения "стоять, как громом поражённый"… Попыталась говорить, но вместо речи получилось что-то бессвязное:

— Не может…  это было… несколько недель… назад…

Мои собеседники недоумённо переглянулись. Конечно, испытываемый мной шок им непонятен. Они ведь не знают о моей договорённости с царственным ёкаем: "доставить" меня к ториям, как только власть заклинания развеется полностью… Мысли кружились в голове, перебивая одна другую. Силы Иошинори-сама восстановились и, судя по всему, уже давно, а о том, чтобы отпустить меня он и не заикался — пока я не ушла сама. Теперь, по крайней мере, понятно, почему он не бросился следом. Гордость, очевидно, перевесила верность обещанию, но всё же… Почему он продолжал "терпеть меня рядом с собой" и защищать, когда необходимость в моём присутствии отпала? Совершенно непрошенно в памяти снова возникла сцена на берегу озера, которую я так старалась забыть… Но её тут же сменила другая: умильное личико Шайори и снисходительное "Как я не догадалась, мой возлюбленный… Конечно, она нужна тебе для той же цели, что и Ракураю!"… Вот оно. Причина столь длительного "терпения" Иошинори-сама к человеческому "насекомому". А сейчас он всё же позволил мне уйти, потому что, пока я смотрела на него завороженным взглядом и не причиняла особых хлопот, моё общество было сносным. Но после всего произошедшего и сказанного в тот день, мирному сосуществованию пришёл бы неизбежный конец. Иошинори-сама это понимал и решил, игра не стоит свеч…

—  Ты этого не знала?  

Растерянно моргнув, я подняла глаза на Кэцеро, пробормотала:

— Мне нужно покормить Камикадзе, — и бросилась прочь…

Не знаю, чем питался камаитати, пока я была без сознания. Когда пришла в себя, зверёк начал недвусмысленно требовать привычное лакомство: тыкался носом мне лицо, фыркал, постоянно крутился вокруг, заглядывая в глаза. Но ни кур, ни яиц в храме не было, а в деревню, которая, судя по всему была далеко, Нобу-сан не наведывался. Правда, узнав о предпочтениях моего питомца, раз или два раздобыл где-то яйца лесных птиц. А день назад я сама нашла гнездо рябчиков, расположившихся возле одного из храмовых помещений, больше похожего на груду досок, чем на строение. Находка была удачной — в гнезде оказалось десять яиц, и Камикадзе объедался ими, выпивая по два сразу. Сейчас, умчавшись от собеседников и навязанного ими болезненного разговора, я залетела в комнатку, где хранились припасы, подхватила яйцо и убралась в свои "покои". Вообще-то, кормить его было ещё рано, но Камикадзе был совсем не против нарушить "режим". А я могла побыть наедине со своими мыслями — как только начала вставать, Нобу-сан перестал заходить ко мне без особой необходимости. Но тактичность монаха не распространилась на его "господина". Не успела я опуститься на циновку и расколоть яйцо, как створка двери распахнулась, и в мою комнатку ввалился лохматый ёкай.

— Какого дьявола… — опешила я. 

Подобное приветствие его нисколько не смутило. Взгляд с любопытством остановился на самозабвенно чавкающем Камикадзе, и лицо исказила гримаса отвращения.

— Он ест… это?

— Яйцо! — буркнула я.

Дэйки рассказывал, что крестьяне избегают употреблять в пищу куриные яйца, считая цыплят посланниками богини Аматэрасу. Но ёкая передёрнуло явно не из-за религиозного негодования. Я вполголоса проворчала "Дикарь…" и сосредоточила всё внимание на камаитати. Правда, когда непрошенный посетитель без церемоний плюхнулся рядом на циновку, снова ошарашенно подняла на него глаза.

— Что? — не понял он.

— Вообще-то, это моя комната, и я тебя сюда не приглашала. 

— Ты здесь — в гостях, "твоих" комнат тут нет, — заявил он, устраиваясь поудобнее. — И я узнал ещё не всё, что хотел.

Я с трудом подавила желание запустить в него недоеденным яйцом. Остановила только привязанность к Камикадзе — не хотелось лишать зверька любимой пищи. 

— Откуда ты родом?

— Тебе какая разница? — огрызнулась я.

Он пожал плечами.

— Просто любопытно. У тебя необычный…

— …цвет глаз, — раздражённо подхватила я. — Нет, там, откуда я пришла, не все такие. И да, я из другой реальности.

Он растерянно моргнул.

— …хотел сказать "У тебя необычный вид", но если ты из другой… Откуда?

Я шумно выдохнула. Если б только он ушёл и оставил меня одну… Вдруг в распахнутую дверь — дикарь даже не потрудился задвинуть её за собой — заглянул Нобу-сан.

— Господин, нашей гостье лучше отдохнуть. Сможешь расспросить её обо всём за обедом.

Я чуть не бросилась монаху на шею, но "господин" оказался упрямым.

— Это не займёт много времени! — и снова повернулся ко мне. — Из какой другой реальности? 

— Уверен, Аими-сан расскажет всё, что ты хочешь знать, Кэцеро-сама, — монах тоже оказался настойчивым. — После того, как отдохнёт.

"Кэцеро-сама" метнул на него недовольный взгляд, с явным разочарованием покосился на меня, потом опять на него. Но я уже подхватила одной рукой разделавшегося с яйцом Камикадзе, другую приложила к перевязанной ране на боку и тяжко вздохнула. Ёкай досадливо хмыкнул, подскочил в мгновение ока и вылетел из комнаты, чуть не сбив монаха с ног.

— Спасибо, Нобу-сан, — тихо поблагодарила я. 

Тот качнул головой.

— Господин вернётся к этой теме. Лучше расскажи ему всё без утайки. Я приду за тобой, когда обед будет готов, — и удалился.

Поглаживая осоловевшего Камикадзе, я осторожно устроилась на циновке. Рана в самом деле заявляла о себе ещё довольно часто. Один из óни хорошенько поддел когтистой лапой мне под рёбра. Нобу-сан менял повязку через день, и однажды я, не послушавшись его совета, скосила на рану глаза. "Зрелище" было труднозабываемым. По сравнению с этим, "метка", оставленная когтями Иошинори-сама, — просто царапина... Непрошенно в сознании возник образ величавого ёкая, белоснежные волосы, горделивая осанка, глаза цвета ночи, которые, хотелось верить, теплели всякий раз, когда я появлялась на пороге пещеры. И всякий раз, когда они останавливались на мне, замирало сердце… Я горестно всхлипнула, прижала к себе сонного Камикадзе и постаралась отогнать все мысли кроме одной: теперь я свободна, самое время вернуться в мой мир. Но как? Ответ был очевиден. В одиночку, пусть и в компании камаитати, мне ни за что не добраться к ториям живой. И единственный, кого можно попросить о подобной услуге… я поёжилась, представив такого провожатого. Диковатый Кэцеро-сама вызывал у меня глубокую неприязнь, и даже дружеское отношение к нему Камикадзе не могло этого изменить. Но выбора нет — придётся постараться вести себя с ним любезно…

Не знаю, чем питался камаитати, пока я была без сознания. Когда пришла в себя, зверёк начал недвусмысленно требовать привычное лакомство: тыкался носом мне лицо, фыркал, постоянно крутился вокруг, заглядывая в глаза. Но ни кур, ни яиц в храме не было, а в деревню, которая, судя по всему была далеко, Нобу-сан не наведывался. Правда, узнав о предпочтениях моего питомца, раз или два раздобыл где-то яйца лесных птиц. А день назад я сама нашла гнездо рябчиков, расположившихся возле одного из храмовых помещений, больше похожего на груду досок, чем на строение. Находка была удачной — в гнезде оказалось десять яиц, и Камикадзе объедался ими, выпивая по два сразу. Сейчас, умчавшись от собеседников и навязанного ими болезненного разговора, я залетела в комнатку, где хранились припасы, подхватила яйцо и убралась в свои "покои". Вообще-то, кормить его было ещё рано, но Камикадзе был совсем не против нарушить "режим". А я могла побыть наедине со своими мыслями — как только начала вставать, Нобу-сан перестал заходить ко мне без особой необходимости. Но тактичность монаха не распространилась на его "господина". Не успела я опуститься на циновку и расколоть яйцо, как створка двери распахнулась, и в мою комнатку ввалился лохматый ёкай.

— Какого дьявола… — опешила я. 

Подобное приветствие его нисколько не смутило. Взгляд с любопытством остановился на самозабвенно чавкающем Камикадзе, и лицо исказила гримаса отвращения.

— Он ест… это?

— Яйцо! — буркнула я.

Дэйки рассказывал, что крестьяне избегают употреблять в пищу куриные яйца, считая цыплят посланниками богини Аматэрасу. Но ёкая передёрнуло явно не из-за религиозного негодования. Я вполголоса проворчала "Дикарь…" и сосредоточила всё внимание на камаитати. Правда, когда непрошенный посетитель без церемоний плюхнулся рядом на циновку, снова ошарашенно подняла на него глаза.

— Что? — не понял он.

— Вообще-то, это моя комната, и я тебя сюда не приглашала. 

— Ты здесь — в гостях, "твоих" комнат тут нет, — заявил он, устраиваясь поудобнее. — И я узнал ещё не всё, что хотел.

Я с трудом подавила желание запустить в него недоеденным яйцом. Остановила только привязанность к Камикадзе — не хотелось лишать зверька любимой пищи. 

— Откуда ты родом?

— Тебе какая разница? — огрызнулась я.

Он пожал плечами.

— Просто любопытно. У тебя необычный…

— …цвет глаз, — раздражённо подхватила я. — Нет, там, откуда я пришла, не все такие. И да, я из другой реальности.

Он растерянно моргнул.

— …хотел сказать "У тебя необычный вид", но если ты из другой… Откуда?

Я шумно выдохнула. Если б только он ушёл и оставил меня одну… Вдруг в распахнутую дверь — дикарь даже не потрудился задвинуть её за собой — заглянул Нобу-сан.

— Господин, нашей гостье лучше отдохнуть. Сможешь расспросить её обо всём за обедом.

Я чуть не бросилась монаху на шею, но "господин" оказался упрямым.

— Это не займёт много времени! — и снова повернулся ко мне. — Из какой другой реальности? 

— Уверен, Аими-сан расскажет всё, что ты хочешь знать, Кэцеро-сама, — монах тоже оказался настойчивым. — После того, как отдохнёт.

"Кэцеро-сама" метнул на него недовольный взгляд, с явным разочарованием покосился на меня, потом опять на него. Но я уже подхватила одной рукой разделавшегося с яйцом Камикадзе, другую приложила к перевязанной ране на боку и тяжко вздохнула. Ёкай досадливо хмыкнул, подскочил в мгновение ока и вылетел из комнаты, чуть не сбив монаха с ног.

— Спасибо, Нобу-сан, — тихо поблагодарила я. 

Тот качнул головой.

— Господин вернётся к этой теме. Лучше расскажи ему всё без утайки. Я приду за тобой, когда обед будет готов, — и удалился.

Поглаживая осоловевшего Камикадзе, я осторожно устроилась на циновке. Рана в самом деле заявляла о себе ещё довольно часто. Один из óни хорошенько поддел когтистой лапой мне под рёбра. Нобу-сан менял повязку через день, и однажды я, не послушавшись его совета, скосила на рану глаза. "Зрелище" было труднозабываемым. По сравнению с этим, "метка", оставленная когтями Иошинори-сама, — просто царапина... Непрошенно в сознании возник образ величавого ёкая, белоснежные волосы, горделивая осанка, глаза цвета ночи, которые, хотелось верить, теплели всякий раз, когда я появлялась на пороге пещеры. И всякий раз, когда они останавливались на мне, замирало сердце… Я горестно всхлипнула, прижала к себе сонного Камикадзе и постаралась отогнать все мысли кроме одной: теперь я свободна, самое время вернуться в мой мир. Но как? Ответ был очевиден. В одиночку, пусть и в компании камаитати, мне ни за что не добраться к ториям живой. И единственный, кого можно попросить о подобной услуге… я поёжилась, представив такого провожатого. Диковатый Кэцеро-сама вызывал у меня глубокую неприязнь, и даже дружеское отношение к нему Камикадзе не могло этого изменить. Но выбора нет — придётся постараться вести себя с ним любезно…

Ночью мне приснился Тэкэхиро. Опять… Сны с его участием всегда были одинаковыми. Я шла к ториям, слышала его голос и оборачивалась. Он бежал ко мне, радостно блестя глазами. Мы начинали разговаривать, присаживались на траву. С собой у него неизменно оказывались булочки из рисовой муки, яблоки и сливы… Мы ели и смеялись. А потом еда в моих руках превращалась в кровь, я в ужасе поднимала на Тэкэхиро глаза… и всякий раз он сидел напротив меня с пробитой грудью. Из раны на траву сочилась кровь, лицо становилось мертвенно-бледным, а остекленевший взгляд застывал на мне… И всякий раз я просыпалась в холодном поту. Так было и сейчас…

Камикадзе недовольно зашевелился на моей груди, я пригладила ему шёрстку, вновь попыталась заснуть. Но сон не шёл, я никак не могла выбросить из головы слова монаха. Если Вселенной действительно было угодно, чтобы я освободила ёкая от заклятия, интересно, входила ли в Её планы смерть Тэкэхиро от руки того, кого я освободила? Или виной всему "незапланированная" привязанность ко мне несчастного парня и, как следствие, путешествие на край света ради моего "спасения"? Я невесело усмехнулась. На самом деле неважно, прав монах или нет, послала меня Вселенная, или моё появление в этой реальности — простая случайность. Неизменно одно: и там, откуда я пришла, и здесь великие, вроде Иошинори-сама, вершат судьбы миров, а "насекомые", вроде Тэкэхиро и меня, страдают и пытаются выжить. Последнее удаётся не всем…

Сон прошёл окончательно. Лежать неподвижно в тёмноте стало невыносимо. Осторожно спустив Камикадзе с груди — зверёк только сонно фыркнул и снова свернулся колечком на футоне — я поднялась на ноги и крадучись выбралась из комнаты. Ни разу не бродила по дворику после заката и теперь остановилась в нерешительности. Ночь была безлунной, и окружавшие храм заросли, создававшие атмосферу защищённости и уюта днём, сейчас производили жутковатое впечатление. Мерцавшие кое-где светлячки ничуть не рассеивали густую лиловую тьму. Но я представила, как снова возвращаюсь в безмолвие своей комнаты, и, тряхнув волосами, устремилась во мрак. Криптомерия возвышалась впереди тёмной громадой. Подобравшись к выступавшим из земли корням, я только собралась расположиться на них, как вдруг в одном из дальних монастырских строений мелькнул свет. Нобу-сан? Может, и его мучает бессонница? Свет мелькнул снова, и сомнения рассеялись — не одна я бодрствую этой ночью. Спотыкаясь в темноте, побрела на источник света. Чем ближе, тем ярче он становился, и до меня донёсся тихий голос — Нобу-сан нараспев читал молитвы. На мгновение я задержалась перед дверью. Стоит ли входить? Вдруг помешаю благочестивому занятию монаха? Но любопытство оказалось сильнее, я тихонько сдвинула створку двери... и в ужасе замерла. Трепещущий свет светильника падал на изображения каких-то не то демонов, не то божеств на стене, на алтарь и на замершее перед ним существо. На нём была одежда Нобу-сан, оно говорило голосом Нобу-сан, но парило над полом, и я видела алтарь и настенные изображения сквозь него. Видимо, что-то почувствовав, существо подняло голову, и его шея начала вытягиваться вверх, пока голова не достигла потолка. На повернувшемся ко мне лице — лице Нобу-сан — отразились сожаление и горечь. А я, не силах шевельнуться, завопила так, что потемнело в глазах. Голова крутанулась в воздухе и устремилась ко мне на изогнувшейся в форме петли шее.

— Прошу тебя, одзё... Аими-сан... не пугайся, я не...

Ко мне наконец вернулась способность двигаться и, заорав на всякий случай ещё громче, я бросилась прочь. Но что-то попалось на пути, вцепилось в плечо. Я вслепую ткнула кулаком, в ответ раздался возмущённый возглас. А я не помня себя забилась в стиснувших меня руках.  

— Осторожнее, Кэцеро-сама! 

— Сумасшедшая!

— Рана может открыться...

— Нужно было оставить её в лесу!

Обрывки фраз доносились до слуха, но смысл до сознания не доходил. Меня крепко держали, и я быстро выбилась из сил, пытаясь вырваться... Задыхаясь, металась взглядом по двум склонившимся ко мне лицам: раздражённому — полудемона и полупрозрачному — твари, принявшей облик монаха. 

— Не хотел, чтобы ты видела меня таким, Аими-сан, — подала голос "тварь".

— Вопишь, будто тебя кайдзю рвут на части! — возмущался Кэцеро. — Думал, стряслось невесть что!

Я постепенно приходила в себя. Даже попыталась моргнуть, но не смогла... 

— Аими-сан нужно вернуться в её комнату, Кэцеро-сама. 

Шея полупрозрачного существа уже почти вернула себе обычную длину, на лице застыло скорбное выражение. Полудемон без церемоний меня встряхнул. 

— Разучилась ходить? Идём!

— Вероятно, Аими-сан нужна помощь. Может, следует понести её...

— Вот ещё! — фыркнул Кэцеро.

Содрогнувшись от подобной перспективы, я отшатнулась, обо что-то споткнулась и вознамерилась осесть на землю. Но Кэцеро тотчас подхватил меня в охапку. 

— Ладно, ты прав, — буркнул он. — Похоже, действительно не держится на ногах...

Я было брыкнулась, но неудачно, и раненый бок пронзила боль. А уже через несколько секунд, полудемон толкнул створку двери и выпустил меня из рук. В темноте я различила светлевший на полу футон и услышала тихое фырканье проснувшегося Камикадзе. Нечего сказать, хорош защитник! Хотя, наверное, зверёк не чувствовал опасности, потому и не откликнулся на мой вопль. 

— Успокоилась? — Кэцеро переступил с ноги на ногу. — Чего вообще бродишь ночью?

— Это ведь... не... Нобу-сан? — ко мне наконец вернулся дар речи.

— А кто ещё? — в темноте не видела лица Кэцеро, но в голосе прозвучало явное удивление. 

— Он... юрэй?

— Рокурокуби.

— Кто?

— Разновидность юрэй, называются так из-за длинной шеи.

— Но… — я запнулась. 

Неужели виденное мною существо действительно — всегда приветливый Нобу-сан, который вызывал у меня глубокое уважение, несмотря на короткое знакомство? Человек из плоти и крови, врачевавший мою рану, кормивший и поивший меня, когда от слабости я не могла держать голову самостоятельно... Кэцеро без приглашения плюхнулся на циновку рядом с футоном и начал приставать к сонному Камикадзе. Делал вид, что хочет дёрнуть его за хвост, потом ухватил за коготок... Как будто наличие длинношеего призрака за дверью для него — обычное дело. Зверёк недовольно ворчал и шипел, а я раздражённо выпалила:

— Оставь его в покое! Он же был человеком ещё сегодня днём!

Кэцеро недоумённо поднял голову, и, поняв всю абсурдность своей реплики, я уточнила:

— Оставь в покое Камикадзе. Нобу-сан был человеком сегодня днём. С чего вдруг он оказался этим рокукуроби?

— Рокурокуби, — поправил Кэцеро. — Почему "оказался"? Он всегда был таким, сколько его помню.

Я окончательно перестала что-либо понимать. 

— Он ведь знал тебя ещё ребёнком?

— И что?

— И был таким уже тогда?

— Сказал же, да! — Кэцеро снова потянулся к Камикадзе. 

Но я, быстро опустившись на футон, шлёпнула его по руке. 

— Ты что? — опешил он. 

— Сказала же, оставь его в покое!

Кэцеро потёр ушибленную руку, проворчал своё "Сумасшедшая!" и отвернулся. Но уходить явно не собирался, и я решила расставить все точки над "и":

— Я — не сумасшедшая. Назовёшь меня так ещё раз, пожалеешь. Дикарь!

Вообще-то, хотела озвучить не совсем то и не таким резким тоном. Но неприязнь к "дикарю" оказалась слишком велика. Правда, на него тирада не произвела особого впечатления. 

— А как тебя называть? — в голосе — искреннее удивление. — Ведёшь себя странно. Испугалась безобидного рокурокуби…  

— Попробуй по имени, — предложила я. — И откуда мне было знать, что он — безобидный?    

— Он — юрэй, да и то только ночью, — и снова в голосе — удивление, словно я призналась, что боюсь Пикачу.

— Вот именно. Всегда боялась юрэй, — отрезала я.

— Почему?

— А почему ты впадаешь в истерику, когда речь заходит о твоём происхождении?

Могла поклясться — глаз Кэцеро сверкнул в темноте. 

— Тебе этого не понять! — выпалил он и бросился прочь из комнаты. 

А я, хлопнув глазами ему вслед, осторожно улеглась на футон. Камикадзе с готовностью подобрался мне под бок. 

— Как и говорила, только ты и я, малыш… — ласково погладила его по мордочке.   

Никогда не думала, что буду так скучать по Дэйки, по его шуткам, нашим перепалкам и… по Иошинори-сама… Компания, в которую угораздило попасть сейчас, вызывала содрогание. Полудемон-психопат и монах-призрак… Камикадзе в самом деле был единственным родным существом в этом чужом жутком мире. На глаза навернулись слёзы, я крепче прижала зверька к себе, он недовольно заворчал. 

— Прости, малыш…

Нужно постараться не думать ни о призрачном "соседе", ни о ёкае с белоснежными волосами, ни о Тэкэхиро… Просто закрыть глаза и надеяться, что несчастный парень с пробитой грудью больше не придёт меня мучить… Я зажмурилась, по щекам тотчас побежали слёзы, и, понимая, что никогда не буду услышана, прошептала: 

— Прости, Тэкэхиро…

Камикадзе нетерпеливо потоптался по моей груди, взвился в воздух, когда я попыталась его погладить, и, плюхнувшись на футон рядом с моей головой, требовательно засопел в ухо. Я и сама понимала, что давно пора вставать, но медлила, с содроганием думая о неизбежной встрече с призрачным монахом. Наконец терпение Камикадзе лопнуло окончательно. Крутанувшись вокруг моего лица в очередной раз, он жалобно пискнул, попытался приземлиться мне на лоб, и я не выдержала. Поднялась на ноги и, рассыпавшись в извинениях, что мучила его голодом так долго, направилась к двери. Зверёк тут же смягчился и спикировал мне на плечо. Мысленно моля Небеса, чтобы монаха во дворе не оказалось, я распахнула створку двери, шагнула через порог и подскочила от грубоватого возгласа:

— Неужели вышла! Всегда спишь так долго?  

У входа, прислонившись спиной к стене, развалился Кэцеро. 

— Какого дьявола... — привычно начала я, но меня прервал Камикадзе. 

Издав воинственный клич, бросился на противника, и я только закатила глаза, когда тот, мгновенно оказавшись на ногах, начал отпрыгивать и уворачиваться от атак рассвирепевшего зверька. 

— Что ты делаешь под дверью моей комнаты?

— Жду, когда ты выйдешь, конечно!

Повернувшись ко мне, Кэцеро на секунду потерял бдительность, и Камикадзе тут же этим воспользовался — полоснул его по щеке. Полудемон нисколько не расстроился. Высоко подпрыгнув, ловко извернулся в воздухе, подхватил зашедшегося в яростном визге камаитати и, приземлившись в шаге от меня, протянул зверька мне.

— Есть хочешь?

— Кого? Камикадзе? — хмыкнула я, забирая у него зверька.

Кэцеро явно растерялся, и я снова закатила глаза.

— Нет, не хочу. Но Камикадзе проголодался, — и направилась к помещению, в котором хранились припасы. К моему удивлению, полудемон потрусил следом. 

— Опять собираешься кормить его яйцом? — в голосе прозвучало отвращение. 

— Тебе-то какая разница?

— Как можно это есть?

— Ты ведь не пробовал.

— Этого ещё не хватало! — Кэцеро тряхнул шевелюрой. — Они жидкие, вязкие… и пахнут странно! Однажды случайно налетел на гнездо и после не мог отмыться несколько дней! 

Он состроил гримасу, а я, не выдержав, рассмеялась, представив эту картину. Кэцеро покосился на меня — моя весёлость его как будто удивила, но тут же потупился и смущённо хихикнул.

— Яйца не обязательно есть сырыми. Их можно сварить или пожарить. Как у тебя вообще получилось налететь на гнездо?

— Когда прыгал с ветки на ветку.

"Точно — Тарзан!", — подумала я, а вслух спросила:

— Значит, ты хорошо карабкаешься по деревьям? Смог бы собрать несколько яиц для Камикадзе? Он почти доел те, что нашла я.

Полудемон озадаченно поскрёб затылок.

— Сколько тебе нужно?

— Сколько найдёшь. У Камикадзе отличный аппетит. 

— Какие?

— Покрупнее. Мелкие он не любит.

— Хорошо! Сейчас!

И, не успела я моргнуть, унёсся прочь. Гибкая фигура вскарабкалась по стволу криптомерии, словно гигантская белка, а потом ветви её поглотили. Камикадзе только фыркнул ему вслед и тут же радостно взвизгнул, увидев яйцо. Это было последнее, оставшееся из кладки рябчиков. Присев здесь же на край энгавы[1] под крытой тростником крышей, я устроила зверька на коленях, и он с готовностью начал долгожданный завтрак.   

— Доброе утро, Аими-сан.

Я напряглась всем телом, узнав голос монаха.

— Надеюсь, моё общество тебя не побеспокоит?

Он стоял в нескольких шагах — обычный человек, каким я считала его ещё вчера. Теперь понятно, почему я никогда не слышала его шагов, и почему Кэцеро говорил, что монах не ощущает жары. Поступь призраков бесшумна, и жара им действительно не страшна...

— Жаль, что тебе пришлось увидеть меня таким, — не дожидаясь приглашения, Нобу-сан неторопливо приблизился и присел рядом. 

Странно, Камикадзе даже не поднял мордочку от скорлупы, но я поёжилась — просто не могла с собой совладать — и едва удержалась, чтобы не отшатнуться. Почти у каждого есть свой тайный или явный страх. Кто-то боится насекомых, кто-то — змей, кто-то — старинных кукол. Я до истерики боялась повешенных и призраков. 

— Мне лучше уйти? — монах, конечно, заметил мои терзания. 

Я вздохнула, собираясь с силами.

— Вчера... это была твоя истинная форма?

— Да, — грустно улыбнулся он.

— Но я видела, как ты пьёшь и ешь… Ты ухаживал за мной, перевязывал рану…

— Перевязку нужно сделать и сегодня, — в его голосе прозвучала настойчивость, я кивнула.

— Разумное дитя, — похвалил он. — Какова бы ни была моя "истинная форма", я желаю тебе добра. 

— Спасибо, — пробормотала я. — Но почему ты… всё ещё здесь? И принимаешь форму человека…

— Это наказание за то, что я сделал и чего не сделал, — тихо произнёс он. — Когда-то я был самураем, в совершенстве владел мечом. Чувство вседозволенности от того, что можешь взять всё силой оружия, быстро превращает человека в чудовище. Я видел подобное не раз, но не заметил, когда это случилось со мной. А когда заметил, было слишком поздно. Я думал, что смогу остановиться. Сменил меч и доспехи самурая на облачение монаха, остался при этом святилище. Тогда оно процветало, жившие здесь монахи славились благочестием. Меня они приняли, как брата. Напрасно… Злодеяния мои были слишком велики, и отступиться от них я не смог. Храм начали преследовать беды. Я виновен в судьбе, постигшей это святилище и тех, кто жил при нём… — он вздохнул. — У меня было всё, что может пожелать самый жадный человек. Но в одном мне было отказано: в достойной смерти и достойном погребении. А без этого освобождение от совершённого в человеческой жизни невозможно. Постепенно храм пришёл в упадок, но я по-прежнему оставался здесь в виде презренного духа, реющего по комнатам более счастливых братьев, душам которых было позволено оставить эту жизнь. И однажды я начал молиться. Молился так искренне и горячо, так страстно жаждал избавления, как никогда за всё своё существование. Я молился весь день и всю ночь, а наутро в ворота храма постучали. Молодая женщина, красивее которой я не встречал, полумёртвая от слабости и страха. К груди она прижимала ребёнка лет трёх…

— Кэцеро… — выдохнула я.                                                                        

Рассказ монаха меня взволновал, я начисто забыла о страхе. Нобу-сан улыбнулся своей мягкой отеческой улыбкой. 

— Я видел её бледное лицо, полные отчаяния глаза, хрупкую фигуру… но за прошедшие сутки что-то во мне изменилось. Впервые женская красота не вызвала во мне низменной страсти. Впервые я испытывал сострадание к более слабому существу, и единственным желанием было — помочь. Увы! Мои бесплотные руки не могли открыть ворота. Если б только великий Будда вернул мне плоть хотя бы на время — чтобы я мог впустить в храм нуждающихся в помощи! И вдруг — о чудо! — мои руки в самом деле начали обретать плоть!

Лицо монаха словно засветилось изнутри.

— Молодой женщиной была Эмико-химэ, ребёнком — Кэцеро. Они чудом ушли от смерти, бежали всю ночь через лес, спасаясь от преследователей. О моём храме уже тогда ходили слухи, один ужаснее другого, и всё же Эмико постучалась, ища спасения и защиты. В тот день плоть вернулась ко мне ненадолго. Но ночью, когда желавшие смерти ребёнка и его матери оказались перед воротами, призрачная ипостась сослужила мне лучшую службу, чем сослужили бы монашеское облачение или самурайский меч человеку из плоти. Эмико не пугало моё истинное лицо. Не говоря уже о малыше Кэцеро, который до сих пор не знает, что такое страх. Мой храм стал для них домом, я — защитником. И с этого времени я стал обретать плоть ежедневно — каждый день чуть надольше. Думал, чудо свершается, чтобы я мог заботиться о них. Но Эмико уверяла, это — начало моего избавления. Она подарила мне надежду... Как всё-таки непредсказуема судьба. Я жил всесильным воином и бесчестным монахом, умер и продолжал существовать чудовищем. И всё же мне было даровано счастье, истинное и всеобъемлющее — рядом с Эмико и её маленьким сыном.  

В глазах Нобу-сан заблестели слёзы, голос снизился до шёпота. 

— Она недолго оставалась в этом жестоком мире. Но вскоре после смерти её светлая душа пришла ко мне и повторила то, что Эмико говорила при жизни. Я могу заслужить прощение милосердием и состраданием. Однажды плоть моя восстановится полностью, и тогда я смогу умереть достойно, буду достойно погребён и душа моя освободится...  

На несколько секунд повисло молчание. Камикадзе, давно закончивший завтрак, мирно посапывал у меня на коленях. Я отложила в сторону пустую скорлупку и вытерла глаза. История монаха тронула меня до слёз. 

— Ты плачешь, — тихо проговорил он. — Не нужно. Каким был раньше, я не стоил слёз, а сейчас участь моя не так уж и плачевна. В моей душе давно воцарился покой. С благодарностью в сердце я жду прощения. Может, мне даже будет даровано увидеть Эмико ещё раз…  

— Ты любил её… — прошептала я.

По губам монаха пробежала грустная улыбка.  

— Снискавший её любовь мог считать себя счастливейшим существом. И, уверен, Озэму-сама был этого достоин. Эмико много говорила о нём — своём погибшем возлюбленном. Уже с её слов я проникся к нему симпатией и уважением, — монах на мгновение замолчал. — Судя по тому, как мало ты говоришь о Иошинори-сама, он не стал для тебя тем, кем был для Эмико его отец.

Я совсем не была готова к такой резкой смене темы. 

— Иошинори… — произносить это имя вслух всё ещё нелегко, воспоминания о том, кто его носит, по-прежнему причиняют боль. — Иошинори-сама защищал меня. Я следовала за ним, пока это было необходимо. А как погиб Озэму-сама?

— Мне неизвестно, — монах, конечно, понял моё намерение сменить тему и не стал настаивать на своём. — Эмико избегала говорить о его гибели. 

— Это ведь произошло незадолго до того, как Иошинори-сама попал под власть заклятия?

— Не совсем. Между гибелью Озэму-сама и превращением его наследника в камень сменилось два поколения, если мерить человеческими жизнями.

— Так долго? — удивилась я. — Но это значит, что Кэцеро… На вид ему лет восемнадцать, по поведению — ещё меньше…

Монах добродушно крякнул. 

— Кэцеро-сама гораздо старше, чем кажется. Отпрыски ёкаев наследуют их долголетие. 

— То есть, ему сотни две лет? — ошеломлённо переспросила я.

— Чуть больше, — улыбнулся Нобу-сан. 

— Каким же он был, когда ему исполнилось десять…

— Маленьким сорванцом, — с нежностью начал монах, но развить мысль не успел. 

Ветви ближайшего дерева затрещали, и на землю в нескольких шагах от нас спрыгнул тот, о ком шла речь — "сорванец", разменявший третью сотню.

 
[1]Энгава — японская открытая галерея/веранда, огибающая с двух или трех сторон японский дом. Представляет собой настил, поднятый над землёй на деревянных опорах.

Рассмотрев его, я только хлопнула глазами. Волосы, хотя это и трудно представить, даже в большем беспорядке, чем были, в них запутались мелкие веточки и листья, лицо оцарапано. В руке он держал свёрнутое в узел верхнее кимоно. Камиказде, принюхиваясь, поднял мордочку и тихонько взвизгнул — видимо, почувствовал яйца.

— Кэцеро-сама, — улыбнулся монах. 

— Нобу-сан и... ты, — ответил на приветствие полудемон и, бухнувшись рядом со мной на энгаву, развернул узел. — Я собрал, все, какие нашёл. Те, что не понадобятся, можешь выбросить.

— Если в лесу не останется птиц, буду знать, кого в этом винить, — пробормотала я.

То, что полудемон вывалил передо мной, запросто могло оказаться половиной потомства всего птичьего населения леса. Большие, маленькие, средние, светлые, пёстрые, голубоватые… Но, если я слегка растерялась от такого "улова", Камикадзе при виде возникшей перед ним груды яиц пришёл в восторг. Тут же слетев с моих колен, завертелся вокруг, облизываясь и повизгивая.   

— Ты же сказала принести, сколько найду, — обиженно протянул Кэцеро.

— Не думала, что найдёшь столько! Очевидно, недооценила твои способности... — но, заметив, как помрачнело его лицо, торопливо добавила:

— Хотя... птицы нанесут себе ещё, а Камикадзе наконец-то по-настоящему отъестся! Правда, малыш?

Зверёк уже извертелся, обнюхивая яйца со всех сторон и всем своим видом показывая, что вот-вот скончается от истощения, если его немедленно не покормят. 

— Тогда оставлю вас разбирать добытое Кэцеро-сама, — Нобу-сан поднялся на ноги. — Самое время позаботиться о пище для нас. 

— Больше его не боишься? — Кэцеро кивнул вслед удаляющемуся монаху.

— Нет, — я потупилась, вспомнив, каким диким голосом орала ночью. — Просто... призраки всегда меня пугали. А, когда путешествовала с... когда попала в лес юрэй, они пытались вытянуть из меня душу...

— Нобу-сан не такой, — вступился за наставника Кэцеро.

— Знаю, он рассказал. И о твоей матери... Мне очень жаль. 

— Никому не нужна твоя жалость! — хмыкнул Кэцеро. — И, вообще, это не твоё дело!

— Я и не говорила, что моё... 

Смена настроений этого странного существа ставила в тупик. Рассказ монаха пробудил во мне что-то вроде жалости к бедному "дикарю". Выросший в лесной глуши и не знавший иных друзей, кроме наказанного за злодеяния призрака, он и не мог быть другим. Но в моменты, подобные этому, раздражение, вызванное его грубостью, перевешивало чувство сострадания. Я бы с удовольствием ушла, чтобы избавиться от его общества, но Камикадзе упоённо чавкал, уткнувшись в голубоватую скорлупку, и мне не хотелось прерывать его трапезу. 

— Что именно он тебе рассказал? 

— А это не твоё дело! — отрезала я.

Полудемон как будто растерялся. 

— Почему не моё? Вы ведь говорили обо мне.

— Мы говорили о нём. И, если так интересно, спроси у него сам!

Камаитати между тем разделался с яйцом и потянулся за следующим. Но я свернула узел, подхватила зверька одной рукой, узел — другой и поднялась на ноги.

— Куда ты? — удивился Кэцеро.

— Отдохнуть! Кимоно верну, как только переложу яйца, — и поспешила прочь. 

Наверное, моё отношению к нему было несправедливым. От кого этот полузверёныш мог научиться хорошим манерам? Но сейчас просто хотелось убраться подальше. 

Расположившись на циновке в моей комнате, я разложила перед камаитати "буфет" из яиц и покосилась на прислонённую к стене дзё. Может, стоит ею воспользоваться, вздумай Кэцеро снова ввалиться в моё "убежище"? К счастью, делать этого не пришлось. Единственным, кто потревожил наш с Камикадзе покой, был Нобу-сан, который пришёл сменить повязку на ране. Когда он заглянул к нам, я валялась на футоне, глядя в потолок и не думая ни о чём. Камикадзе, наевшийся яиц до полуобморока, лежал на моей груди брюшком вверх и издавал непривычные звуки, очень похожие на икание. Услышав шорох сдвигаемой створки, я слегка приподняла голову, но зверёк даже не шевельнулся.

— Вижу, находка Кэцеро-сама пришлась камаитати по вкусу, — улыбнулся Нобу-сан.

— Нужно было спрятать часть яиц, а не раскладывать перед ним все, — я осторожно переложила икающего зверька на футон. — Но не думала, что он сможет столько съесть...

— Кэцеро-сама обрадуется, узнав, что помог накормить его.

Монах опустился рядом на колени, готовый начать перевязку. А я, кашлянув, сделала вид, что запуталась, развязывая пояс кимоно — в самом деле даже не поблагодарила "дикаря" за добытые яйца...

— Кэцеро-сама может показаться грубым, — продолжал Нобу-сан. — Но всё потому, что не привык к общению с человеческими существами. Тем более если собеседник — девушка, пусть и с "необычной внешностью".

При последнем замечании я невольно вскинула на него глаза, монах улыбнулся.

— Не хотел тебя обидеть. Твоя внешность действительно необычна — ты признала это сама. И, думаю, также сознаёшь, насколько привлекательна. Если даже Иошинори-сама не спешил тебя отпускать.

Я вспыхнула до корней волос и резковато отчеканила:

— Он не отпускал меня по другой причине!

— Которую назвал тебе? — мягко поинтересовался Нобу-сан.

— В этом не было необходимости. Вообще, я хотела просить Кэцеро об услуге. Помочь добраться к ториям.

— Попроси. Но сначала нужно полностью залечить твою рану.

Я покосилась на руки монаха, занятые перевязкой, и вздохнула.

— Шрам останется?

— Да, сожалею. Я сделал, что мог, он будет небольшим. Но всё же заметным.

Закончив перевязку, Нобу-сан поднялся с колен.

— Обед почти готов. Буду рад твоему обществу. Кэцеро-сама тоже, — и бесшумно вышел из комнаты.

Проводив его взглядом, я рассеянно пригладила шёрстку слегка раздувшегося Камикадзе. Зверёк недовольно заворчал. 

Он так и не пошевелился, когда приведя одежду в порядок и причесав волосы, я собрала оставшиеся яйца и подошла к двери. Пусть отправляться к ториям пока рано, но есть ещё одно место, которое я должна посетить... И к нему тоже не добраться без помощи нового диковатого "приятеля".

Когда вошла в помещение, где мы обедали накануне, "приятеля" ещё не было. На столиках лежали палочки на деревянных подставочках-хасиоки. Нобу-сан хлопотал возле очага. 

— Могу чем-нибудь помочь? — вежливо спросила я.

Монах с улыбкой покачал головой.

— Кэцеро-сама скоро...

Тут створка с треском распахнулась, пропустив в комнату "Кэцеро-сама". 

— Уже здесь! — буркнул он, сверкнув на меня глазом.

— Можешь забрать свою одежду, — я кивнула на кимоно, которое оставила возле одного из столиков, как только вошла. — Камикадзе случайно опрокинул яйцо, и немного попало на рукав.   

Полудемон равнодушно дёрнул плечами и плюхнулся за крайний столик.

— У меня есть, чем его заменить. 

Сейчас на нём действительно было другое кимоно светло-серого цвета и тёмно-синие хакама. "Как будто одежда скроет твою дикость!"— подумала я и села за столик на противоположной стороне, оставив средний пустым. 

— Надеюсь, Аими-сан не против занять место посредине — как наша гостья, — тут же подал голос Нобу-сан. — И так будет удобнее говорить с господином о предстоящем путешествии.   

— Каком путешествии? — тут же заинтересовался "господин".

— Мне нужно к ториям, — я осталась упрямо сидеть за крайним столиком. — Как только рана окончательно заживёт. 

— И при чём здесь я? 

— Хотела просить тебя о помощи, — пыталась придать голосу мягкость, но ничего не выходило. — Мне самой к ним не добраться.

— Это точно! — хмыкнул он.

Я разгладила ткань кимоно на подогнутых под себя коленях, стараясь сохранить хладнокровие. Столько времени провела с величавым Иошинори-сама, восторженно наблюдая за каждым его движением, но его выдержке не научилась ни на йоту.

— Для чего тебе к ториям? — небрежно поинтересовался Кэцеро. — Думаешь, сможешь вернуться в свой мир?  

— Конечно, смогу! — вскинулась я. 

Не хочу даже допускать мысли, что это может не сработать! Кэцеро сложил на животе руки, спрятав когтистые пальцы в рукавах "нового" кимоно.

— Я подумаю. 

С трудом удержалась, чтобы не залепить ему оплеуху. Разумеется, быть моим телохранителем он не обязан. Но, наверное, я была слишком уверена в утвердительном ответе, чтобы спокойно воспринять расплывчатое "Я подумаю".

— Это ещё не всё, — так и не смогла смягчить тон. — Место, где ты нашёл меня, далеко отсюда?

— Место, где я спас тебя от óни? — ехидно уточнил он. — Нет, не очень.

— Неподалёку от него, где-то в дне ходьбы, должен быть пруд, — проигнорировала я намёк. — Можешь отвести меня хотя бы туда... в ближайшее время?

— Зачем?

— Нужно. 

Кэцеро вскинул голову.

— Я подумаю и об этом.

В этот раз уклончивый ответ меня не разозлил — я едва его восприняла. Перед глазами возникла картина, забыть которую не удастся никогда. Пруд, заросший кувшинками, вьющиеся над водой стрекозы, кровь на траве... и неподвижное тело парня, проделавшего долгий путь, чтобы меня спасти... 

— Аими-сан?

Я подняла глаза на возникшего перед столиком монаха, державшего поднос, уставленный чашечками с едой. Даже не заметила, как он подошёл. 

— Когда хочешь отправиться к этому пруду? — ворчливо поинтересовался Кэцеро.

— Когда сможешь меня отвести, — прошептала я.

Наверное, никогда не смогу вспоминать о Тэкэхиро без того, чтобы к горлу не подступали слёзы. Уставившись на чашечку с дымящимся рисом, которую Нобу-сан поставил на столик, я не видела лица Кэцеро, но чувствовала на себе его взгляд. 

— Что там, возле пруда? — непривычно серьёзным тоном спросил он.

И я едва слышно ответила:

— Останки… которые нужно похоронить… если они ещё там…

Ярко-зелёная трава, нежно-зелёный мох, рассеянный зеленоватый свет солнечных лучей, проникавших сквозь густую листву. Я будто оказалась в Изумрудном Городе... разве что вокруг — лес, а не город. Камикадзе то и дело срывался с плеча, чтобы погнаться за какой-нибудь слишком близко подобравшейся птицей. А рядом, поглядывая на меня из-под копны спутанных волос, вышагивал Кэцеро-сама. Оставив храм прошлым утром, мы направлялись к месту, где на меня напали óни. Оттуда легче найти пруд, берег которого стал для Тэкэхиро могилой. Кэцеро согласился сопровождать меня, как только узнал, зачем хочу туда попасть, и за это я была ему благодарна. Но в остальном... Когда покидали святилище, я до дрожи впечатлилась жутковатыми статуями монахов по обеим сторонам ступеней, ведущих с холма, на котором раскинулись храмовые строения. Замершие в разных позах, с воздетыми к небу или сложенными для молитвы руками, они, казалось, следили, за тем, как мы спускаемся в лес. И, стоило поёжиться, полудемон начал "умиляться" моей впечатлительности. Предложение перенести меня к месту побоища — так, по его словам, мы добрались бы всего за полдня — я отвергла наотрез. И весь день была вынуждена выслушивать, насколько медленно передвигаюсь. Пригрозила начать петь, если он не прекратит насмешки, но Кэцеро только оживился, предлагая исполнить угрозу. Тогда я надвинула на брови касу и замолчала, совершенно перестав на него реагировать. Вплоть до прошлой ночи он ещё пытался завязать со мной разговор, но под конец сдался, проворчав, что, не будь я человеком, составила бы прекрасную пару его молчаливому, как придорожный валун, братцу. Слова больно резанули по моим незажившим душевным ранам. Процедив сквозь зубы "Дикарь!", я отвернулась к дереву, у корней которого устроилась на ночлег, с содроганием думая о длительном путешествии к ториям в компании этого грубияна. Если, конечно, он соизволит меня сопровождать…

Утром, как ни странно, полудемон не удостоил меня ни словом, правда, постоянно таращился исподлобья. Но взгляды легче игнорировать, чем слова, и так мы продвигались вперёд в полном молчании. Постепенно деревьев вокруг становилось всё больше, а солнечных лучей — меньше. Птицы почти исчезли, и заскучавший Камикадзе дремал, свесив голову с моего плеча. Ближе к вечеру полудемон вдруг остановился, повёл носом и буркнул:

— Надеюсь, этих хоронить не собираешься!

Я недоумевающе воззрилась на него.

— Надо же, неужели на меня посмотрела, — вполголоса пробормотал он и уже громче добавил:

— Почти пришли!

Вскоре я поняла, что мой провожатый имел в виду — запах тлена, ощутимый даже для моего человеческого обоняния. И, чем дальше мы шли, тем ощутимее он становился. Камикадзе, недовольно фыркая, зарылся мордочкой в мои волосы. Поляну я узнала не сразу. Прошла мимо дерева, с которого спрыгнул однонодзревой урод, не осознав, что это оно. Но резко остановилась перед бесформенными грудами того, что некогда едва не лишило меня жизни. Вид полуразложившихся тел был омерзительным, я отшатнулась, зажав нос рукой. Камикадзе, раздражённо ворча, слетел с моего плеча и унёсся прочь.

— Что теперь? — бросил Кэцеро.

— Какой смрад... — первые слова, которые произнесла за последние сутки. — Надеялась, отсюда сможешь по запаху найти пруд... Но, наверное, это невозможно...

Он снисходительно хмыкнул.

— Я знаю, где он. Идём!

Камаитати вернулся, как только мы отошли от поляны. А, когда снова смогла дышать, я дёрнула полудемона за рукав кимоно.

— Ты знаешь, где пруд, знаешь, что мне нужно именно туда, и всё же тащишь меня на эту треклятую поляну?!

— Она со мной разговаривает! — притворно восхитился он. — И почему вдруг? Чтобы высказать недовольство! 

— А чего ты ждёшь? — возмутилась я. — Благодарности?

— Чего ещё!

— За то, что приволок к кладбищу этих уродов?!

— Которое могло стать кладбищем для тебя, если бы не я!

— И ты решил напомнить, чем я тебе обязана?

— Но теперь вижу, это было напрасно! Что бы ни делал, в ответ — одни упрёки! Ты — такой же бесчувственный валун, как Иошинори! Теперь понимаю, почему он терпел тебя рядом!

Краска бросилась мне в лицо. Никогда не думала, что могу так разозлиться... Не помня себя бросилась с кулаками на существо, способное раздробить мне кости одним щелчком. Камикадзе, круживший над нашими головами, с радостным визгом ринулся на общего "врага". Но полудемон не растерялся. Увернувшись от моего удара и когтей камаитати, поймал зверька на лету. Это на мгновение отвлекло его от меня, и мой следующий удар пришёлся по его грудной клетке... Но кулак будто врезался в стену или ствол дерева. Жалобно пискнув, я тотчас отлетела в сторону, прижав к себе ушибленную кисть. А "дикарь" расхохотался, даже не поморщившись, когда коготки Камикадзе полоснули его по пальцам.

— Сказал же, у тебя сила муравья! Но откуда столько злости?

— Не твоё дело! — выпалила я. — Никогда не смей сравнивать меня с ним! Или вообще говорить о нём в моём присутствии! Он не ровня ни мне, ни тебе!.. Он не... — на глаза вдруг навернулись слёзы обиды, бессильной ярости и боли. Захлебнувшись на полуслове, я поспешно отвернулась. Только бы этот варвар их не увидел... Но он уже был рядом, настойчиво заглядывая мне в лицо.

— Аими... — впервые назвал меня по имени. — Нужно было увернуться, но я хотел, чтобы ты попала в меня и поняла, насколько это смешно — пытаться причинить мне вред... — он выпустил из ладони Камикадзе. — Сильно ударилась? Покажи...

— Отойди от меня! — прошипела я, оттолкнув его руки.

Его утешения были ещё невыносимее, чем недавние насмешки. Всхлипывая и пытаясь унять упрямо струившиеся по щекам слёзы, я случайно глянула на него... и владевшая мной ярость внезапно отступила. На лице полудемона читалась растерянность, а во взгляде мелькнула такая горечь, что у меня дрогнуло сердце. Ведь на самом деле он прав. Несмотря на свою грубость, он помогал мне, чем только мог. Если бы не этот "дикарь", дурацкая поляна действительно стала бы мне кладбищем. И потом: яйца для Камикадзе, еда для меня... Нобу-сан "вскользь" упомянул, как старался Кэцеро-сама, добывая еду для наших обедов. И путешествие к пруду — хоронить останки смертного, которого никогда даже не видел... А я, привыкшая благодарить за то, что передо мной придержали закрывающуюся дверь, ни разу не сказала простого "спасибо" тому, кто спас мне жизнь...

— Кэцеро... — тоже впервые назвала его по имени.

Но его лицо уже приняло отчуждённое выражение, в голосе прозвучала подчёркнутая небрежность:

— Успокоилась? Тогда идём, скоро стемнеет! — и, развернувшись, двинулся дальше в чащу.

Мы шли в полном молчании, и теперь Кэцеро на меня даже не смотрел.

— Далеко ещё? — тихо спросила я.

— Нет.

— Чувствуешь запах разложения?

— Нет.

Я вздохнула. Сумерки сгущались — скорее всего, до наступления темноты к озеру не добраться. Но полудемон вдруг остановился и раздвинул передо мной кусты. С отчаянно забившимся сердцем я скользнула в образовавшийся просвет и тут же остановилась, уставившись в землю. Странно, я брела от пруда к поляне, где напали óни, почти день. А сейчас мы шли часа два от силы. Наверное, тогда я просто плутала по округе…

— Пришли, — коротко объявил Кэцеро.

Пояснение было излишним — я бы скорее забыла лицо Цумуги, чем это место... Камикадзе, до того дремавший у меня на руках, вырвался и погнался за запоздавшей стрекозой. А я, собравшись с силами, подняла глаза. В свете сумерек пруд выглядел немного иначе, чем тем утром. Но на воде так же покачивались кувшинки, а в лучах предзакатного солнца трава казалась красной, будто была окрашена кровью, как тогда... Но одно отсутствовало — останки, ради которых я пришла... и на меня накатила волна облегчения. Только сейчас, оказавшись на этом берегу, поняла, насколько не готова была увидеть изуродованный, полуразложившийся труп Тэкэхиро…

— Здесь ничего нет, — словно прочитал мои мысли Кэцеро. — И уже давно. Не чувствую никакого запаха.

— Тело могло стать добычей хищников? Или кайдзю…

— Помнишь, где оно лежало?

Как если бы могла это забыть! Колени слегка дрожали, когда подошла к месту, где видела Тэкэхиро последний раз. Кэцеро мгновенно возник рядом.

— Никаких следов. Кайдзю бы оставили обломки костей, клочки кожи или...

— Можешь не продолжать!.. — не выдержала я.

Полудемон угрюмо покосился на меня.

— Кем он был?

Вопрос застал меня врасплох. Действительно, кем был для меня Тэкэхиро? Едва знакомый парень, лишившийся из-за меня жизни?..

— Хотя бы имя знаешь? — хмыкнул Кэцеро.

— Конечно! — вскинулась я. — Его звали Тэкэхиро. Он был... моим другом.

— Тэкэхиро? Тот, у кого ты просила прощения?

— Когда?..

Делала это почти каждую ночь, но откуда Кэцеро об этом знать?

— Ночью, когда узнала о Нобу-сан. Я ушёл тогда слишком... быстро. Это было грубо. Хотел вернуться и извиниться, но услышал твой голос и остановился. Ты просила Тэкэхиро тебя простить...

— Подслушивать вообще-то нехорошо, — буркнула я.

— Я не подслушивал! И нечего произносить вслух то, что никто не должен слышать!

— Никто, кроме него… Но как раз он — единственный, кто никогда этого не услышит...

Я отвернулась, чтобы полудемон не видел моего лица — к горлу снова подступили слёзы. Похоже, всё это путешествие мне суждено ходить с мокрыми щеками...

— Может, тело подобрали жители деревни, — предположил Кэцеро.

— Деревня! — выпалила я, поспешно смахнув слёзы. — Она же недалеко! Тэкэхиро был служителем святилища, носил при себе религиозные атрибуты… сутры. Служителя не оставили бы лежать здесь!

— Как оставила ты? Если так хотела, чтобы тело было погребено, почему не…

— Я не могла!

— Из-за Иошинори? — Кэцеро сузил глаз. — Кажется, начинаю понимать. Иошинори убил его, верно? Поэтому ты ушла и оказалась в лесу одна.

Подобной проницательности я от него не ожидала. Хотя… наверное, всё было очевидно.

— Кстати, он искал тебя. Но спасти бы не успел.

— Кто искал? — вопрос вырвался из глубин моей души, голос дрогнул. — Иошинори... сама?..

— "Иошинори-сама", — передразнил Кэцеро. — Так к нему обращалась? Или называла "господин"?

— Тебе какая разница! Откуда знаешь, что он меня искал?

— Я вернулся сюда после того, как отнёс тебя к Нобу-сан. Запах Иошинори был всюду, в том числе и на той поляне. С чего бы моему заносчивому братцу кружить здесь, если не в поисках тебя?

Значит, он действительно искал меня… Но что это меняет?..

— Жалеешь, что оставила его? — в голосе Кэцеро прозвучала снисходительность. — Один из óни меня ранил. Иошинори наверняка узнал запах моей крови, смешанный с запахом твоей. Он мог за нами последовать.

— Но не сделал этого, — прошептала я.

— Нобу-сан считает, ты разбудила его сердце. А он тронул твоё. Насчёт Иошинори сомневаюсь — невозможно разбудить то, чего нет. Но ты…— он попытался поймать мой взгляд. — Нобу-сан прав насчёт тебя?

Я молча отвернулась, и, мне показалось, Кэцеро вздохнул.

Почти стемнело. В кустах начинали мелькать светлячки. Камикадзе, пролетел над моей головой, выплюнул в волосы придушенную стрекозу и с визгом понёсся на мерцающие огоньки.

— Заночуем здесь, — объявил Кэцеро.

— Только не здесь! — я даже перестала возиться с запутавшейся в волосах стрекозой. — Где угодно, только не здесь…

Если лицо полудемона и выразило удивление, в сгустившихся сумерках я этого не рассмотрела.

— Хорошо, — пожал он плечами. — Углубимся в лес. Утром отправимся обратно.

— А можем… ещё заглянуть в деревню?

— Зачем?

— Если жители действительно подобрали тело, то…

— Это всего лишь предположение. Откуда мне знать, кто его подобрал!

— Но, если всё-таки они, — настаивала я. — Просто хочу убедиться.

— Что тебе это даст?

— Я с ним даже не попрощалась…

— И собираешься сделать это сейчас? Сама ведь говорила, он уже ничего не слышит!

Моё недавнее раскаяние испарялось, как роса на солнце. Всё-таки этот тип — бестактность во плоти, и вряд ли причина только в отсутствии воспитания.

— Очевидно, ты не в состоянии это понять, я и не прошу. Прошу лишь отвести меня в деревню… или хотя бы объяснить, как туда добраться.

— Пойдёшь одна? — усмехнулся он.

— Если придётся.

Полудемон раздражённо тряхнул шевелюрой, процедил своё любимое "Сумасшедшая!", и двинулся прочь от пруда. Камикадзе, вырвавшись из кустов, приземлился ему на голову, но он даже не замедлил шаг.

— Куда ты? — бросила я ему в спину.

— Искать место для ночлега! Здесь ведь оставаться не хочешь.

Я наконец выудила из волос стрекозу, обвела прощальным взглядом пруд, легко покачивавшиеся на воде кувшинки и заторопилась вслед за моим провожатым.

Место для ночлега — если можно так назвать сплетённые в клубок корни двух сросшихся деревьев — нашлось неподалёку. Полудемон развёл костёр и, устроившись на одном из корней, с видимым отвращением наблюдал, как Камикадзе вылизывает скорлупку яйца.

— Если смотреть на это так неприятно — отвернись, — не выдержала я.

— Кому пришло в голову кормить его этой дрянью? — Кэцеро состроил гримасу. — Тебе?

Я закатила глаза.

— Тебя раздражает всё, что я говорю? — зло спросил он.

— Попробуй не говорить ничего и проверишь.

Хмыкнув, он рывком поднялся на ноги, уцепился за нижнюю ветку, подтянулся — и исчез в листве. Я облегчённо вздохнула. Не могу избавиться от неприязни! Стоит ему сказать слово — и она возвращается…

Опять мне приснился Тэкэхиро… Подскочив на своём неудобном "ложе", я больно ударилась локтем о корень. Камикадзе, как обычно, спавший на моей груди, возмущённо пискнув, взлетел вверх. Над моей головой тотчас послышался шорох, и с нижней ветки свесился полудемон.

— Что случилось? Чего кричишь?

— Разве я кричала?..

Проворчав что-то неразборчивое, он легко спрыгнул на корни. Камикадзе, успокоившись, опустился на моё плечо. Я убрала со лба растрепавшиеся волосы, протёрла глаза… Костёр уже потух, сквозь ветви просачивался свет луны, где-то ухал филин… Кэцеро присел напротив.

— Извини…— пробормотала я.

— За что?

— За то, что разбудила.

— Извиняешься за это? — усмехнулся он.

— Хочешь, чтобы извинилась за что-то ещё?

Опять усмешка.

— Надеюсь, сможешь заснуть снова, — я устало прислонилась к стволу.

Хорошо бы он вернулся на ветку и оставил меня в покое.

— Тебя что-то напугало?

Я помолчала несколько мгновений. Исповедоваться существу, которое, судя по всему, не знает иных чувств, кроме чувства голода? Кэцеро издал тихий звук, будто  пытался подавить вздох, но не смог, и дёрнулся в сторону ветки.

— Мне приснился Тэкэхиро, — неожиданно для самой себя, выпалила я, полудемон остановился. — Он приходит почти каждую ночь… с дырой в груди… и смотрит на меня неживыми глазами…

Кэцеро осторожно подобрался ближе, я слышала его прерывистое дыхание.

— Почему… приходит?

— Потому что погиб из-за меня…

— Как… из-за тебя?

Я опустила глаза. На тёмной ткани кимоно смутно белели мои сложенные на коленях руки… И слова полились, словно радуясь свободе после долгого заточения. Тяжело держать подобные вещи в себе. В моём мире всегда могла поделиться "бедами" с родителями, потом с Цумуги, здесь — с Дэйки... А теперь... Теперь рядом был только этот полудемон, не знающий иных чувств, кроме чувства голода. И всё же, может, потому что толком не видела его лица и едва различала во тьме фигуру, признание далось легко. Я начала с момента, когда очнулась в маленькой комнатке Храма Тысячи Демонов, и "монашек", представившийся Тэкэхиро, предложил мне воды. А закончила тем памятным утром, когда, упав на колени возле пруда, смотрела, как тускнеют его умирающие глаза…

Камикадзе, уже перебравшийся ко мне на колени, мирно посапывал. Кэцеро ни разу не шевельнулся, я почти забыла, что он здесь. Когда замолчала, он робко коснулся моей руки, и я вздрогнула от неожиданности. Он тотчас отодвинулся и тихо проговорил:

— Прости, что насмехался над твоим желанием отправиться в деревню. Я не знал…

— Наверное, рассказать всё следовало прежде, чем требовать помощи, — слабо улыбнулась я.

— Я бы помог и так.

— Пошёл бы в деревню?

Кэцеро потупился.

— Я собирался, правда. Просто не люблю их посещать…

— Не любишь? — я вспомнила, с каким удовольствием бродил по деревням Дэйки. — Почему?

— Не люблю и всё! Скоро рассвет. Хочешь немного поспать?

— Да, — согласилась я. — Спокойной ночи.

Кэцеро начал устраиваться на корнях.

— Останешься здесь? Не на ветке?

Он тут же замер.

— Хочешь, чтобы я ушёл?

— Нет… Но ты же спал на ветке только что… Подумала, может, тебе там удобнее.

— А! Нет, не удобнее, — он сложил на животе руки. — Спи!

Закрыл глаза и затих.

 ***

— Наблюдал, как сплю?.. — поёжилась я.

— Нет… Думал, как разбудить, чтобы ты не разозлилась.

Я отодвинулась ещё чуть дальше и огляделась. Камикадзе завтракал на одном из соседних корней — хвостиком ко мне, мордочкой в яичной скорлупке.

— Ты дал ему яйцо?..

Полудемон небрежно дёрнул плечами.

— Он был голоден.

— Спасибо…

Снова небрежное движение плеч. Я потянулась за маленькой фурошики, в которой было всё необходимое для личной гигиены. В храме отыскался даже гребень, потемневший от времени, но вполне пригодный. Кэцеро проследил за мной взглядом.

— Хочешь сразу отправиться в деревню?

— Да… Только умоюсь.

Удивительно, как быстро мы вышли на дорогу, ведущую к селению. И ещё удивительнее, как я умудрилась её пропустить, когда бродила здесь, умчавшись от светловолосого ёкая. Очевидно, в самом деле двигалась в противоположном направлении — в глубь чащи. Сейчас лес редел на глазах, а потом и вовсе закончился. Вдоль дороги потянулись рисовые поля, вдалеке показались домики.

— Ты уже был здесь? — повернулась я к шагавшему рядом Кэцеро.

— Да, — он покосился на расположившегося у меня на руках Камикадзе. — Его лучше оставить за пределами селения. Если жители увидят…

— Это их дело. Не собираюсь оставлять малыша невесть где!

Кэцеро ничего не сказал и, по мере приближения к деревне, мрачнел всё больше.

— Собственно, тебе идти туда необязательно, — попыталась я облегчить его терзания. — Можешь подождать... где-нибудь, пока вернусь.

Он упрямо мотнул головой, и я, пожав плечами, надвинула на лицо касу. В деревню мы вошли в полном молчании. Камикадзе, подняв мордочку, принюхивался к незнакомым запахам. А я с трудом подавила вздох. Если бы вдруг произошло чудо, и рядом вместо взъерошенного "Тарзана" оказался Дэйки... Тоскливым взглядом скользнула по лавочкам, тянувшимся по обеим сторонам улицы. Вот — призывно распахнутая дверь местного "кафе", чуть дальше ждёт посетителей общественная купальня. Не хватает только Дэйки... Интересно, как он отреагировал на моё исчезновение? Хотел пойти следом? Найти меня? Вернуть?.. Но, конечно, против железной воли Иошинори-сама желания какого-то дзинко — писк комара. Как жаль, что не удалось с ним попрощаться. Ведь больше никогда его не увижу...

— Знаешь, куда идти?

Растерянно моргнув, я посмотрела на Кэцеро — едва не забыла, что он рядом.

— Нет... Наверное, нужно спросить кого-нибудь...

— Что спросить? — хмыкнул полудемон. — Не хоронили ли здесь монаха, тело которого подобрали возле пруда?

— Именно, — отрезала я.

Улица была довольно оживлённой. Громко предлагая свой товар, прошёл торговец чаем, пробежали мальчишки-подростки, просеменила пожилая женщина… Прикидывая, к кому обратиться, я огляделась. Из лавки зонтиков напротив на меня со стеснительным любопытством смотрела девушка лет четырнадцати-пятнадцати. На мгновение я заколебалась, стоит ли спрашивать о телах и погребениях у почти ребёнка, но всё же направилась к ней. Девушка просияла и поклонилась.

— Желаешь выбрать зонтик, оксама? У нас самые красивые во всей округе!

— Спасибо, не нужно. Хотела лишь спросить...

— Какой миленький! — девушка сложила ладошки, не сводя восторженных глаз с Камикадзе. — Позволишь его погладить?

Не дожидаясь позволения, потянулась к нему, но Камикадзе, не терпевший нежностей от чужаков, оскалился и зашипел.

— Тш-ш, тихо малыш, — попыталась я его успокоить.

Повернулась к девушке и поняла, что успокаивать нужно вовсе не камаитати. Её глаза, только что излучавшие доброжелательность, округлились, лицо побледнело.

— Это же... Что это за существо?..

— Его зовут Камикадзе, он просто осторожен с незнакомыми, — как можно приветливее улыбнулась я. — А я ищу место, где похоронен мой друг. Слышала, его могли принести…

Глаза девушки, уже возвращавшие привычную форму, расширились опять и остановились на чём-то за мной.

— Скажи, как пройти к дому камадо, — прозвучал из-за спины грубоватый голос Кэцеро.

— За каким дьяволом нам... — начала я, но девушка шёпотом переспросила:

— Камадо? Вокруг его дома растут химавари... Нужно свернуть с улицы за лавкой с веерами, потом дойти до старой сливы, потом...

Не сводя опасливого взгляда с Кэцеро, она продолжала перечислять приметы, по которым впору было искать дворец фей, а не дом деревенского старосты. Но полудемон, судя по всему, был удовлетворён. Кивнул девушке, едва та замолчала, бесцеремонно подхватил меня в охапку и потащил в какой-то переулок.

— Отпусти, могу идти сама! — я попыталась вырваться, и он тотчас разжал руки. — За каким бесом тебе камадо? 

— Мне он не нужен. А тебе, может, скажет, где похоронен "твой друг". Нашла у кого спрашивать о таких вещах! Если кто и знает, где хоронят подобранные в лесу тела, то это — камадо.

— Хорошо, — я погладила разволновавшегося Камикадзе, грубая хватка Кэцеро явно не пришлась ему по вкусу. — Судя по всему, ты понял, как к нему идти.

— Ты — нет? А ещё хотела, чтобы я остался ждать твоего возвращения! Идём!

Как ни странно, описания оказались точными. Но, миновав старую сливу, я перестала следить за дорогой, целиком положившись на полудемона. Камикадзе уже несколько раз порывался взвиться в воздух, но люди ещё попадались, и я удерживала зверька на руках.

— Говорил же, надо было оставить его в лесу, — проворчал Кэцеро.

— Надо было оставить тебя в лесу, — огрызнулась я. — Напугал девицу в лавке не меньше, чем он.

Кэцеро насупился.

— Кстати, а почему она так испугалась? Ты выглядишь почти, как человек — если особенно не приглядываться.

— Для чего тогда ты надвигаешь на лицо касу до самого подбородка? — ехидно парировал он. — Тоже ведь выглядишь "почти как человек".

— Я выгляжу совсем как человек, — отчеканила я.

Почему его шпильки так меня злят?..

— Тогда сними касу!

Я только фыркнула.

— Не хочешь, потому что знаешь, на тебя будут глазеть, — подытожил Кэцеро. — Если отличаешься хотя бы немного, ты — изгой.

Я скользнула взглядом по его когтям, заострённым ушам, проглядывавшим сквозь пряди встрёпанной шевелюры... И глаз — человеческий, но смотрит хищно, как глаз зверя. А когда полудемон говорил и улыбался, становились видны удлинённые клыки. И всё же лицо не было отталкивающим. Наоборот. Если причесать и одеть поприличнее, то полудемон вполне мог, как сказала бы Цумуги, "сойти за джентльмена". 

— Рассмотрела что-то новое? — поймав мой взгляд, Кэцеро нахмурился.

— Нет. Просто попыталась представить, как бы ты выглядел с расчёсанными волосами.

Замечание явно застало его врасплох. Как всё-таки непривычно видеть эмоции на лице собеседника… Камикадзе, воспользовавшись тем, что я отвлеклась, с радостным визгом выскользнул из моих рук. К счастью, прохожих вокруг не оказалось.

— Малыш!.. — я попыталась поймать кружащегося над головой зверька, но он ловко уворачивался, довольно попискивая.

Кэцеро зашёлся от хохота.

— Очень смешно! — зло выпалила я. — Жаль, не могу натравить его на тебя!

Полудемон мгновенно оборвал смех, в глазах сверкнула обида.

— Я настолько тебя раздражаю? — и, не дожидаясь ответа, двинулся дальше.

Фраза подействовала на меня, как пощёчина. Именно этот вопрос однажды задала я Иошинори-сама. Неужели сейчас веду себя, как он, всячески демонстрируя презрение существу, которое не заслуживает подобного отношения?..

— Кэцеро!

Бросилась следом, собираясь извиниться, но полудемон вдруг остановился поблизости от небольшого аккуратного домика, окружённого подсолнухами.

— Это здесь? — я скосила глаза на пронёсшегося мимо Камикадзе. — Можешь поймать его и подержать на руках, пока я расспрошу о Тэкэхиро? Пожалуйста…

Кэцеро кивнул. Легко подпрыгнув, подхватил на руки тотчас заверещавшего зверька. И, словно в ответ на визг, дверь-створка дома отодвинулась, выпустив наружу женщину, одетую в хакама и накидку с какими-то символами. Я изобразила приветливую улыбку и направилась к ней. На лице женщины читалась неприкрытая враждебность.

— Что вам здесь нужно?

— Узнать кое-что. Камадо… на месте? 

— Почему ты считаешь, он станет говорить с тобой? Уходите!

На мгновение я растерялась от подобной агрессии и замедлила шаг, но тут же снова двинулась вперёд. Кэцеро трусил следом.

— Недели три назад в вашу деревню принесли тело убитого парня, — начала я — пожалуй, лучше утверждать, чем спрашивать. — Мне нужно знать, где…

— Остановись!

Женщина застыла перед дверью, загораживая её своим телом. Руки сложены на груди, кисти скрыты в рукавах накидки, глаза устремлены на меня. Может, она нас боится? Тогда, вероятно, дружелюбием удастся добиться большего, чем грубостью.

— Прости за вторжение, — я вежливо поклонилась. — Парень был служителем храма. Его звали Тэкэхиро. Он был моим другом. Всё, что хочу — узнать, где он похоронен…

— Для чего с тобой это омерзительное существо?

Я недоумённо обернулась. Кого она имеет в виду? Камикадзе или… Кэцеро?..

— Полудемон, — будто выплюнула она. — Ему здесь не место!

Лицо Кэцеро казалось каменным — в тот момент он как никогда походил на старшего брата. Но, странно, слова женщины и явное отвращение к нему задели меня. Подойдя совсем близко, я остановилась напротив неё и столкнула на спину касу. Женщина смотрела на меня, как я, наверное, смотрела бы на ожившего снеговика. Я усмехнулась.

— В твой дом никто из нас входить не собирается. А в остальном не тебе решать, кому где место.

Её взгляд из удивлённого стал ненавидящим. Руки выскользнули из рукавов, ладони устремились ко мне.

— Уходи.

— Она владеет магией, — Кэцеро мгновенно заслонил меня, Камикадзе яростно оскалился. — Лучше действительно уйти.

Я улыбнулась.

— Пусть испробует на мне свою магию. А потом, — сжала руку в кулак, — я испробую на ней свою!

Конечно, бить её не собиралась… наверное. И не знаю, как бы события развивались дальше, но за дверью послышались шаги, и через секунду створка отодвинулась. На пороге стоял мужчина средних лет. Болезненно-бледное лицо, кимоно — помято, волосы — в беспорядке.

— Вагакими…— прошептала женщина.

— Что случилось, Сэчико? — спросил он.

— Видите, что вы натворили! — её голос звенел от ярости. — Моему господину нужен покой, а вы разбудили его!

— Сэчико…— со слабым укором протянул мужчина и повернулся к нам. — Моё имя Ясуо. Кто вы? Что вам нужно?

— Прости, что побеспокоили, — я вынырнула из-за плеча Кэцеро. — Но ты ведь камадо этой деревни и, может, знаешь, здесь ли похоронен мой друг. Он был служителем святилища и погиб возле пруда недалеко отсюда.

— Юноша, тело которого нашли в лесу? — на влажном от пота лице Ясуо отразилась печаль. — Его грудь была изуродована. Хэруо и Шоичи — они нашли его — думали, бедняга стал жертвой диких зверей. Но Сэчико считает, он пал от руки ёкая…

— Что с ним стало? — прошептала я.

— Мы похоронили его на нашем кладбище.

— Можно… пройти к могиле?

Ясуо задержался на мне мутноватым взглядом, потом посмотрел на Кэцеро, опустил глаза на Камикадзе.

— Вы — странная группа. Два полудемона и зверёк-ёкай. Проводи их, Сэчико.

Кэцеро опасливо покосился на меня, будто ожидал моего возражения.

— Я не оставлю тебя в угоду каким-то…— возмущённо начала женщина.

Ясуо устало вздохнул.

— Прошу тебя, Сэчико… Я бы послал Кику, но она не знает его могилу. Нельзя отказывать живым в желании почтить мёртвых… Даже если желание исходит от не-человеческого существа. Идите!

— Но она не…— растерянно начал Кэцеро.

— Спасибо, — я поспешно поклонилась сначала Ясуо, потом Сэчико.

Та поджала губы.

— Хорошо, отведу их. Но не раньше, чем позабочусь о тебе. Кику!

Я поёжилась от вопля — его наверняка услышали и на другом конце деревни. В ответ тотчас раздалось:

— Я здесь, оксама! — и из-за дома выбежала девушка со слегка встрёпанными волосами. Её плечи обвивал шнур, подерживавший длинные рукава кимоно. Увидев нас, она тут же остановилась и попятилась.

— Не стой там, помоги отвести господина обратно в дом! — резко распорядилась "оксама".

Девушка торопливо поклонилась, с видимой опаской обошла нас, и все трое исчезли за дверью. Камикадзе, зорко следивший за всей этой кутерьмой, широко зевнул и устроил мордочку на руках Кэцеро.

— Удивительно…— пробормотала я. — До сих пор он никого, кроме меня, не признавал. 

Кэцеро даже не глянул на зверька, не сводя недоумевающего взгляда с меня.

— Почему не сказала, что ты — не полудемон?

— Какая разница? Главное, нас отведут к могиле Тэкэхиро. Ты, кстати, можешь остаться…

— "Какая разница"? Ты ведь — человек.

— Я это знаю. А до них мне нет дела. Вообще странно, что только камадо принял меня за полудемона.

— Женщина смыслит в магии и смогла почувствовать мою ауру, поэтому поняла, кто я. А камадо, наверное, просто догадался из-за моего внешнего вида. И, поскольку ты тоже выглядишь…— он замялся.

— "Почти, как человек", — ехидно подсказала я.

— Не как все, — уточнил Кэцеро и повернулся в сторону дома. На пороге снова возникла Сэчико, смерила нас далёким от приветливого взглядом и скомандовала:

— Следуйте за мной.

И мы последовали за ней — на окраину деревни к очищенной от травы площадке,  окружённой деревьями. На ней возвышалось множество земляных холмиков. На многих лежали цветы, свежие или уже засохшие, на одном, совсем маленьком — сломанная деревянная игрушка… Сэчико подвела нас к холмику немного в стороне от остальных. Из него торчала курительная палочка, а сверху лежала… пластиковая бутылка — та самая, которую я прихватила из моего мира и которой пробила бумажную перегородку в комнате, где меня приговорили к смерти. Видимо, Тэкэхиро нашёл её и сохранил на память обо мне… Из глаз тут же безудержно хлынули слёзы. Всхлипывая, я опустилась перед холмиком на колени и закрыла лицо руками…

День клонился к вечеру, когда, оставив деревню позади, мы углубились в лес. Камикадзе, тихонько повизгивая, кружился над нашими головами. Кэцеро шёл рядом, украдкой поглядывая на меня. Надо сказать, его поведение удивляло. Он молчал всё время, пока я оставалась у могилы Тэкэхиро, а потом помог собрать цветы. Когда мы уходили, холмик буквально утопал в разноцветных бутонах и лепестках — я всё ещё чувствовала исходивший от них аромат… И сейчас всю дорогу от деревни полудемон не произносил ни слова, безропотно вынося мои вздохи и всхлипывания. Вытерев в очередной раз опухшие от слёз глаза, я повернулась к нему, хотела поблагодарить, но он меня опередил:

— Солнце скоро сядет. Нужно найти ночлег.

— Хорошо…

Он кивнул и ускорил шаг. С наступлением сумерек мы выбрались на небольшую полянку, вполне пригодную для ночлега, и Кэцеро начал разводить огонь. Я расположилась возле ствола дерева, покормила Камикадзе и, уложив его на колени, бездумно наблюдала за игрой светлячков. Когда костёр разгорелся, Кэцеро устроился напротив меня.

— Хочешь есть?

— Немного.

Из храма мы прихватили несколько рисовых лепёшек — полудемон носил их в небольшом плоском свёртке за спиной. Развязав его, подал мне одну.

— Последняя. Завтра поймаю какую-нибудь птицу.

Разломив лепёшку, я протянула ему половину. Он недоумённо покосился на неё.

— Она вся для тебя.

— Почему?..

— Я не голоден.

Вздохнув, я начала есть — спорить не было сил. Искоса поглядывая на меня, Кэцеро шевелил прутиком горящие ветки.

— Что? — не поняла я.

Его взгляд стал пытливым.

— Ты заступилась за меня возле дома камадо. С чего вдруг?

Заступилась?.. Поведение Сэчико меня, конечно, возмутило, но ничего особенного в защиту полудемона я не сказала. Вот если б стукнула её…

— Я этого не ожидал, — тихо добавил Кэцеро.

— Я тоже… то есть, не ожидала такой враждебности. Теперь понимаю, почему не любишь ходить по деревням. Когда Дэйки принимает человеческий облик, его невозможно отличить от человека. Скорее я привлекала внимание — поэтому всегда носила касу. А то, как они обращались с тобой…

— Как будто ты обращаешься со мной лучше!

— Но не потому, что ты — полудемон, — возразила я и тут же прикусила губу.

Неужели только что признала, как плохо с ним обращаюсь?.. Во взгляде Кэцеро мелькнуло уже знакомое мне выражение горечи.

— Почему тогда?

Действительно — почему? Конечно, он грубоват, и о такте знает лишь понаслышке, но… кажется, поняла это только сейчас, на самом деле вся "вина" Кэцеро в том, что он — не Иошинори-сама. И даже не Дэйки, которого я привыкла считать неотъемлемой частью его величественного господина… Я просто срывала на полудемоне обиду и тоску…

— Нобу-сан говорит, я слишком вспыльчив и веду себя грубо, — Кэцеро вздохнул. — Я обидел тебя, да? Когда привёл на ту поляну?

Вспомнив, как бросалась на него, словно обезумевшая фурия, я почувствовала, что краснею. На самом деле я обижала его гораздо чаще, причём делала это более осознанно, чем он.

— Ты не обидел меня… Кэцеро. Наоборот, я была несправедлива к тебе. Мне очень жаль…

Наверное, если бы на мне вдруг оказались солнечные очки и одежда моей реальности, Кэцеро смотрел бы с меньшим ошеломлением, чем сейчас. Прутик, которым он поправлял горящие ветки, занялся огнём, но полудемон этого даже не заметил. Я положила половину лепёшки на его свёрток.

— Возьми её, ты ведь тоже ничего не ел весь день. Спокойной ночи.

Устроившись возле корней, осторожно положила на грудь недовольно заворчавшего Камикадзе. Кэцеро как будто только очнулся от столбняка.

— Будешь спать? Теперь ведь этот… Тэкэхиро больше не придёт?

— Скоро узнаю…

Кэцеро подобрался ближе.

— Я буду рядом.

— Спасибо, — улыбнулась я. — И за то, что спас мне жизнь. Вообще за всё…— и закрыла глаза.

 ***

Где-то неподалёку жарили мясо. Наверное, опять гриль-вечеринка во дворе кампуса. Интересно, Цумуги о ней знает?

— Ты уже поел, сколько можно! Два яйца и почти всю кровь хато…

В первый момент растерялась, откуда на университетской вечеринке — голос Кэцеро?.. Но дурман быстро рассеялся. Сонно хлопая глазами, я приподнялась на локте. Тихо потрескивал костёр. На огне поджаривались тушки каких-то птиц, и полудемон отмахивался от хищно кружившего над ними Камикадзе, безуспешно пытаясь договориться со зверьком. Я едва удержалась от смеха.

— Он не ест мясо, тем более жареное. Если перестанешь защищать добычу, будто от этого зависит твоя жизнь, он сразу потеряет интерес.

Услышав мой голос, Камикадзе в самом деле тотчас забыл о жарком и понёсся ко мне. Упал на плечо и засопел в ухо.

— Он обижал тебя, да? — заворковала я, погладив его по мордочке.

Кэцеро выронил ветку, которую, видимо, собирался подбросить в огонь, чёрный глаз округлился.

— Хочешь сказать он… дразнил меня всё это время?..

— Конечно! Камикадзе питается только яйцами и кровью. Иногда пьёт воду.

— Ну подожди, маленький паразит! — возмутился Кэцеро.

— Не советую его злить, если не хочешь остаться без пальцев, — я поднялась на ноги. — Думаешь, ты сильнее и быстрее? Неужели не понимаешь, до сих пор он просто позволял поймать себя. Правда, малыш?

Довольно фыркая, зверёк уже перебрался ко мне на руки, я ласково почесала его за ушком. Смотреть на Кэцеро без смеха стало невозможно.

— Позволял… поймать себя? — выдавил он, и тут же догадался. — Теперь ты меня дразнишь?

Больше не в силах сдерживаться, я расхохоталась. Он насупился, едва заметно покраснев.

— Видел бы ты своё лицо! Кстати, птицы не подгорят?

Охнув, полудемон бросился к костру, а я, продолжая хихикать, отправилась приводить себя в порядок. Когда вернулась, Кэцеро уже снял тушки с огня и уложил на большие плотные листья.

— В следующий раз я приготовлю завтрак, — пообещала я. — Пожарю яйца!

— Вот ещё! Чтобы я ел подобную гадость! Это оставлю ему, — он кивнул на устроившегося на моих коленях Камикадзе.

— Тебя ведь не обидела наша шутка? — на всякий случай уточнила я.

Полудемон смерил меня подозрительным взглядом.

— Почему ты со мной так приветлива?

— Тебе это не нравится?

Он дёрнул плечами.

— С чего вдруг такая перемена? И то, что говорила ночью… Это всё из жалости? Мне она не нужна!

Потянувшись к ближайшей тушке, так и замерла на полпути.

— Причём здесь жалость?..

— Ты едва смотрела на меня всё время! И вдруг разговариваешь и шутишь, как если бы я стал твоим приятелем, вроде этого Дэйки!

— Что ты, собственно, от меня хочешь? — окончательно растерялась я. — То жалуешься, я — неблагодарна и обращаюсь с тобой, как изверги в деревне. А теперь…

— …а теперь ведёшь себя, будто возвращаешь долг! Благодарность и жалость — не одно и то же! И, вообще, я бы не спас тебя, если бы не хотел! Ты мне ничем не обязана! В отличие от Иошинори, я способен помогать, не требуя ничего взамен!

Ещё вчера я бы, пожалуй, запустила в него птичьей тушкой. Но события последнего дня, когда воочию увидела враждебность, с которой он сталкивался из-за своего происхождения, как будто сдёрнули с глаз пелену. На самом деле удивительно, что Кэцеро не озлобился, а сохранил подобную доброжелательность после всего, что ему наверняка пришлось вынести. Я чуть не превратилась в мегеру всего лишь от отчаяния из-за неразделённой привязанности…

— Кэцеро…— придвинулась к нему ближе. — Ты ошибаешься. Жалость тут ни при чём. И до твоего происхождения мне нет дела. Совершенно не понимаю, почему это вызывает такое неприятие у местных. Просто я была к тебе несправедлива и теперь это поняла. Вот и всё…

И снова полудемон казался ошеломлённым, как ночью, когда я попросила у него прощения. Но подвижное лицо вдруг вспыхнуло, и он поспешно отвернулся.

— Ешь! Я сейчас! — и, сорвавшись с места, исчез в окружавших нас зарослях.

Уже ничему не удивляясь, я начала разделывать тушки. Кэцеро действительно вернулся быстро — я только закончила, и, избегая на меня смотреть, уселся напротив.

— Что случилось? — осторожно спросила я.

— Ничего. Нужно было побыть одному.

— Нобу-сан прав, ты действительно впыльчив. И деликатным твоё поведение никак не назовёшь.  Сказав, тут же об этом пожалела — и более безобидные слова приводили полудемона в невменяемое состояние. Но, как ни странно, сейчас взрыва не последовало. Кэцеро как будто смутился и, застенчиво улыбнувшись, почесал затылок.

— Да, знаю… Извини!
***
Мы добрались к монастырю под вечер следующего дня незадолго до заката.