Возьми мое сердце

Приемный покой — это отдельный мир в больнице со своими законами и нормами. А смена в приемном покое — это мир приглушенных огней, назойливого писка аппаратуры и тихих стонов за тонкими перегородками.

Сегодня мне посчастливилось здесь дежурить и я стоял у койки вновь поступившего к нам на скорой пациента и слушал. Не пациента, а тишину между вдохами. Свист кардиомонитора сливался с гулом люминесцентных ламп, создавая звуковой коктейль, от которого через восемь часов начинает болеть голова.

— Смотрите, — сказал я, голос мой звучал хрипло от усталости. Я провел пальцем по экрану, где прыгала кривая. Агния, медсестричка с глазами испуганной косули, смотрела то на график, то на меня. — Видите этот скачок? Не до, не после, а ровно в момент, когда он пытается сжать кулак. Это не эпилепсия. Это зажатый нерв и классическая паническая атака в нагрузку.

— Но МРТ чистое! — выдохнула она, и в ее голосе слышалось неподдельное недоумение.

«Как же вы все заучено мыслите», — пронеслось у меня в голове.

— Потому что искали не там, — резко повернулся я к пациенту. Мужчина, сорок пять лет, программист. Позвоночник застыл в одной позе, мышцы шеи — камень. — Иван, когда вас в последний раз на массаж от рабочего стола вытаскивали?

Он лишь бессильно мотнул головой. Что ж. Длинными пальцами, которые еще помнили, как держать хирургический скальпель, а теперь предназначены лишь для того, чтобы ставить капельницы, я нашел точку у самого основания его черепа. Надавил. Раздался знакомый до тошноты хруст, и тело пациента резко обмякло, будто из него вытащили стержень. Судороги прекратились.

— Вот и все лечение. Отпуск, хороший мануальщик и отмена карбамазепина, который вам зря печень сажает, — отчеканил я, вытирая руки антисептической салфеткой. Запах спирта ударил в нос.

В дверях, как страж ада, уже стояла старшая медсестра Марина Игнатьевна. Лицо ее было вытянутым и недовольным от природы, а сейчас и вовсе напоминало старый чернослив.

— Соколов! Вы что это опять себе позволяете? Ставите диагнозы? Назначаете лечение? То, что дежурного врача срочно выдернули в операционную для консультации, не дает вам никакого права тут командовать!

Меня передернуло. Не от ее тона, а от этого вечного «Соколов». Как будто я никто. Как будто я не три года своей жизни потратил на то, чтобы спасать тех, кого они списывали со счетов.

— Констатирую факты, Марина Игнатьевна. Смотрите — не дергается, — я выдавил беззаботную улыбку. Пусть думает, что мне плевать. Так и есть. Почти.

— Ваше дело — уколы ставить и приборы проверять! — прошипела она, и брызги слюны блеснули в свете ламп. — И приберите эту вашу… гребенку! — она мотнула головой в сторону моего хвоста. — Вам здесь не тусовка в баре.

Я не стал спорить. Не ради себя, но ради Крылова. Он и так на свой страх и риск вцепился в меня, как будто я чего-то стою. Я просто кивнул и прошел мимо нее, оставив за спиной возмущенное фырканье и восторженный взгляд Агнии. Обожание этой девочки было таким же назойливым, как писк мониторов.

До конца смены еще четыре часа. Выйдя через служебный вход на внутренний двор, я прошел к месту для курения. Давно бы пора бросить эту дурацкую привычку, но врачи, особенно я, склонны к саморазрушению. Психика требует хоть какого-то клапана, чтобы стравливать давление, которое накапливается после каждого спасенного — или не спасенного — тела.

Зажигалка дрогнула в пальцах, пламя осветило на мгновение огрубевшие костяшки. Я затянулся, и, запрокинув голову, смотрел на грязновато-голубое небо большого города. Где-то там, за этой световой завесой, были звезды. Когда-то я и сам чувствовал себя немного звездой, восходящей на московском медицинском небосклоне. Теперь же я был просто тенью в провинциальной больнице, человеком с выжженной биографией.

Вибросигнал телефона в кармане штанов медицинской формы оповестил, что у нас новое «поступление», и моя сигарета так и останется недокуренной. Я с отвращением раздавил окурок о бетонный парапет и, выдохнув струйку дыма вместе с паром, направился обратно, к своим ночным владениям.

Чем ближе я подходил к приемному покою, тем слышнее становилась сирена скорой помощи, ее воющий звук врезался в ночную тишину, словно нож. Я ускорил шаг, а затем и вовсе перешел на бег, подскакивая к подъехавшей машине как раз в тот момент, когда задние двери распахнулись.

— Парни, привет, — кивнул я санитарам, привычным движением помогая им зафиксировать каталку. — Кто тут у нас?

— Да вот, женщина вышла погулять с песиком и в подворотне нашла тело, — бойко начал отчет один из них, пока мы вместе выгружали бесчувственного мужчину. — Быстро вызвонила ментов и скорую. В сознание не приходил.

Я наклонился над пациентом, включая внутренний сканер. Крупный мужчина, на вид лет пятьдесят, одетый в дорогой, но теперь помятый и грязный костюм. Сквозь запах дорогого парфюма пробивался едкий, сладковато-горький дух перегара, смешанный с запахом мочи. Голова была разбита — глубокая рваная рана на волосистой части, кровь сочилась медленно, местами уже подсохшая, запекшаяся. Лицо бледное, с землистым оттенком. Без сознания.

— Ладно, поехали, живо! — скомандовал я, и мы покатили каталку по длинному коридору в сторону перевязочной.

Мои пальцы сами собой нашли пульс на его запястье — нитевидный, частый. Дыхание поверхностное. Пока катили, я уже составил первичный план: очистить и обработать рану, оценить степень черепно-мозговой травмы, поставить капельницу, чтобы поднять давление и вывести его из шока. Стандартный алгоритм. Но что-то щекотало внутреннее чутье, ту самую медицинскую интуицию. Что-то было не так.

В перевязочной, под ярким светом ламп, пока Агния суетливо готовила инструменты, я начал первичный осмотр. Реакция зрачков на свет была вялой. Пока я обрабатывал рану, проверяя, нет ли вмятин или осколков кости, мой взгляд упал на его руки. Ухоженные руки, мягкие, без следов тяжелого труда. Но на сгибе между большим и указательным пальцем левой руки я заметил едва различимый, но знакомый узор — крошечные, почти зажившие точки. Следы от инъекций. Не те, что оставляют капельницы в больнице, а те, что остаются от систематического введения наркотиков.

Вот оно. Запах перегара — это фон, ширма. А основная проблема была в чем-то другом. Возможно, передозировка, усугубленная алкоголем и травмой. Это меняло картину полностью.

— Агния, — резко сказал я. — Звони Герману. Если не возьмет трубку, то готовь не физраствор, а налоксон в шприц. И бери анализ крови на токсикологию. Срочно.

— Налоксон? Но он же вроде пьяный... — замешкалась она.

— Агния! — мой голос прозвучал как удар хлыста, заставив ее вздрогнуть. — Сейчас же! Под мою ответственность.

Она закивала и бросилась выполнять приказ. В ее глазах читался испуг, но и странное удовольствие от того, что ей доверяют что-то важное. Я тем временем продолжал работать, мои руки двигались быстро и точно, будто никогда и не забывали, как это — не просто ставить капельницы, а спасать жизни, принимать решения за доли секунды. В голове пронеслось: «Вот так всегда. Найдут какого-нибудь бомжа в подворотне, а он оказывается респектабельным наркоманом. Сюжет для дешевого сериала».

Когда Агния вернулась со шприцем, я быстрым движением ввел препарат в вену. Эффект не заставил себя ждать. Через пару минут тело пациента напряглось, он издал хриплый, прерывистый звук, и его веки дрогнули. Он не пришел в сознание полностью, но это был хороший знак. Мозг откликался.

— Отправляем в палату интенсивной терапии, под наблюдение, — сказал я, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Адреналин начинал отступать, оставляя после себя привычную, сладковатую усталость. — И сообщи в полицию, что пациент, возможно, придет в себя через несколько часов. Пусть дежурят. Герман ответил?

— Да, я ему описала ситуацию. Сказал, что согласен и, на этот раз, самостоятельно проверив пациента, сам заполнит бумаги.

Агния снова закивала, смотря на меня с тем же обожанием. «Справился», — говорил ее взгляд. А у меня в голове стучало: «Рисковал. Снова рисковал. Если что-то пойдет не так, Крылову не оправдаться». Но иного выхода не было. Стандартные процедуры убили бы этого человека вернее, чем любая подворотня.

Разобравшись с поступлением, я налил себе стакан холодной воды в ординаторской и залпом выпил его, чувствуя, как жидкость ледяным комком стекает в пустой желудок. До конца смены оставалось еще три часа. Три часа до того, как я смогу скинуть этот синий костюм, завести свой «Харлей» и попытаться оставить все это — боль, запахи, взгляды — за стенами этой больницы. Но я уже знал, что не оставлю. Я никогда не оставлял.

Смена, черт побери, наконец-то кончилась. Я скинул ненавистный синий костюм — этот символ моего падения. Надел простую черную футболку и джинсы, и с удовольствием почувствовал, как ткань обтягивает мышцы, напоминая, что я не только тот, кем стал, но и тот, кем был. В гардеробе я достал из шкафчика свою старую, проверенную косуху. Резким движением головы высвободил волосы из резинки и снова собрал их в низкий, небрежный хвост.

Мой «Харлей» заурчал у стоянки, отвечая на грозовое предчувствие, которое висело в воздухе. Он был единственным, кто никогда не предавал. Я всего лишь провел ладонью по бензобаку, чувствуя под пальцами холодный металл. Садиться за руль после даже одной кружки пива я не собирался — принцип. Да и ночь звала пройтись пешком.

Через десять минут я уже стоял у «Ангара». Бар Олега. Мое единственное убежище. Из-за двери доносились перекошенные гитарные рифмы — чья-то неумелая группа репетировала.

Внутри пахло старым деревом, пивом и свободой. Олег, весь в татуировках, молча кивнул и подал мне темное, не спрашивая. А вот от второго посетителя, с которым мы договорились сегодня здесь встретиться, покоя не было.

— А-а-а, наш паладин в белом халате! — просипел мягкий знакомый голос. Из полумрака возникла Арина. Моя старая подруга. Сводница без тормозов и мой личный дьявол-искуситель. — Опять кого-нибудь спас от неминуемой гибели от скуки?

— Отвлекал от тебя, Арин, как никак общественно-полезная работа, — парировал я, делая большой глоток холодного пива. Оно было горьким, вкусным. Тепло и расслабленность постепенно наполняли меня.

Мы обсудили последние новости и наши дела. Тема, как водится, скатилась к отношениям. Вернее, к их полному и тотальному отсутствию у меня.

— Тебе бы только на моцике своем гонять, — вздохнула она с театральным надрывом. — А душа-то требует романтики! Тепла!

— Моя душа требует, чтобы ее оставили в покое, — буркнул я, отпивая еще.

— Да потому что ты не веришь! — Арина хлопнула ладонью по столешнице. — Не веришь, что можно подобрать ключик! Что двух людей можно свести так, что ба-бах! — она снова хлопнула, заставляя меня вздрогнуть, — и это навсегда! Идеальное совпадение!

Я фыркнул. Слишком горький опыт стоял за этим фырканьем. Хоть и прошел почти год с моего приезда, рана ощущалась глубоко и болезненно. Предательство, которое иногда болит куда сильнее, чем отлучение от практики.

— Выдумки твои, Арина. Любовь — это не каталог, где можно подобрать модель по параметрам. Это хаос. Боль. И в конечном счете — предательство.

Но сдаваться было не в ее правилах. Упрямство — ее вторая профессия.

— Спорим, что я тебя сведу с той, что будет твоей половинкой? Сведу так, что ты сам на коленях признаешь мой гений!
— Обречена, — усмехнулся я, допивая пиво. Пусто. Как и мое желание во все это ввязываться.
— Пятница. После твоей смены. Кафе «Оазис». Будешь? Или струсил?

Я посмотрел на нее. На ее горящие азартом глаза. На эту смесь наивности и веры в чудо. И почему-то в глубине души, под всеми слоями защитного сарказма, шевельнулось что-то похожее на надежду. Слабая, глупая искра.

— Буду, — сказал я, отодвигая пустой бокал. — Посмотрю на крах твоей карьеры провидицы.

Я не верил ни единому ее слову. Но в тот вечер, когда я шел к своему дому, что находился недалеко от бара, и ветер бил мне в лицо, срывая остатки напряжения смены, мне отчаянно захотелось ошибиться.

Проходя по отделению неврологии нашего «больничного городка» к кабинету заведующего, я ловил себя на теплых воспоминаниях. В этих стенах было всё: первые взлеты, первые падения и даже первая любовь. Никогда бы не подумал, что родное место теперь кажется мне чистилищем.

Подходя к кабинету Романа Сергеевича, я издалека услышал визгливый женский голос. Стучать и входить не стал — достаточно было постоять у двери и послушать, чтобы понять: это Марина Игнатьевна высказывает всё, что думает обо мне.

— Роман Сергеевич, ну это же беспредел! С каких пор медбратья принимают такие решения, нарушают протоколы, ведут себя так, словно им всё можно? А внешний вид? Это что за хвост? А татуировки? Да его нельзя подпускать к пациентам! Он неадекватный! Не удивлюсь, если он ещё и...

— Довольно! Я вас достаточно выслушал. У вас всё?

— Ну, Роман Сергеевич, вы меры-то примите какие-нибудь!

— Всенепременно.

Отличный момент, чтобы зайти и всем своим видом показать, что я прекрасно слышал её ябедничество.

— Добрый день, Марина Игнатьевна!

— Не надо так скалиться, Соколов! Я рано или поздно поставлю тебя на место!

— И вам хорошего дня, Марина Игнатьевна.

Ничего не ответив, лишь высокомерно хмыкнув, она продефилировала мимо. При своём невысоком росте она умудрялась смотреть на меня свысока, хотя я был выше её на голову.

Крылов стоял лицом к окну, когда я опустился в стул напротив его стола.

Кабинет Романа Сергеевича Крылова был единственным местом в этой больнице, где пахло не антисептиком, а старыми книгами, хорошим кофе и спокойствием.

Он прошёл за свой массивный стол, заваленный бумагами и свежими медицинскими журналами. В его руках был тот самый, знакомый мне с университетских времён, серебряный стакан для карандашей. Он всегда вертел его в пальцах, когда думал о чём-то сложном.

Моё внимание привлекла толстая папка с грифом «Экспертный совет» на краю стола. Моё старое, московское дело. Оно лежало тут как немой упрёк.

Роман Сергеевич отложил бумаги и посмотрел на меня. Его взгляд был тяжёлым, взвешивающим.

— Марина Игнатьевна, как ты успел заметить, жалуется на тебя, — начал он без предисловий. — Говорит, ты опять ставишь диагнозы, опровергаешь заключения врачей, назначаешь лекарства.

— Я просто снял судороги у программиста. Без лекарств. Это был зажатый нерв, Роман Сергеевич. Очевидно же, — я почувствовал, как во мне закипает знакомая горечь.

— Мне очевидно. Ей — нет. Ей очевидно, что ты медбрат, а медбрат не имеет права думать. — Он вздохнул и отпил глоток кофе. — Кстати, пока я вспомнил... Про того пациента с черепно-мозговой, с подозрением на передоз. Это ты ему налоксон вколол?

— Да, я, — кивнул я, чувствуя лёгкое напряжение. — Клиническая картина не сходилась. Алкоголь был ширмой. Решил рискнуть.

— И правильно сделал, — Крылов отставил чашку. Его взгляд стал пристальным, профессиональным. — Анализы только что пришли. В крови — коктейль, да ещё какой. Ты его, по сути, с того света вытащил, пока наши с алкогольной интоксикацией возились бы по протоколу, но их нельзя в этом упрекнуть.

В его голосе была лишь констатация факта. Но я знал, к чему он клонит.

— Просто повезло, — пожал я плечами, стараясь выглядеть равнодушным.

— Не прикидывайся, Дима. Я тебя лучше знаю. Там не везение, там расчёт. Но именно это всех и бесит. — Он тяжело вздохнул. — Ты не можешь просто тихо сидеть и ждать? Хотя бы какое-то время?

«Какое-то время». Эта фраза висела между нами уже больше года.

— Я не для этого сюда приехал, чтобы тихо сидеть, — тихо, но отчётливо проговорил я.

— Ты приехал сюда, потому что в Москве для тебя все двери закрылись! — Голос Крылова не повысился, но в нём появилась сталь. Он редко позволял себе такое. — Из-за твоих экспериментальных методов. Из-за твоего упрямства. Ты спас одного, рискуя погубить двоих! Так тебе напишут в любом протоколе.

Жаркая волна гнева прилила к вискам. Картина того дня снова встала перед глазами. Операционная, залитая кровью, кричащие мониторы, и я, принимающий решение, которое шло вразрез со всеми канонами. И да, я спас того парня. Он сейчас жив и здоров. А вот моя репутация...

— Я был прав, — сквозь зубы проговорил я. — И вы это знаете.

— Я знаю! — Он ударил ладонью по столу, и стакан для карандашей звякнул. — Боже мой, Дима, я твой научный руководитель, я-то знаю, на что ты способен! Но ты нарушил этический кодекс, протокол, чёрт возьми, ты пошёл против главного врача! Ты один против системы! И в этой битве всегда побеждает система. Всегда!

Мы помолчали. Гнев во мне пошёл на убыль, сменившись усталой пустотой. Он был прав. И в этом была вся соль.

— Спасибо, — тихо сказал я, глядя в окно. — Что не дали мне сломаться окончательно. Что взяли сюда.

Крылов снова вздохнул, и на этот раз в его взгляде не было гнева, только усталая отеческая забота.

— Я взял тебя не из жалости, Дима. Я взял тебя, потому что гении, даже опальные, рождаются раз в сто лет. А бездарных протоколистов — пачками каждый год. — Он отодвинул мою позорную папку и достал из ящика другую, тонкую. — Вот. Держи.

Я взял файл. «Пациент: Тимофеева Алина, 28 лет. Диагноз: Функциональное двигательное расстройство. Псевдоприпадки».

— И что в ней такого сложного? Психика. Отправьте к психотерапевту.

— Отправляли. Не помогает. Приступы учащаются. Анализы в норме, МРТ — идеально. Но она постепенно перестаёт ходить. Местные светила разводят руками. — Крылов откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди. — Я видел твою дипломную по конверсионным расстройствам. Ты копался в этом как крот. Говорил о каких-то нейро-мышечных блоках, которые можно снять не лекарствами, а... чем?

— Правильным физическим воздействием и перезагрузкой нервной системы, — автоматически ответил я, уже листая страницы. Клиническая картина была действительно сложной и запутанной.

— Вот и перезагрузи. Неофициально. Я буду твоими глазами и руками. Будешь наблюдать, предлагать. Все назначения — от моего имени. — Он помолчал, давая мне осознать вес его предложения. — Это не программист с зажатой шеей, Дима. Это случай, на котором можно... начать реабилитацию. Если всё пойдёт хорошо, люди, — он мотнул головой в сторону моего дела, — решившие твою судьбу, смогут немного передумать.

Я закрыл папку и посмотрел на него. Этот человек верил в меня больше, чем я сам. И в этот момент я понял, что он даёт мне не просто сложное дело. Это спасательный круг для моей души и карьеры.

— Хорошо, — кивнул я, сжимая файл в руке так, что костяшки побелели. — Я сделаю всё, что от меня требуется.

— Я знаю, — просто сказал Роман Сергеевич и снова взялся за свои бумаги. — И, Дима... постарайся не доводить Марину Игнатьевну до инфаркта. По крайней мере, до конца недели.

Уголок моей губы дрогнул в подобии улыбки. Я вышел из кабинета, чувствуя тяжесть папки в руке и странное, забытое чувство — не злости, а цели.

— Итак, Юлия…

— Кротова Юлия Владимировна.

— Итак, Юлия Владимировна. Ситуация у нас крайне… неоднозначная. — Мужчина пожилых лет, представившийся Романом Сергеевичем Крыловым, перебирал в руках стаканчик для карандашей и внимательно изучал мои документы, будто в них был зашифрован ответ на главный вопрос. — Да, всё непросто.

«Скажи мне что-нибудь новенькое», — пронеслось у меня в голове. Усталость от этих кабинетов, от одинаковых лиц, от бесконечного «у вас все анализы в норме», давила очень сильно на психику.

— Я знаю, поэтому я здесь. На Москву денег у меня нет, — произнесла я вслух, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он звучал чужим, плоским от многократного повторения одной и той же истории.

— Хм. Вам два года назад сделали трансплантацию. А сейчас развился упорный болевой синдром. Сколько врачей вы уже обошли? — Его взгляд, умный и тяжелый, поднялся на меня.

— Плюс-минус пять. Я уже столько всего о себе услышала, доктор, что вы меня вряд ли удивите.

— Удивлять — не моя задача, — спокойно парировал он. — Вы знаете, дело сложное. Я хочу положить вас на обследование. Материалы себе скопирую, если вы не против. Соберем консилиум. Обсудим, так сказать, чем вам можно помочь.

В груди что-то екнуло. Слово «консилиум» звучало и обнадеживающе, и пугающе. Значит, я — совсем безнадежный случай? Или, наконец, ко мне отнесутся серьезно?

— Мне везде говорили — квот нет и палат свободных тоже нет. Да и не готова я так сразу… снова ложиться, — призналась я, сжимая ремешок сумки. Больничные стены давно стали для меня символом заточения, из которого постоянно хочется сбежать.

Роман Сергеевич не стал ничего доказывать. Он просто взял телефон и тиро переговорил с кем-то. Потом еще с одним человеком, и еще. Его тихий, уверенный голос был обрывочным: «…сложный случай… трансплантация… да, именно так… свободен?». Я сидела, стараясь дышать ровно, и чувствовала себя экспонатом на странной выставке. С минуты три я сидела смирно и ждала… Даже не знаю, чего. Приговора? Чуда?

Все врачи, кому довелось меня обследовать, в итоге разводили руками и ставили диагноз, которого нет ни в одной моей выписке: «ипохондрик». Но разве ипохондрия вызывает такую боль — острую, колющую, будто тебе в руку воткнули раскаленное лезвие и ты совсем не можешь ей пошевелить? Психологи не помогали, а боли лишь усиливались. Даже боюсь представить, что меня ждет, если и здесь мне не помогут…

Дверь кабинета открылась, и вошел мужчина. Лет тридцать, не больше.

— Алексей, вот, полюбуйся, — Крылов протянул ему мою папку.

Молодой врач взял ее и начал листать. Пока он читал, его лицо становилось то хмурым, то удивленно поднимались брови, то он бросал на меня быстрый, оценивающий взгляд. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Чувствую себя редким, уродливым насекомым, на которое смотрят через увеличительное стекло, — вот что это такое.

— Украсть можно? — неожиданно спросил Алексей у Крылова.

— Не знаю. Что скажете, Юлия Владимировна? Разрешите Алексею Юрьевичу вас похитить? — Роман Сергеевич с едва заметной улыбкой повернулся ко мне.

— Зачем? — мой вопрос прозвучал резче, чем я хотела. Я уже устала быть подопытным кроликом.

— Хочу поставить вам кардиомонитор, понаблюдать, — объяснил Алексей Юрьевич. Его голос был ровным, профессиональным, но в глазах читался неподдельный интерес. — Знаете, не каждый день в наших краях работаешь с человеком, у которого… — он заглянул в карту, — «чужое сердце давит реципиента, словно живое».

Да, да, именно такие безумные слова были написаны психиатром в моей карте. Словно мое собственное сердце стало моим личным тюремщиком.

Внутри все сжалось. Опять эти странные, почти мистические формулировки. Но в его словах не было насмешки, только любопытство исследователя. И это было лучше, чем снисходительное похлопывание по плечу.

— Что ж, давайте. У меня есть время, — выдохнула я, смиряясь с неизбежным.

— Чудно. И у меня, — улыбнулся Алексей Юрьевич. Его улыбка была ослепительной, но какой-то… слишком правильной. Слащавой.

— Роман Сергеевич? Консилиум соберем? — переспросил он.

— Безусловно. Я привык людям доверять. Поэтому верю вам, — Крылов снова посмотрел на меня. — Но и вы должны довериться нам. Сегодня получите кардиомонитор. Оформитесь, документы, надеюсь, с собой. А через недельку, с остальными анализами, придете к нам на стационар. Будем обследовать.

Я лишь кивнула, не в силах найти слова. Довериться… Легко сказать.

Проследовав за Алексеем Юрьевичем по длинному коридору, я позволила себе разглядеть его более тщательно. Белый халат, дорогая рубашка, галстук, идеально отглаженные брюки. Пшеничного цвета волосы, аккуратно уложенные короткой стрижкой. Очень красивый. Безупречный. Но не мой тип. Совсем. Такие мужчины, как он, — с обложки глянцевого журнала, — всегда казались мне ненастоящими. И эта улыбка… Слишком безупречная, чтобы быть искренней. Я намеренно сбавила шаг, стараясь идти немного поодаль, создавая дистанцию. Я стараюсь избегать мужчин. Красивых — особенно. Они, как правило, приносят только боль.

— Пока будем идти, я хочу задать пару вопросов, — его голос вернул меня к реальности.

— Слушаю вас, — ответила я, глядя куда-то мимо его плеча.

— Почему вы так сопротивлялись госпитализации? Боитесь больниц?

Я чуть не рассмеялась. Горько и безнадежно.

— Я не боюсь больниц, доктор. Я просто знаю, что оттуда возвращаешься другим человеком. И далеко не всегда — в лучшую сторону.

Алексей Юрьевич проводил меня до двери процедурного кабинета, легко постучал и, не дожидаясь ответа, приоткрыл ее.

— Дима? Здравствуй, а ты чего тут?

— Очередной способ не отсвечивать. Зачем пришел? — Со стула поднялся высокий, крепкий мужчина в медицинской форме. Он не был похож на врача. Руки в татуировках, черные волосы забраны в тугой хвост на затылке. Глаза холодные и злые, словно весь мир по умолчанию к нему враждебен.

— Вот, пациентка. Нужно установить кардиомонитор. Справишься? Оформь, пожалуйста. — Не дожидаясь ответа от меня и “Димы”, Алексей кивнул мне на прощание, и его улыбка показалась мне торжествующей. Дверь закрылась, и я осталась один на один с тем, кто сидел спиной к входу, разбирая какие-то провода.

Мужчина обернулся, и его серые глаза холодно, без интерева, скользнули по мне. В воздухе повисло напряженное молчание.

— Садитесь, — буркнул он, указывая на кушетку, застеленную одноразовой пеленкой. Его голос был низким, хрипловатым.

Я неловко устроилась на краешке, чувствуя, как подступает знакомая волна паники. На мне было легкое летнее платье.

— Мне нужно… это… снять? — неуверенно спросила я.

— Да, — он не глядя, готовил датчики, его движения были резкими и точными. — Монитор крепится на грудь. Одежда мешает.

В горле запершило. Я ненавидела эти моменты. Ненавидела быть обнаженной и уязвимой перед чужими равнодушными глазами.

— А… медсестра? Может, девочка какая? — робко выдохнула я.

Он резко повернулся, и его взгляд, наконец, уперся в меня. Взгляд уставшего, циничного волка.

— Все «девочки» в декрете, в отпуске или у телефона. Здесь я. — Он отчетливо выдохнул, демонстрируя, что я отнимаю его драгоценное время. — Для меня вы — пациент. Набор симптомов и показаний. У пациентов и врачей пола не существует. Если вам так некомфортно, бюстгалтер можете не снимать. Просто поднимите его. Но платье — долой.

Его грубость обожгла, как пощечина. Внутри все закипело от возмущения. «Набор симптомов». Как просто. Стереть человека в порошок. Но спорить сил не было. Сжав зубы, я потянулась за молнией на спине. Левая рука отозвалась резкой, пронзительной болью, будто в плечо вставили раскаленный гвоздь. Я ахнула и невольно дернулась, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза от бессилия и боли.

— Что еще? — его голос прозвучал прямо над ухом. Он подошел, не слыша моих шагов.

Господи, как же унизительно…

— Рука… не поднимается. Не могу молнию расстегнуть, — прошептала я, глядя в пол, чувствуя, как горит лицо.

Он ничего не сказал. Только вздохнул с раздражением. Его пальцы, длинные и удивительно ловкие, нашли крошечную металлическую собачку на моей спине. Я замерла, затаив дыхание, стараясь не шелохнуться. Он стоял так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло и слабый запах кожи, мыла и чего-то еще… медицинского, холодного. Шипение молнии прозвучало оглушительно громко в тишине кабинета.

— Вот, — отрывисто бросил он, отступая на шаг.

Дрожащими руками я стянула платье с плеч, удерживая его на груди, и судорожно попыталась приподнять тонкий полупрозрачный бюстгалтер, как он и сказал. Ткань больно впилась в тело. Я сидела, сгорбившись, стараясь прикрыться, чувствуя себя абсолютно голой под его пристальным, оценивающим взглядом.

Он подошел снова с датчиками в руках. Его взгляд скользнул по моей коже, и вдруг задержался. Не на груди, а чуть ниже, на том самом месте, которое я старалась скрывать даже от себя. На длинном, уродливом, багровом шраме, который тянулся от грудины вниз, к ребрам. Шрам от трансплантации. Шрам, разделивший мою жизнь на «до» и «после».

Я замерла, ожидая очередной колкости, вопроса, сочувствия — чего угодно. Но ничего не последовало. Воцарилась тишина, странная и густая. Я рискнула поднять на него глаза.

Он не смотрел на меня. Он смотрел на шрам. Его лицо не выражало ни брезгливости, ни любопытства. Оно… окаменело.

Это длилось всего мгновение. Он резко отвел взгляд, словно обжегшись, и его веки дрогнули.

— Не двигайтесь, — его голос снова стал грубым и безразличным, но теперь в нем слышалась какая-то хрипота. — Приклеиваю датчики. Будет холодно.

Прикосновение липких лепестков к коже заставило меня вздрогнуть. Но сейчас я почти не чувствовала холода. Я все еще видела его взгляд. Взгляд, в котором не было грубости. В котором было молчаливое понимание. И от этого становилось еще страшнее. Потому что равнодушию можно противостоять. А что делать с пониманием, исходящим от того, кто ведет себя как полный негодяй?

Закончив с унизительной процедурой, мы долго заполняли бумаги, ходили по коридорам — то в регистратуру, то в другой кабинет. Всё молча, ни единого слова. А тишина между нами тем временем давила и раздражала, становясь почти осязаемой. Когда Дмитрий выяснил, что я не прикреплена к их поликлинике и каких-то справок у меня нет, он закатывал глаза так, словно я дитя малое, путающее право и лево. Каждый его вздох и отведенный взгляд говорили яснее слов: «Вот опять проблемы».

Наконец мы пришли к кабинету Алексея. Под табличкой ординаторская гордо висел список враче. Взгляд зацепился за “Феров Алексей Юрьевич”. Дмитрий постучал и, не дожидаясь ответа, резко толкнул дверь.

— Мы закончили. Забирай, — бросил он через плечо и, не попрощавшись, так же поспешно удалился, оставив меня на пороге.

Алексей поднял на меня взгляд и мягко улыбнулся, жестом приглашая войти.

— Что ж, Юлия Владимировна, присаживайтесь. Сейчас мы с вами обменяемся контактами и обсудим рекомендации.

Я опустилась в кресло, все еще чувствуя на себе невидимую печать унижения от недавнего осмотра.

— Итак, — Алексей Юрьевич откинулся на спинку стула, сложив пальцы домиком. — Главная рекомендация на эту неделю — вести максимально подробный дневник. Не только когда болит, а постоянно. Фиксируйте всё: вашу активность, питание, уровень стресса и, самое главное, ваши эмоции. Что вы чувствовали в момент приступа? Тревогу? Грусть? А может, всплеск радости?

«Радости? Какая уж тут радость», — горько подумала я.

— Сердце, даже… чужое, — он произнес это слово чуть тише, — очень чутко реагирует на наш эмоциональный фон. Особенно в вашем случае. Постарайтесь избегать сильных переживаний. И положительных, и отрицательных. Вам сейчас нужен покой. Полный душевный покой.

Я молча кивнула, глядя на свои руки. Покой. Легко сказать.

— И еще один важный момент, — Алексей посмотрел на меня чуть внимательнее. — Я понимаю, что это звучит как очередное врачебное заклинание, но… не замыкайтесь. Вы не должны оставаться один на один со своей проблемой. Общение, пусть и минимальное, необходимо. Встречайтесь с друзьями и родственниками, ходите в кино…

Меня будто током ударило. Свидание вслепую. Пятница. Именно сегодня должна состояться дурацкая авантюра, на которую уговорила меня Арина, моя единственная более-менее близкая знакомая. В новом городе она не дала мне окончательно превратиться в затворницу. При нашей последней встрече в салоне она буквально заклинания читала, чтобы я «вышла в свет» и «перезагрузилась».

— Я подумаю, — с трудом выдавила я, чувствуя, как по телу разливается странное, тревожное тепло. Словно сама судьба настойчиво тыкала меня носом в это пятничное свидание.

— Отлично, — врач одобрительно кивнул, приняв мое смущение за обычную застенчивость. — Помните, Юлия Владимировна, ваше состояние — это пазл. И мы сложим его вместе. А для начала — просто живите. Иногда лучшим лекарством становится простая смена декораций.

Я вышла из его кабинета с пачкой бумаг и с новым, странным чувством. С одной стороны — груз болезни и рекомендация «душевного покоя». С другой — навязчивое, почти мистическое совпадение, подталкивающее меня к авантюре. К свиданию с незнакомцем.

И самым пугающим было то, что в глубине души я уже знала — я пойду. Потому что иначе тишина и боль окончательно поглотят меня.

Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт!

Ледяные струи дождя били в стекла с такой силой, что рамы дрожали. Гроза обрушилась на город внезапно, как нервный срыв, хоть прогноз погоды и был благоприятным.

Я стоял под козырьком входа в больницу, грустно посматривая на «Харлей». Ехать на нём сейчас — верный способ превратиться в ледышку и опоздать на свидание к чёртовой бабушке. А потом ещё и благополучно заболеть. “Идеальное” начало вечера.

Мысленно я всё ещё был в процедурной. В том коротком, пойманном памятью моменте.

Она сидела на кушетке, такая хрупкая, что, казалось, рассыпется от громкого звука. Длинные черные волосы, собранные на затылке чёрным бархатным бантом. В реалиях нашего мира она выглядела абсурдно и прекрасно. Цветочное платье, хоть и с рукавом, но все равно слишком лёгкое для прохладных весенних дней. И широкий чёрный ошейник, подчёркивавший бледность кожи и тонкость шеи. Он смотрелся на ней одновременно и вызовом, и защитным панцирем. Фарфоровая кукла с трещиной.

Я тряхнул головой, пытаясь стряхнуть наваждение. «Соберись, Соколов. У тебя свидание с какой-то незнакомкой, которую подсунула Арина, а ты пялишься в пустоту, как подросток».

Переодевшись в парадные джинсы - максимальные по презентабельности и черную рубашку, я накинул сверху верную косуху и рванул к остановке.

Голова вмиг намокла. Лило как из ведра.

Как по заказу, подъехала маршрутка. Я втолкнулся в тёплый, влажный салон, пахнущий мокрой псиной и дешёвым освежителем воздуха.

И тут я услышал это. Сначала краем сознания. Размеренный, противный писк. Тихий, но чёткий, как ритм метронома. Мой мозг, выдрессированный годами в реанимациях, автоматически распознал его: кардиомонитор.

Взгляд сам собой метнулся на задние сиденья. И снова — она. Сидела, прижавшись к стеклу. Она смотрела в окно на хлещущий ливень, а её пальцы нервно перебирали край сумочки.

Адреналин от неожиданной встречи резко сменился профессиональной тревогой. На миг весь обратился в слух? Что за показания? Ритм учащенный? Нервничает? Почему она здесь, а не дома?

Встряхнув головой, пытаюсь выбросить все мысли. Чтобы заглушить навязчивый писк, я судорожно засунул в уши наушники и включил какой-то агрессивный рок, пытаясь выжечь её образ из головы.

Но не вышло.

Внезапно я понял, что музыка не может заглушить вновь нарастающий шум. Сняв один наушник, я услышал визгливый, пропитанный злобой голос.

— Это что такое?! Это что пищит?! — Пожилая женщина с лицом, сморщенным от вечного недовольства, сидела рядом с Юлей и тыкала в неё костлявым пальцем. — Это бомба! Я знаю! По телевизору показывали! Террористка!

В салоне повисла гнетущая тишина. Водитель в зеркало заднего вида бросил растерянный взгляд. Люди отводили глаза, делая вид, что не слышат. Никто. Ни один человек не хотел заступиться и как-то образумить пожилую женщину.

— Вы слышите, я говорю?! — взвизгнула старуха, обращаясь ко всему салону. — Она нас всех взорвёт! Остановите! Высадите её! Немедленно!

Юлия сжалась. Её лицо было непроницаемым. Но, неожиданно для меня, она молчать не стала. Сердцебиение участилось. И мое тоже.

— Это не бомба. Я не террористка. У меня прибор.

Договорить ей не дали. Ещё громче старуха начала вопить, требовать остановку. Более того, начала хватать девушку за плечо, чтобы выдернуть в проход. Слушать и смотреть на это было выше моих сил!

Хватит.

Я сдёрнул наушники и сделал два шага вглубь салона. Перехватил толстые запястья женщины. Мой голос прозвучал негромко, но с такой ледяной сталью, что старуха моментально заткнулась.

— Успокойтесь, — сказал я, глядя прямо на неё. — Это не бомба. Это медицинский прибор. Кардиомонитор. Вы же не хотите, чтобы у человека прямо здесь, в маршрутке, случился приступ из-за ваших криков?

Бабулька опешила на секунду, но её злость была сильнее.

— А ты кто такой?! Её сообщник?!

— Я врач, — соврал я без тени сомнения. — И советую вам заткнуться, пока вы не довели больного человека до приступа. Настоящего.

Мой тон и «медицинский» статус подействовали. Она что-то буркнула про «хамство» и «ужасную молодёжь», но замолчала, яростно уставившись в окно.

Я перевёл взгляд на Юлию. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читалась паника и благодарность. Её губы беззвучно прошептали: «Спасибо».

В этот момент маршрутка резко затормозила на следующей остановке. Двери с шипением открылись. И прежде чем я что-либо успел сказать, она сорвалась с места и выпорхнула наружу, прямо в объятия ливня.

Я застыл у окна, глядя, как её силуэт в промокшем насквозь платье растворяется в серой пелене дождя. Она была так уязвима, так беззащитна перед этим миром и его тупыми, злыми обитателями. Эта хрупкость пронзила меня острее, чем любой скальпель.

А ещё я понял, что теперь её образ уже не выбросить из головы. Совсем.

————————

Дорогие читатели ❤️❤️❤️

раз вы уже здесь, значит смею предположить, что новая книга вам нравится

Прошу поддержать книгу сердечками. Они вдохновляют и заставляют писать книгу быстрее. Оставляйте комментарии - они также показывают ваш интерес. И, конечно же, не забывайте подписываться.

у меня есть тг канал и группа вк. По псевдониму можно легко найти. Всех жду и всем рада. Там у нас розыгрыши, спойлеры, горячие визуалы