Врачебные хлопоты сударыни-попаданки

Цюрих, 1862 г.

—————————

— Надежда Прокофьевна?.. Голубушка?.. Слышите меня?.. Надя?..

Казалось, я слышала этот голос уже тысячу раз. И в то же время он был мне совершенно не знаком. Даже без учёта того, как странно он выражался.

Конечно, меня частенько звали по имени-отчеству. Вот только отчество моё Петровна, а не Прокофьена, да и последним, кого я слышала перед тем как упасть, была Люда, наш анестезиолог. И уж она-то меня сто лет в обед знает. Для неё я Надя, Надька, но никак не «голубушка». И вообще, говорил сейчас мужчина:

— Надежда Прокофьевна... Господи Боже, помоги... Спаси и сохрани...

Он что-то ещё бормотал — то ли молился, то ли разговаривал сам с собой. Не знаю. Мне было так тяжко что-либо понимать, анализировать.

Да и как, собственно, могло быть иначе? У меня ведь произошёл сердечный приступ — это я отлично помнила и успела осознать. По всем признакам это было именно сердце, и я чувствовала, что приступ случится ещё задолго до финала. Всё, как по учебнику: покалывание в груди со смещением в рёбра, лёгкое онемение пальцев левой руки. Я знала, что так будет, но выбрала продолжать работу, не взирая на опасность.

Потому что в моих руках было другое сердце — даже целых два. Тяжёлые роды. Несколько часов ада. Молодая мама и её первенец — они оба хотели жить. И бледный, как полотно, отец семейства — он ждал любимую жену и маленького сына. Живыми. Я не имела права сдаться. Я — лучший акушер-хирург. Я не имела права позволить им...

«Живы», — только и пронеслось в голове напоследок. Перед самым ударом. Крик младенца. Слабая улыбка измученной матери. Голос Люды:

— Ну, Надя, ты врач от бога...

А потом — всё. Молчание. Тишина. И тьма.

— Wie geht es ihr? (Ну, как она?) — внезапно прорезался в моём мутном сознании ещё один голос.

— Es wird immer schlimmer. Sie kommt nicht zu sich. Das Fieber steigt weiter und will nicht fallen. Wenn es so weitergeht... (Всё хуже. не приходит в себя. жар усиливается и не спадает. Если так дальше пойдёт...)

— Du solltest besser schlafen gehen, Alexander. (Лучше иди поспи, Александр.)

— Nein, ich bleibe. Ich werde ihr vorlesen... (Нет, я останусь, Фридрих. Я почитаю ей...)

Это что ещё за чертовщина? Немецкий язык?..

Помнится, учила его в школе, но не так чтобы очень выучила. А позже мне английский пришлось усердно учить, и немецкий совсем забылся. Но почему-то в данный момент я всё понимала очень отчётливо.

И даже когда снова остался только один голос, первый, и стал читать, тоже по-немецки, я понимала без проблем. А читал он Гёте «Фауста»...