Враг мой: Сокол для Феникса 1

1 часть

Пролог

Любава Святояровна, княжна Добродская

Солнце ещё пробивалось меж деревьев и облизывало лучами землю, но уже заметно клонилось к закату. Крытая повозка небольшого обоза уныло покачивалась в такт лошадей, мирно вышагивающих по ухабистой лесной дороге. Тишину леса нарушал монотонный скрип, глухой стук копыт и редкие вжикающие удары хлыста возничего. 

Любава, чуть отогнув край брезента, не мигая смотрела на синее небо. Глядела до рези в глазах: до невольных слёз, до мельтешения золотых мушек. Упрямо поджала губы и продолжала хранить гордое молчание. 

Хоть так, но высказать протест миру, который наслаждался вечерним покоем, опускающимся на землю, и не было этому миру никакого до неё дела.

Настроение было отвратительное, несмотря на тепло летнего дня, на размеренное бултыхание повозки, на предстоящее долгое путешествие, которое случалось крайне редко, и в других обстоятельствах вызвало бы щенячий восторг и бурю сладких эмоций. Ещё бы — путешествие в соседнее княжество – это же самое что ни на есть приключение, особенно для молодой девицы, чья кровь кипит в жажде вырваться на свободу, увидеть мир, познакомиться с новыми людьми... 

Любава была бы счастлива свалившемуся на неё путешествию, но всё хорошее перечёркивало одно – поездка была к будущему мужу, а это существенно охлаждало пыл.

Княжна закрыла глаза, отгораживаясь от несправедливого мира темнотой, что медленно и верно затапливала душу.

Будущий муж помнился неприятным и старым, по меркам Любавы, которой на момент их последней встречи едва стукнуло десять вёсен. До сих пор было непонятно, что в нём нашла старшая сестра? Мирослава любила его. Вышла замуж... И даже была счастлива, пока не умерла... 

Жаль, что так случилось.

Любава тяжко вздохнула. И сестру жаль, а себя и подавно, ведь князь Казимир Всеволодович после кончины Мирославы, недолго погоревав, огорошил батюшку, посватавшись за младшей дочерью. Он не удосужился приехать сам, сославшись на натянутые отношения с соседом, который постоянно покушался на его владения, и поэтому личное присутствие князя на своих землях было неоспоримым. Прислал сватов и подарки с чётким указанием, к какому сроку невеста должна прибыть к нему во владения, уверенный, что ему не откажут!

Ух, как повезло людям князя, что не застали её на месте. Любава по обычаю не сидела на месте — загоняла коня, мечтая слиться с ветром. А когда вернулась в хоромины, да в терем вбежала, её ждала неприятная новость.

Услышав от батюшки о неслыханной наглости старого князя, первым желанием было немедля сбежать! 

Как она будет с ним жить? Что её ждало впереди? Но отец в мягко повелительном тоне напомнил о долге перед княжеством, людьми. И взывая к здравомыслию дочери, сказал: «Решать, конечно, тебе. Но пора бы подумать не только о себе. Казимир предлагает дело. Думаю, нам стоит укреплять дружбу двух княжеств!» 

Любава не для того отваживала других, чтобы за Казимира пойти.

Так и ответила. Гордо, спокойно, и ножкой топнув.

Отец головой седой горько покачал и отмахнулся:

— Горе ты моё. И себя погубишь, и народ. Всё потеряешь, покуда не начнёшь думать о других. 

— Да что ж ты меня гонишь замуж, батюшка? – дрогнули губы от обиды. Есть ещё время свободно дышать, а ежели припечёт, пойду за того, за кого скажете, — вот так тогда и рассудила. 

И чем больше об этом вспоминала Любава, тем больше укреплялась дума,  что сгоряча брякнула. Сейчас бы не пришлось ехать... Если бы не дала слово. 

Но князь на тот момент поддался протесту младшей дочери и дал отворот поворот сватьям. Но у них и на этот случай был уже ответ уготован — всё предусмотрел хитрый князь. С поклоном протянули они рукописную грамоту, перетянутую чёрной шелковой лентой. 

«Земли княжества Добродского без достойного правителя, лишь при княжении молодой Любавы Добродской вскоре падут под натиском вражьих сил, — значилось в первых строках послания. — И мне, как князю дружественных территории, это нелюбо и грозит дальнейшими притеснениями. Ибо такие земли нельзя отдавать врагу – Ратмиру Вяжскому, кто давно жаждет их заполучить. 

Больше кидаться на выручку и терять своих людей не стану, но ежели беда грянет, конечно, выступлю супротив Ратмира, но и ваши земли не пощажу. Подомну всё, что сумею...

А перед тем, последний раз, миром предлагаю объединиться и дать ему отпор. Клянусь любить и уважать Любаву, как любил и уважал сестру её несравненную Мирославу. Но челом бить, да колен гнуть больше не стану. Надумаете – пусть сама ко мне приедет! Приму, как невесту свою и чести её не опорочу. Сделаю женой, а старого князя Святояра оставлю наместником ваших земель, пока наследник не родится и в возраст не войдёт».

Каков наглец! Каков прохиндей... Порыв удрать на край света поутих, хотя сердце до сих пор билось с неистовым возмущением. Как бы ни мечтала о свободе и браку по любви,  батюшке виднее. Он бы не отдал свою теперь уже единственную дочь в руки плохому человеку, вот только возраст жениха...

А сосед – Ратмир Вяжский, в отличие от Казимира, и ростом, и статью и молодостью отличался. Лишь нрав его жестокий и взрывной очень пугал. Не скрывал княжич своих земельных притязаний, и хоть сердце и руку своё предлагал, да земли слухами полнились – гарем наложниц у князя один из самых многочисленных, а стало быть, единственной и любимой для него вряд ли стать.

Он ненасытен, необуздан и похотлив. 

Подруга лучшая, боярышня Боянка Степановна Кольнева, таких о нём небылиц молвила, да в картинках поведала, что при взгляде на князя Вяжского, в ожидании ответа стоящего напротив, как назло, вспоминались рассказы плутовки, и пожар на щёках никак не утихал. 

Он тогда по-своему истолковал девичье смущение, и уверовался в своём мужском обаянии. Самодовольно лыбиться начал, да грудь выпячивать. 

Смешон, ей богу, ещё бы петухом пошёл танцевать!

Любава не выдержала хвастовства Ратмира, да высказала, что думалось...  

Помнится, злым и обиженным покидал земли князь, а напоследок пригрозил, что в следующий раз уже с воями на порог явится, да строптивую гордячку на колени поставит. 

Смех смехом, но ведь всяк ведал, что Вяжский князь опосля кончины старого князя, укрепился на землях своих. Что дружинные у него лихо воюют, мечами управляются. Что чужие земли прогибаются под тяжестью его кметей, а города щиты складывают, признавая его силу.

Потому, после его отбытия Любава с батюшкой и призадумались. 

Один жених – лютый нелюдь. Другой – уже одну дочь загубил, теперь на вторую глаз положил. И оба на земли зарились, да вражду меж собой затевали. 

Остальных претендентов Любава и князь уже в расчёт не брали. Проку от них, как от петуха яиц.

Думу думали, перебирали, что да как. И так распереживался старый князь, что нет достойного жениха, что плохо ему сталось. 

Сердцем занемог... 

Гридень быстро князя уложил: подушки подбил, одеялом приткнул. А пока за водой и лекаркой бегал, Любава рядом сидела. С горя слезу пустила, ютясь на краю ложа, где почивал болезненный князь, и только вернулись прислужник Петруня и знахарка, с трепетом поцеловала батюшку в лоб и к себе в женскую половину дома поспешила.

Весь вечер ходила, как на иголках. Одной плохо думалось, да и мысль не самая приятная всё крепче оседала. Потому плюнула и челядине, Марфе, наказала подругу позвать — боярышню Боянку, несмотря на обиду, кою на Кольневу уже месяц вынашивала в душе... Долго не было ни той, ни другой,  а когда явились, Любава дверь плотно прикрыла и огорошила обеих своим планом.

***

Княжна горько вздохнула — тревога никак не хотела отпускать душу.

Идти на поклон к Казимиру не хотелось, но другого не было выбора.

— Любава, что опять приуныла? – нарушил неутешительные думы тихий голос Боянки. Боярышня состояла в услужении и по совместительству была самой близкой подругой. До недавних пор...

 — Глянула б я на твою радость, пришлось бы тебе за старика идти, — недовольно пробурчала Любава, оправляя складки на простецкой рубахе, с клетчатой понёвой в цвет тесёмки, удерживающей волосы. Идея ехать не в богатом обозе, а как скромная купеческая семья — пришла сама собой. Дорога дальняя, лежит через земли Ратмира, и, если до него дойдёт слух, что княжна едет, он не упустит шанса пленить, да против воли в жёны взять. А так... двумя телегами, с десяток дружинных тоже переодетых по-обычному, и тремя девицами. Глядишь, и не заметят обоза средь других путников-торгашей. 

А что, такие часто ходят – торговые, купеческие. Добродько Некифоровича, старого вояку, снарядили батькой. Боянка и Любава, сестрами, а челядина – и есть прислужница.

А вот нянек Глафиру и Авдотью пришлось обмануть, да дома оставить. Телеги загодя снарядили, дружину вперёд отправили, а сами следом бросились, но по отдельности, дабы запутать и со следу сбить.

 — Ежели б меня выдали за князя, мне б дела не было до его возраста, — бойко отозвалась Боянка, не разделяя мытарства княжны.

 — Да? – с вызовом вскинула брови Любава и тотчас замерла. – Ах, да, тебе же плевать с кем, как и где, — всё же не сдержала язвительной обиды княжна.

— У-у-у, а ты всё желчь в себе вынашиваешь, — не менее ядовито отозвалась боярышня. – Как маленькая, ей богу, — скривила губы, и руки на груди сложила. – Сама на спор пошла, никто не неволил! — Напомнила строго.

— Неволить не неволил, но ты ж подруга мне… была... – задохнулась от негодования Любава.

— Для тебя, может, и была, — сузила зелёные глаза Боянка, — а мне ни один мужик не заменит подруги. И коль знала бы, что ты так... – запнулась на слове, — ни в жизнь не решилась бы охмурять Иванко.

Любава на миг отвернулась от боярышни, уперев взгляд в челядинку, которая сейчас мало чем отличалась от них с подругой. Та же скромная рубаха, понёва, тесьма и плетёная верёвка на талии. Лишь богатство оторочки красной нити выдаёт знатность подруг от прислужницы, да обувь. Кожаные мягкие сапожки супротив поршни грубой выделки.

— А ты чего притихла? – припечатала Марфу хмуро. Прислужница вздрогнула виновато, покраснев:

— Дык я... ж... что... – заминка на заминке: челядина в словах путалась.

— Небось, тоже под ним успела полежать? – голос дрогнул от скрытой угрозы.

Марфа испуганно всхлипнула:

— Что вы, что вы... – глазищи вытаращила да ладошками взмахнула, будто не отнекивалась, а птичка на взлёте.

— Забудь, — качнула устало головой Любава. – С тебя спрос-то какой? – запоздало поняла, что не с той требовала ответа. Челядинка бесправна, даже ежели не захочет – возьмут, а там голоси не голоси – делу не поможет.

В тугом молчании наболевшее пекло сильно, но верно молвила Боянка, как бы ни ругались, да ни обижались – ближе друг друга нет никого. Боярышня с детства рядом. И в проказах, и в учебе. Не осуждала, не обманывала, даже когда огребала по вине Любавы и без раздумий брала вину на себя. Так что она даже сестры роднее. А тут...

— Может и права ты, Боянка. Худа не будет от того брака... 

— И я о том, — тотчас улыбнулась боярышня. – Казимир стар уже, — дельно рассудила. — Того глядишь, помрёт скоро. Тебе главное успеть окрепнуть в его землях, — в ее словах был здравый смысл. — Народ к себе расположить, да нового мужа присмотреть. Ведь какая бы умная ни была, бояре не дадут бабе править, — вздохнула с сожалением. 

— И то верно, — взгрустнула пуще Любава, уже мыслями витая в непогожих облаках.

— А я, может, соблазню воеводу и замуж за него выйду! – весело заключила подруга, выискивая выгоду.

 — А как же Иванко? – тотчас спохватилась Любава и, немного отогнув брезент, с тоской уставилась на красавца Митятича, чинно восседающего на коне близ повозки. 

После того, как застала Иванко с подругой, не разговаривала с ним уже больше недели. Боль клокотала и жгла. Ревность душила. От обиды задыхалась. Не могла пока простить любимого – и на Боянку злилась, и на него, но остро ощущала, что ей не хватало их обоих. И в особенности его — его уверенности, спокойного голоса, мудрых советов, осторожных прикосновений.

Митятич поймал её взгляд и чуть виновато, тепло улыбнулся. Любава надменно отвернулась. Вот ещё, удумает, что она на него засмотрелась! Ничего подобного. Вовсе не смотрела... Просто случайно взор упал.

 — И на него всё дуешься? – насмешливо блеснули зелёные глаза Боянки. — Ну подумаешь, переспал со мной, — рассуждала ровно, будто не о непристойности говорила, а о погоде, — так то чисто по дружбе, никакой любви! – заверила с такой простотой, что желание шарахнуть ей по голове чем-нибудь тяжёлым, закипело с новой силой. 

А ещё прочь прогнать — от себя подальше. С глаз долой – из сердца вон! Обоих!.. Ну или только её! 

— Забирай назад, — сладко потянулась боярышня, разминая косточки и выгибая спину, да так, что сверкнула ключицами в длинном вырезе холщовой рубахи под выцветшей красной понёвой. Любава только досадливо головой покачала. Была у подруги слабость – любо ей приковывать взгляды мужей разных, и в отличие от княжны, не отказываться от ухаживаний и «любви», даже если она была на разок. Любава не осуждала нравы Боянки, и время от времени охотно слушала рассказы о вольных поступках молодой боярышни. Наставления, советы и рассуждения. Бывало — хохотала в голос, порой — краснела до кончиков волос и нередко впадала в ступор от красочных откровений. Она жадно запоминала и мечтала когда-нибудь применить в жизнь уроки подруги. 

Сама княжна не решалась на подобную непристойность. Она не служанка, не кухонная и не сенная девка. И даже не купеческая дочь, не боярышня... Её положение требовало достойного поведения, разумных поступков — и в этом Любава старалась полностью соответствовать своему княжескому статусу. Всё же потеря невинности молодой простухи – дело обычное, а дочерь князя обязана блюсти честь до замужества.

— Проверено, — мурчала Боянка, подливая масла в огонь, – Митятич — горяч, пылок... Для отдушины самое то! — щедро поделилась мыслями. Любава аж задохнулась от негодования и возмущения. Как можно с такой беззаботностью опошлять то, что было между ней и Иванко! 

Но в следующий миг подавила праведный гнев, лишь стиснув кулаки и шумно выдохнув. Не имела права на слабость и мечты... У неё теперь есть жених – князь Казимир Всеволодович! А не какой-то сын кузнеца. Сильный, умелый, ловкий не по годам, уже добравшийся до старшей дружины. Молодой... красавец, богатырь, каких ещё поискать.

Едва не всхлипнув от несправедливости, Любава гордо выпрямила спину и уставилась перед собой. Не покажет как больно. Она порядочная девица и просто обязана выкинуть из своего сердца всех мужчин, которые были ему милы. Ну, если не выкинуть, то хотя бы сделать всё, дабы жених не прознал о её чувствах.

Так что, никаких Иванко Митятичей!

 — Слышь, — подруга локтём пихнула в бок Любаву, — а может, сбежим, а? – строго бросила косой взгляд на ойкнувшую челядину. Марфа тотчас в уголок повозки плотнее забилась. — Ты за Иванко замуж выйдешь, а я... за кого-то другого, — словно читая потаённые мысли княжны, ворковала Боянка. — Заживём!

 — Сдурела совсем? – шикнула Любава. —  Представляю какого будет батюшке! Он и так едва живой. Всё за сердце хватается, а узнай о таком... Да и тебя Степан Радеевич порешит. А коли не твой, так мой... и нас с Иванко, так что… — хотела снова тяжко вздохнуть, но повозка с возмущённым скрипом подозрительно дёрнулась и остановилась так резко, что девицы едва на пол не ухнули с деревянной скамьи, от которой уже седалища ныли.

Вечерело, но вроде ещё рановато ко сну готовиться. Да и команды от Иванко и Добродько не прилетало. Диковато и загадочно. 

Любава испуганно замерла. 

Настала пугающая тишина и даже переговоров дружинных и фырканья коней не раздавалось. Тихо-тихо... Да так, что не слышно птиц, шелеста деревьев, даже мухи с комарами и те куда-то подевались.

 — Почему так… — начала Любава, но Боянка предостерегающе закрыла ей рот ладошкой.

Послышалась возня. Кони испуганно рваной волной то копытами били, то коротко ржали. Над обозом сгущалась беда, и она страхом окутала девиц, жавшихся друг к другу.

— Оружие, — мрачно пророкотал Добродько, и тишину тотчас нарушил жуткий скрежет вынимаемых из ножен мечей, топоров и ножей.

 — Всё! Мы – трупы, — обречённо процедила сквозь зубы Боянка. – Говорила же я, дурная затея... Нас каждый разбойник будет рад ограбить!

— У нас дюжина дружинных, — шепотом огрызнулась Любава.— Сколько нужно разбойников супротив хотя бы одного нашего?  

— Хм, тогда может и выкрутимся, — рассудила боярышня без особой уверенности.

За пределами повозки свист раздался, хруст, топот, звон металла, жуткие стоны, клокот, истошное ржание коней... Любава содрогалась от шквала звуков и кусала испуганно губы, а когда померещился стон Иванко, не выдержала и украдкой, одним глазом, припала к порезу в брезенте.

Сначала не поверила, но в ужасе выхватывая общую картинку, насчитала больше двух десятков грязных разбойников в мешковатых, подранных одеждах. Они отчаянно кидались на дружинных, сомкнувших вокруг главной повозки защитное кольцо. 

От ужаса Любава плохо различала поединки, всё смешивалось в общую жуткую схватку, где разбойники не казались такими уж неумелыми. И даже вместо рогатин, мечи сверкали в лучах заходящего солнца. 

Земля — усеянная телами, как своих, так и чужих. Кровь, отдельные конечности, хрипы... Аж в глазах мутнеть начало. Но когда всё же совладала со слабостью и отыскала взглядом Иванко, даже безотчётно комкать брезент начала. Хотелось выскочить из повозки и встать плечом к плечу с любимым. Пусть увидит, что она не боится! Что доверяет ему свою жизнь! Честь...

Митятич яростно отбивался от двух: крупного и невысокого. Разбойники были быстры и проворны. У одного меч короткий, а у другого к клинку и нож прилагался. Матёрые, хитрые... Не шибко на лесных грабителей смахивающие... И от этого озарения дурнее стало. Неужто прознал Ратмир о том, что она по его землям шла?

Большого Иванко успел мечом рубануть, но тут со спины на него напал ещё один – коренастый, кривоногий. Закинул нож высоким размахом и прыгнул на Митятича.

— Сзади!!! — не выдержала ужаса Любава. Завопила так громко, что не только мужики обернулись, но и Боянка с Марфой на пол ухнули:

— Дура! – запричитала боярышня. – Выдала нас! – истерично принялась качаться, напоминая маятник. – Убьют! Снасильничают!!! – едва не драла на голове волосы, подвывая подруга.

Любава сама в ступор впала. Не привыкла, что вот так... всё... безысходно и страшно, но от очередного звона железа шарахнулась вглубь повозки, где истерила боярышня и всхлипывала челядина, пока совсем рядом не раздался хриплый ор:

— Девку! Девку схватите!!!

Марфа вытаращила обречённо глазищи, а Боянка побледнела, словно мертвец:

— Вниз! – ухнула на колени Любава и, обдирая ногти, усердно засопела, подцепляя секретную створку лаза под пол телеги. Прикусила губу от натуги, ведь девичьих сил не хватало. Слава богу, подруга очнулась —  бросилась на помощь и вдвоём они смогли открыть ход: 

— Быстрее! – кивнула Боянка княжне. Любава проворно юркнула в проём. Терпеливо дождалась, пока спустится подруга, которая усердно дёргала следом Марфу. И только они оказались на земле, аккуратно сокрыли лаз.

Выползать из-под телеги сейчас – в пик, когда народу тьма – нельзя. Надобно схорониться, чуть обождать, и как только ног поменьше мельтешить будет – можно и дёру дать. Прокрасться, по земле постелиться, а там...

Любава села... обхватила колени руками и испуганно таращилась в никуда, вздрагивая от каждого стука, крика и жутких угроз. Вокруг мельтешили ноги, раздавался звон оружия, отборная ругань, сопение, охи, предсмертные хрипы и стоны.

Но всхлипнуть себе позволила лишь, когда под колёса телеги рухнул разбойник. Тошнотворная картина... Расширенные от ужаса и боли холодные глаза мужика, до сих пор сжимающего топор в руке, медленно стекленели. Из рассечённого от груди до живота тела буйно вытекала кровь, быстро впитываясь в землю. Ошмётки одежды промокли от тёмной жижи... а от вида кишок, робко показавшихся из глубокой раны... хотелось блевануть.

Любава безотчётно прикрыла рукой рот, сглатывая рвотный позыв.

Покидающим сознанием разбойник цеплялся за жизнь, а поймав взглядом княжну, натужно не то захрипел, не то замычал. Говорить уже не мог — изо рта булькала и пенилась кровь, просачиваясь через бурую, куцую бородёнку.

 — Чего уселась? – зашипела Боянка, ощутимо толкая нерасторопную княжну в бок. 

— Ой, — пискнула княжна, стукнувшись макушкой о низ повозки и тотчас пригибаясь к земле.

 — А, вот ты где? – прохрипел басовито незнакомый голос, прогнав по телу волну безотчётного страха. – Ого, да вас тут трое?! — и в следующий миг Любаву дёрнули за щиколотку. Княжна шмякнулась лицом в землю, а пока отплёвывалась, её потянули резко и настойчиво. Она рьяно брыкалась, в ужасе цепляясь за кочки и землю буравя пальцами, но мужик, словно не замечая  сопротивления, выволок жертву на свет божий.

Позади истошно визжала Боянка, ей высоко подвывала Марфа.

Грудь яро вздымалась, дыхание заходилось. Сердце лихорадочно скакало в животе, отдаваясь гулким эхом в голове. Любава извернулась и прытко лягнула разбойника, что есть сил, пытаясь освободиться от железной хватки. Но когда встретилась с глазами мужика, остро поняла, что влипла.

Оставаясь в хлипкой рубахе с задранным подолом, растрепанная и напуганная, она представляла собой — то ещё зрелище, и что самое ужасное, оно пришлось по вкусу разбойнику. Несмотря на окровавленную рожу и множественные раны, он похабненько ухмылялся и похотливо пожирал её взглядом. Жадно сглотнул, облизал пересохшие губы.

 — Какая кобылка молодая да спелая! – хрипло прошептал, нагло ущипнув до боли ягодицу княжны. – Люблю таких объезжать! 

Любава взвизгнула и вновь дёрнулась, свободной ногой заехав в мягкий живот разбойника. Очередная попытка освободиться провалилась, и даже хват не ослабила. Княжна отчаянно зажмурилась, понимая, что заскуливший от боли мужик, выходки не простит.

 — Ах ты, су*! – над Любавой склонилась перекошенная от злобы свирепая мужская рожа, а в следующую секунду его огромный кулак прилетел в нежное лицо. Разноцветные искры полетели из глаз, мир окрасился чёрным. Никто никогда не смел притронуться к княжне и пальцем, так что неземные ощущения она испытывала впервые, а они в свою очередь, принесли небывалое чувство безмятежной свободы в нигде...

Глава 1

22 года назад

История Твердомира

Род Радомира Минского: жена Зорица, сын Твердомир

Матушка Твердомира умерла, не выдержав десятых родов, начавшихся прежде времени. Ни Домовой, ни священный Огонь очага в этот раз не пришли к ней на помощь. Рождение, как и смерть, открывало невидимую границу между миром мёртвых и миром живых. И Зорице там оказалось куда спокойней, вот она и решила не возвращаться, оставив на руках безутешного князя ещё одного сына. 

Княжич родился хилым, мелким, с тонкой, синеватой кожей. Дышал на ладан, так и не издав звука, приветствуя свой новый мир. Повитуха устало скривилась. Отошла, брезгливо вытирая ладони о подол выпачканного кровью передника, всем видом показывая, что младший княжич — не жилец. 

В этот раз не поднялась у князя рука на слабого младенца. Плюнул в сердцах, перерезал пуповину на топорище, и передал сына в руки главного своего телохранителя. Кто в трудный час не оставлял своего князя наедине с горем. 

Возможно именно страшное оружие и мощь воина-наставника дало младшему княжичу силу жизни. А может судьба уже писала в книге судеб очередную историю СИЛЬНОГО человека.

«Каков князь, таковы и воины!» — рассуждали крестьяне. Радомир норовом был строг, но справедлив. Правда, лишний раз за советом или за помощью к нему обращаться не спешили, стараясь с мелкими проблемами справляться сами. Сыновей князь воспитывал в строгости, вот только мальца видеть не желал. Своим видом он напоминал любимую жену, расковыривая рану в сердце и душе.

Теперь вот не только доверил сыновей, а вообще отдал заморыша, предпочитая забыть тупую боль от потери жены. Предпочитая не видеть знакомых серых глаз, смотревших с лица сына. Как передал мальца Богдану, так с горя и забыл о Твердомире на несколько лет, перепоручив воспитание другу. 

Богдан – был мужик неразговорчивый, на ласку скупой, на доброе слово и того хуже. Нерусь одним словом. Да и внешность под стать — как у Велеса – чёрного бога, владыки смерти. Тёмные глаза смотрели холодно, будто мишень выискивая, кого забрать с собой в подземное царство. Смоляные волосы всегда были туго затянуты в хвост, подтягивая и без того узкие глаза к вискам, выбритым до гладкости кожи. Тонкий нос с хищными ноздрями, плотно сжатые губы, жёлтая кожа, темнеющая летом и слегка светлеющая зимой. Невысокий, гибкий, да обманчиво хрупкий. 

Радомир поначалу тоже усмехался, что за воин такой... шаман иноземный. Да вскоре улыбку спрятал и назначил дикаря своим главным охранником. Воеводе Степаку Игоревичу наказал у иноземца уроки брать, да дружинных новым хитростям обучать. Благо, новоявленный охранник таинства своих навыков не блюл, потому воины князя по малёхоньку новые приёмы оттачивали.

Первое время Богдана народ стороной обходил. Девки шарахались, дети плакали, а потом ничего – попривыкли к иноземцу. Тем более нрав у Неруса спокойный. Никто не слышал, чтобы он голос повышал, когда злился, но вместе с тем, никто не слышал, как радовался победам дружины и князя. 

Радомир привез его в княжество сломленного не только телом, но и духом. Сам лечил его раны — выхаживал, часами разговаривая и не давая впасть в забытье. И Нерус постепенно оправился, хотя шрамы в душе остались навсегда. 

В прошлой жизни Богдан звался Фенгджи, и поклонялся птице Феникс. Но однажды не восстала из пепла самая главная в его жизни птица, и тогда он проклял своего бога и отрёкся от служения ему.

Феникс добротой не блистала: не пришёлся ей по нраву поступок Фенгджа. Она привыкла ко всеобщей любви и поклонению, поэтому решила проучить, и послала на его земли новую напасть...

Радомир впервые отправился в дальние края. На восток, в загадочные земли и край диких народов. Отец доверил старшему сыну ведение войны, и будущему князю Минскому нужен был сильный союзник. Договорился успешно. А сейчас мчался к своему войску, чтобы поведать о стратегии, которую они обсудили с узкоглазым. 

На Чёрный отряд налетели случайно, не разглядев в темноте опасности. Княжич был молод и горяч, поэтому разбираться не стал — наши – чужие. Сразу же ввязался в драку, порешив небольшой отряд в три приёма. 

Собрался было уже уезжать, когда внимание привлекла клетка из тонких, но прочных стволов молодых деревьев – бамбука, как нарекли его местные. 

Несколько секунд всматривался в темноту, и всё же разглядел на полу, в самом углу жалкое подобие человека. Никогда до сего момента Радомир не знал такого чувства как жалость, но теперь... дрогнула его душа.

Высветил факелом спутанные чёрные волосы. Узкие глаза, молящие о смерти. Цветной рисунок птицы на ключице. Покрытые ритуальными картинками руки, ноги... 

Таких наколок никогда не видел княжич. Но слыхал, что в этих диких землях шаманов помечали специальными символами. И то не каждого — только у истинно-отмеченных загадочной птицей Феникс.

Шаманы опасные люди. 

Князь задумчиво покачал в руке меч. Опять уставился на пленного. 

За спиной ворчали его преданные люди, не понимая, почему княжич медлит. Да он и сам не понимал. 

Убить шамана было гораздо правильнее, чем выхаживать, но нутро противилось. Рука не желала рубить с плеча, и Радомир велел:

— Освободить и перевязать раны. Не сможет идти, ко мне! На моего коня! 

Немногим позже, когда княжич Минской не брезговал и сам перевязывал раны шамана, отказывающегося есть и пить, княжич пытался достучаться до сути умирающего. До его здравого ума. На своём языке, ломано на языке узкоглазых дикарей. Теми отдельными, корявыми звуками, которые успевал заучить, пока ехал по чужим землям. Слово за слово, упрёк за упрёком, совет за советом, и шаман стал откликаться.

Также нелепо и обрывисто, как и Радомир на его языке, шаман ронял звуки, понятные княжичу и его людям. Сначала они бурчали, потом посмеивались, а затем даже начинали переговариваться с дикарём.

И когда шаман чуть окреп, а отряд князя Минского попал в засаду, между ними и закрепилась кровная связь. Отбиваясь от врагов, Радомир и шаман, стоя спиной к спине, отражали атаки противников, пока к ним не подоспело основное войско.

Вот тогда, все в крови, поту и задыхающиеся после продолжительной бойни, уткнувшись лоб в лоб, они стояли и улыбались друг другу. Совсем не похожие: разных миров, богов, языков... Слушали бой сердец, хватая ртами воздух и уже понимали, как близки по духу.

— Не знаю, что ты натворил. Не знаю, за что прогневал своих богов, но отныне ты мой побратим! Если потерял смысл в жизни, предлагаю своё плечо и свой кров. Не навязываю своих богов и своих врагов, но если и дальше пойдёшь со мной, я обещаю тебе... не осуждать.

Фенгджи кивнул. Не всё понял, но доверился страсти, с которой говорил Русич. Ощутил силу и пошёл в новый мир.

С тех пор ни разу не предал. Плечо к плечу, спина к спине. Всегда с Радомиром и за него!

А теперь вот... ещё и сына своего князь ему доверил!

Главным телохранителем значился, был воином и человеком дела, а не хозяйства и семьи. Несколько мгновений смотрел на сопящее недоразумение. Кое-как закутал в княжью рубаху и отнёс в избу, где сам проживал аскетом близь казармы дружины. Молодые, крепкие, ловкие мужи, знающие о выносливости, силе, оружии больше других. Умеющие воевать, охранять и убивать. Другой семьи у Неруса не было. 

И не стремился он к ней... До сих пор не мог смириться с болью молодости. 

Уже любил когда-то давным-давно. Любил, да защитить не смог. И ежели б не князь — сам был бы в подземных мирах, раздумывая, как воротиться. Вот только с тех пор, как отрезало. На девиц только по надобности смотрел, а мысли о семье запер на амбарный замок.

Так и было, так и есть, только оказался в его огромных ручищах никому не нужный едва живой комочек, так душу и затопила нерастраченная отцовская нежность.

В скромной хижине огляделся хмуро: скамья, стол, да печь — вот и всё убранство, и, не раздумывая, на стол куль положил. Осторожно развернул. 

Хм, а ничего, вроде, налился молочным цветом малец. И сон крепкий. Ткнул аккуратно пальцем в мягкий животик. Мелкий сморщился, закряхтел. Взял за ножку и поднял вверх тормашками. Мальчишка ручки растопырил... да как рот открыл.

— То-то же! А то – не жилец, — хмыкнул Нерус, но уже через несколько минут пожалел о поступке. Мальчишка от натуги аж покраснел...

***

Как воспитывать детей, Богдан ведать не ведал, потому подошёл к этому делу по-своему, по-мужски. Крестьяне дивились ухищрениям нерадивого приёмного отца. Передавали из уст в уста жуткие истории. Мол, вместо того, чтобы укачивать ребенка в колыбели, главный телохранитель князя эту колыбель с младенцем о стену шарахал с такой силы, что бревна пообтесались. Что в сугробе маленькое тельце валял, да обтирал снегом. Что в прорубь с ним нырял. Пробежки поутру, а младший княжич то на спине Неруса, то на груди...

— Тверд, плыви, — на своём иноземном наречии кинул Богдан мальцу, ещё и года не разменявшему. Тельце слабовато, но ежели дух не сломлен, плоть воспитать да натренировать можно. Так и рассудил Нерус, окунув Тверда в небольшое озерцо. Карапуз вытаращил глазищи испуганно, дёрнулся под водой и рванул на поверхность, за жизнь сражаясь!

Так научился плавать первее ходьбы. Богдан упорствовал, порой зверствовал – то дыхание задержи, то нырни на большую глубину, то под водой останься, покуда можешь терпеть. И до того малец приноровился в воде плескаться, что порой думать начинал, что это и есть его родная стихия. Что ничего лучше воды не бывает!

Как только Твердомир окреп, да ногами стал устойчив, Богдан усложнил занятия, подняв над землёй – в «воздух». 

Для начала приволок из леса толстое бревно и наказал княжичу овладеть несколькими простыми упражнениями. День, второй, третий... месяц... А бревно поднимал всё выше и выше, обучая новым трюкам. Затем в одночасье сменил на тонкое, будто жердь.

Глава 2

17 лет назад

Твердомир

Твердомир рос молчаливым, нелюдимым, скрытным. Может то привил ему Нерус, сам обходящий людей стороной, а может люди, которые до конца не верили, что мальчонка выживет и в силу войдёт. 

На то Тверд не серчал, хватало общения с Богданом. С отцовским телохранителем сложились доверительные отношения. Он считал его учителем во всем, и даже кровный отец не обладал таким влиянием, как наставник. 

И вот однажды наблюдая из окна своей комнаты за уроками Богдана и сына, Радомир подивился, как малец проворен и ловок.

 — Преведи его ко мне, — крикнул князь своему телохранителю, — пора понимать, чей он сын, а то ещё решит, что твой! — усмехнулся в усы, а Нерус нахмурился, но промолчал.

Вот так Тверд шагнул в кровное мужское братство: братьев и отца, который в часы тишины звал младшего княжича к себе, ведя мирные разговоры, но глазами вспоминая лучшие годы со своей женой. 

И чем больше смотрел и общался князь с сыном, тем больше убеждался — Твердомир не походил ни на него, ни на братьев, которые были все как на подбор — синеглазые, русоволосые, высокие. Плечи — косая сажень, силища богатырская. Радомир с одного маха головы рубил неугодным! 

Тверд же был гибким, как лоза, стройным, как березка. С волосами цвета спелой ржи и стальными глазами, обращающимися в непогожую темень, ежели был чем-то недоволен или зол. 

Поставь княжичей рядом, никто бы кровь Радомира в Тверде не признал, разве только те, кто помнил ещё Зорицу, любимую жену князя.

Зато отсутствие отцовской руки не смущало Тверда — ему хватало знать, кто его отец, и что он — младший сын великого княжьего рода. А по наставлению Богдана князь в своё время согласился набить на себя и на каждом своём сыне знак принадлежности к роду. 

Нерус сам набросал рисунок. И накалывал сам. Потому, как княжичи терпели боль, и выделил самого выносливого и стойкого. И не удивительно, что им оказался Твердомир. Он будто и вовсе не замечал иглы и множественных проколов. Смотрел в одну точку и ждал, когда отцовский телохранитель даст приказ уйти.

Но Богдан и тут ему испытание устроил, чуть усложнил рисунок, добавил цвета... Младший княжич всё выдержал. Ни слезы не проронил, ни стона.

С тех пор на груди носил сокола, как символ великого бога — Рода, который и являлся прародителем рода Твердомира. И, по словам Богдана, сила рода в том, чтобы не выпячивали принадлежность к Соколу, а бережно хранили на груди великую птицу, как заступницу, помощницу в военных битвах — силу, объединяющую их всех в одно целое, закрепив ритуал обменом крови: от отца к сыновьям, от брата к брату.

— Каждый из нас принадлежит к какому-то роду! Даже к двум – роду отца и роду матери, — поучал Богдан подопечного.

– А ты, Твердомир, принадлежишь сразу к трём: роду ХаАрийцев – второму из четырёх родов Великой расы по отцу,  роду ДаАрийцев – первому из четырёх родов Великой расы, из которого вышла твоя мать. И... – Нерус встряхнул княжича за плечи, — роду Расенов, третьему роду Великой расы. Моей...— Он давно был на службе у князя, но никому и никогда не выдавал секретов своего рода, придерживаясь традиций ХаАрийцев, а вот мальчонке решил поведать. Возможно не надеялся на то, что когда-то у него появится сын, и он сможет передать великие знания, а может отцовская любовь, так некстати проснувшаяся в нем, нашептывала о тайном...

Так или иначе, но на предплечье младшего княжича появилась руна Силы. 

 — Сила указывает на победу Воина, — говорил Богдан, мрачно наблюдая, как морщится Тверд, когда прикладывал к его жилистой руке раскалённое железо, выжигая символ. — Чтобы идти вперёд — нужна сила, заключённая в мужестве. Легко быть добрым, когда ты слаб, ибо нет выбора. А вот когда ты силен и могуч – доброта — твой осознанный выбор. Твоё мужество. Твоя воля. Твоё величие.

Тверд упрямо терпел боль от ожога, и только скупая одинокая слеза, сбежавшая по щеке младшего княжича, выдала насколько эта боль была невыносимой. 

***

Твердомир взрослел, мужал — был молчалив, упрям, сам себе на уме. Если что втемяшится в голову, никто не отговорит. Да и не выдавал Тверд своих мыслей до тех пор, пока не опробует задуманное. Не раз влетало ему от приёмного отца. Не раз был нещадно бит, но всё равно стоял на своём. 

А Нерус наказывать наказывал, да втихую нарадоваться не мог на приёмыша. 

Достойная замена росла! Такому можно передать все тайные знания рода Расенов — не разболтает, не предаст. 

Вот и учил потихоньку мудрости миров. Через тихие вечерние разговоры передавал энергию жизни их рода, забывая, что сын не его, что мальчишка принадлежит к другой ветви. Но Тверд характером и гибким телом настолько походил на Богдана, что иногда казалось, души в прошлых столетиях были знакомы — уже учились понимать друг друга без слов, уже радовались узнаванию в этом мире.

Так и вступил на путь Воина по заветам Расенов Твердомир, воспитываясь в суровых обычаях шаманов-воинов. 

Богдан заботился о становлении характера будущего Воина, помогал наработать отвагу, мужество, выносливость, терпение. Растил мальчишку бесстрашным и смелым. В суровых условиях, на грани невозможного, ибо только так можно стать равным богам и дать отпор.

Тяжёлые работы, ранние подъёмы, часовые бдения по ночам, а то и ночи без сна, ходьба босиком, нагишом, аскетизм, голод, долгие забеги и многодневные походы и одиночные выживания в лесу...

Тверд не жаловался, потому что не знал другой жизни, сытой, тёплой, радостной.

***

— Тверд, собирайся, уходим в лес! — Нерус отдал приказ, будто не сомневался, что других дел, как поход в горы у княжича нет. 

Шли долго, молча. Но Твердомиру нравилось безмолвствовать в присутствии Богдана — само молчание говорило больше, чем слова. И княжич чувствовал себя спокойно и уверенно.

 — Здесь! – телохранитель отца сбросил сумку посередине крошечной поляны. – Пойдём.

Незримая тропинка вывела их на другую полянку, где одиноко стоял дуб, не так давно пронзённый молнией. Голый, с кривыми, но раскидистыми ветвями. Кора обуглилась и местами сошла, оголяя ствол, но мощь дерева всё ещё была видна.

 — Вот оно! – кивнул на дуб Богдан. – На сегодня урок прост. Лазать по голому стволу и прыгать с ветки на ветку, пока не взберёшься на самую верхушку! На сегодня это твой наставник, познакомься, – и Нерус склонил голову в поклоне, приветствуя некогда мощное дерево. Твердомир нерешительно повторил жест Богдана, краем глаза отметив, как тот одобрительно улыбнулся.

Тверд несколько мгновений оценивал толстый ствол и никуда не спешил: прикидывал, как достичь цели, не наломав дров и не свернув шеи.

 — Ты же помнишь, — тихо, дабы не спугнуть мысль княжича, наставлял Богдан, — как мы делали ладони крепкими, локти выносливыми, плечи сильными?

Твердомир кивнул, разглядывая свои руки.

 — У тебя есть сила убить и для этого тебе не надо оружия! – продолжал ровно телохранитель. Тверд снова кивнул, памятуя, как наставник развивал силу в некрепких пальцах и запястьях. 

— Теперь ты должен сконцентрировать всю энергию в руках и ногах и залезть на вершину. Научиться ломать человеческие кости легко, даже пробивать металл, дерево, камни голыми руками, куда сложнее стать невидимкой.

Твердомир уже давно ничему не удивлялся. Телохранитель-наставник-приёмный отец был необычным человеком. Мудрость, воинские умения и шаманские знания простирались далеко и глубоко. Княжич, несмотря на юный возраст, с жадностью хватал всё, что мог ему дать Богдан, желая успеть почерпнуть, как можно больше. 

Потому что Богдан был для него больше, чем наставник, даже больше, чем отец…

16 лет назад 

Твердомир Минской

Тверд Богдана называл отцом лишь наедине и то, когда вели беседы, а не оттачивали воинское мастерство, но однажды Радомир услышал это обращение и так рассердился, что назначил младшему княжичу десять ударов палкой. Чтобы выбить дурь и напомнить, кого он должен величать отцом. А Неруса назначил тем, кто будет наносить удары, чтобы не забывался и помнил, кто в доме хозяин.

На площади собралась толпа. Шепталась, гудела, дивясь суровому наказанию. Народ жалел хрупкого княжича и не верил, что малец, возраста отрока, спокойно переживёт подобное. 

Князь занял место на помосте, братья — рядом, с сочувствием поглядывая на младшего. 

Тверд безлико подошёл к месту наказания. Скинул холщевую рубаху и протянул главному отцовскому телохранителю руки, чтобы тот связал их и прочно закрепил на балке. Лишь на миг они встретились взглядом.

Твердомир чуть дёрнул уголок рта – после «боевого» массажа, которым Богдан тренировал княжича — десять ударов палкой вызывали скупую ухмылку.

Но Радомир не был внимателен к сыну и его воспитанию. И потому сейчас перед его глазами стоял тощий отрок с дерзким взглядом, не признающий вины и не желающий смириться. 

Князь кивком дал добро на начало порки. 

Богдан на ни секунду не замялся.

Прилетел первый гулкий удар — Тверд молча вытерпел боль, чуть голову подняв, чтобы Радомир видел кривую усмешку на его лице. 

Второй, третий... четвёртый — так и стоял младший княжич, пока толпа охами отсчитывала каждый удар. Пока не наступила оглушающая тишина после последнего.

 — Ещё! – отдал короткий приказ князь, прицельно глядя на сына.

Толпа недовольно загалдела. Братья и без того отводили взгляды, а теперь с осуждением уставились на отца. Каждый зритель, ежели не жалел, то проникся уважением к гордому младшему княжичу и всё больше осуждал князя Минского. Но даже это не остановило отца.

— Я велел продолжить! – пророкотал Радомир, вперив злые глаза в Богдана.

Главный телохранитель поджал сильнее губы, да вскинул палку опять.

 — Княжий дух, — шептали в толпе, пока на спину Тверда обрушивались безжалостные удары. – Княжья кровь. Радомир такой же был. Молодой, упрямый, гордый, дерзкий.

Твердомир молчал. Лишь с каждым ударом сжимал зубы, размышляя о вечном, как учил его наставник любимый, да глаз не сводил с кровного отца. Вели перекрёстную битву упрямыми взглядами, покуда Богдан продолжал наказание чинить. Нерус бил, не смягчая ударов, но с каждый очередным делился своей силой. Тверд чувствовал это всем телом — от затылка до самых пяток: приёмный отец передавал свою живу — укрывая, словно в кокон, теплом.

И когда счёт миновал две дюжины, остановился:

— Хватит! – недобро зыркнул на князя. – В своём бессилии ты забьёшь сына или сделаешь его калечным! В случившемся я виноват, меня наказывай!

— Хорошо, — ровно качнул головой Радомир, так и не получив долгожданного облегчения. Боль обиды рвала душу на части. – Коль он выдержал две дюжины, значит ты и подавно переживёшь. — Метнул повелительный взгляд на старшего дружинного Микулу и кивнул: — Поставь их рядом, чтобы каждый помнил о своём месте.

Вот так и стояли они под палящим солнцем: с непокрытыми головами, обнажённые до пояса... Наставник и младший княжич. 

Нерус давал урок взаимовыручки, хотя оба знали, что Тверд способен был выдержать до пятидесяти ударов палкой, а Богдан и того больше. 

Радомир не дождался окончания наказания. В сердцах плюнул и ушёл с площади, но ещё несколько часов смотрел из окна своей палаты на близких людей. Кто всецело принадлежал ему и при этом осмелился отодвинуть своего князя на задний план. Внимательно, вдумчиво, сжимая кулаки и скрипя зубами, пока не озарила его страшная истина.

Он злобу лютую выместил на тех, кого любил и уважал как никого. Свою вину смахнул на них, а они и слова ему супротив не сказали!

Он виновник случившегося! 

Сам отказался от сына. Вручил его своему другу, да главному телохранителю. И он не отвернулся от княжьего отпрыска, хотя мог! Всё это время заботился о сыне князя, как ежели б был его собственным!

А он, Радомир, князь Минской, поздно обратил взор на взросление Твердомира... И до сих пор требовал того, что ни одной палкой не привить: любви и уважения!

— Мой сын! Моя кровь, — шептал в макушку младшего княжича князь, снимая со столба, пока Микула занимался Нерусом. Хотел было отнести Тверда к лекарю, но княжич высвободился из медвежьих объятий отца. Передёрнул гордо плечами и пошёл сам, не сгибаясь под болью: не позволяя слабости завладеть его разумом.

 — Что ты с ним сделал? – князь бросил недоуменный взгляд на телохранителя, тоже не принявшего помощи старшего дружинного. 

 — Ращу из него достойного княжича, а не бабу, — Богдан хмуро облачился в рубаху, да принялся занемевшие кисти растирать: — Можешь гордиться сыном, князь. Тверд — дикий, гордый, упрямый. Но тебя ещё подпускает. Коли не желаешь и того потерять, купи ему самого резвого коня — пусть учится любить!

Коня Тверд назвал Лютый. 

Не конь – а воин. Краковая масть, близкая к вишнево-вороной. Голова, мощная шея, длинные ноги и крупные копыта – точно в смолу окунули, а грудь и круп – аж лоснились багрянцем.

Стройный, жилистый стан, взгляд самого Чернобога. Да и нравом ему под стать...

***

  — Заставишь противника дрогнуть – считай уже выиграл, — поучал Богдан Тверда, вручая ему один из двух коротких деревянных мечей. — Настоящая битва происходит в умах! – постучал по виску княжича пальцем. — Проигравший умирает, дав слабину в голове. 

Кивком повелел атаковать, и только Тверд сделал несколько аккуратных выпадов, без видимого напряга уклонился, даже не удосужившись махнуть своим. 

– Победитель определяется за долю секунды. И только роли разобраны — изменить исход битвы невозможно, — отцовский телохранитель словом следил за княжичем, танцующим с мечом и сражающимся с собственной тенью.

— И как победить в играх разума? – не по возрасту умные глаза Тверда уставились на Богдана. Да, душа младшего княжича возмужала раньше его тела, но и оно всё торопливее взрослеет и наливается мужской мощью.

 — Дао! – на своём истинном наречии продолжил наставник. 

Язык его народа не столько богатый, как у Русичей, но звучный и мелодичный. Язык людей с идеальным слухом и чувством движения. Да и некоторые команды звучат гораздо короче, чем выходило бы на языке Русичей. Тем более, Тверду китайский давался легко. 

— Путь к победе состоит из трёх этапов! – чётко распинался на своём  Богдан — практика княжичу не навредит. — Ты пока на первом этапе – подготовки духа! А победа – результат длительных тренировок! Второй этап – намерение. Забыть о подготовке, но быть готовым. Это уверенность в себе! Упражнения будут бесполезны, если ты не сумеешь быть обманчиво расслабленным во время битвы. Опыт, сноровка, смекалка! Предвидение и умение приспособиться... Всё имеет значение, и чем большие у тебя способностей, тем больше шанса победить. А это и есть переход от подготовки к победе! – Богдан замолчал, вслушиваясь в ровное дыхание Тверда. Наблюдая, как мелькают короткие мечи в замысловатом танце. – Немногие играют ради победы. Многие играют, чтобы не проиграть! А это проигрышная позиция, сын!.. Запомни, дважды повторять не буду! Если не возжелаешь быть победителем, не стоит и начинать! Это тупик... Ты будешь обречён на проигрыш!

Пока Твердомир прислушивался к звучанию собственного тела, Богдан прокрутил в ладони деревянный меч и ненавязчиво вступил с княжичем в бой. 

Шаг за шагом, мах за махом... Заставлял отбиваться, позволял наступать. Уходил от атак и тотчас нападал, побуждая Тверда обороняться всё проворней и ловчее. 

Серые глаза блестели злостью и решимостью. Закушенная губа выдавала напряжение. Младший княжич старался изо всех сил — маленький воин жаждал победы... Но в считанные минуты всё было кончено!

Его меч отлетел в сторону, а насмешливый пинок от наставника вынудил княжича ухнуть лицом в землю.

 — Как я узнаю, что мой разум сильнее разума соперника? – зло скомкал в кулаках грязь княжич. Уперев руки в землю, подскочил, вперив гневный взгляд в Богдана: — Как пойму, что уверенней противника в победе?

 — Поверь, — хитро сузил и без того узкие глаза наставник. — У тебя не останется никаких сомнений! Всё станет ясно, просто и понятно! А вот последний этап… – Богдан значимо умолк, вглядываясь в белые облака, плывущие по синему небу. Тверд не торопил наставника, терпеливо ждал.

— Самый сложный шаг на пути к победе. Умение очистить разум от эмоций и почувствовать вдохновение, — прикрыл глаза, словно отрезая себя от мира. – Победить меня тебе помешала твоя злость. Освободи разум! Живи настоящим... Ты должен освободиться от желания выиграть, ведь оно наравне с мыслями о победе нагоняет ненужное волнение и недопустимый страх поражения. Беспристрастность! Ты должен научиться спокойно оценивать ситуацию, будто наблюдая со стороны. А злость... злость только отвлекает от сущего. Злость — причина твоего поражения! И запомни ещё одно — битва за превосходство происходит всегда и везде! Не научишься сейчас, будешь проигрывать всегда!