Время любить

ПРОЛОГ

Моё детство было самым обычным. Трёхкомнатная большая квартира около центра в небольшом захолустном городке. Папа, мама и я. У отца свой небольшой бизнес, мама не работала. Я училась и была поглощена только своей школьной жизнью. Потом, в одно мгновение, как будто опустился занавес, и началась другая жизнь.  

Это было уже около пяти лет назад, а до сих пор кажется, что буквально вчера. Промозглое осеннее утро. Воздух наполнен дождевой взвесью. Небо всё в белом молоке, солнца не видно. Пара замусоленных субъектов с пропитыми лицами благостно улыбаются отцу, принимая плату. Кроме нас с отцом и этих типов - больше никого. 

- Дай Вам Бог здоровья. Сделали всё в лучшем виде, уважаемый. Не сомневайтесь. Земелька здесь сухая, да и пригорок, опять же. Вы ёлочку посадить не желаете? Совсем недавно из питомника заказали. Мы мигом всё сделаем. У нас самые низкие расценки. Ещё каких-то две тысячи. Зато ёлочка так хорошо здесь встанет. Тенёк, опять же. И вам удобнее, когда приходить будете, и краска с памятника не облупится.

- Ерунда какая-то. Папа, о чем они говорят? Какие ёлочки? - я находилась в какой-то прострации, иногда забывая, зачем мы сюда пришли. Просто стояла, дышала, смотрела. В голове было пусто и звонко. Хотелось спать.

- Ты их не слушай, Катерина, тебе это не надо. А вы, если всё здесь уже закончили, можете идти. Больше ничего не нужно,- скривился отец в сторону рабочих.

- Конечно, конечно, о чём разговор, - никак не мог угомониться словоохотливый пьяница, явно желавший блеснуть перед интеллигентным человеком интеллектом, - мы кондефициальность гарантируем. Пойдемте, Григорий, семья хочет остаться наедине, так сказать, с горем.

Мы с отцом тогда молча постояли - постояли, повздыхали, потом он махнул мне рукой в сторону выхода, и мы побрели к остановке. Идя рядом с ним, я как-то вдруг посмотрела на него по-новому. Почему-то не замечала раньше эту редкую седину, которая уже вполне уверенно пробивалась на его трёхдневной щетине. Вокруг рта собрались горькие складки.  Вроде, такой же привычный и родной, но какой-то совсем другой человек шёл теперь рядом со мной.

- Ничего, Катерина, мы вдвоём горы свернём. Сейчас картошечки нажарим, телек включим, да? - преувеличенно бодро и весело заговорил со мной отец, приобнимая за плечи и наклоняя к себе, когда мы проехали на автобусе уже полпути и до дома оставалось всего две остановки. Я неопределённо пожала плечами.

Раньше эта поговорка у отца звучала весело и всегда поднимала дух. Сейчас же, напоминание, что мы теперь остались с ним только вдвоём, лишь усиливало чувство одиночества. Ничего не хотелось. Образовалась какая - то пустота в душе. Пришло понимание, что теперь это чувство никуда не уйдет, и с ним надо научиться жить. Бросила взгляд на отца и прочитала у него ту же безысходность, которую он безуспешно пытался спрятать за пластмассовым воодушевлением.

Дома было тихо и пустынно. В комнатах гулко отзывался каждый шаг, и это пугало. Окружающие вещи, все до единой, навевали только грусть и меланхолию. Поздним вечером того же дня на семейном совете единогласно было решено съехать с квартиры на дачу, на ПМЖ.

Поселок Зареченское, где она находилась, был всего в 10 км от города, транспорт постоянно курсировал туда-сюда, поэтому мы не ощущали себя отшельниками, хотя старые знакомые, по доходившим до меня слухам, стали называть отца, за глаза конечно, «лесником». Я уже тогда понимала, что это прозвище обусловлено вовсе не нашей жизнью на отшибе, а связано с изменениями, которые произошли с отцом. 

К тому времени школу я уже закончила. Поступать куда-то в ближайшее время не планировала. Формально, у меня были каникулы перед вступлением во взрослую жизнь. На деле же, мне казалось предательством оставить отца одного именно теперь, радоваться и жить, когда он постепенно запускал себя, стал каким-то черствым, малообщительным. Не было былых посиделок вечерами у телевизора с бутербродами, обменом новостями, размышлениями обо всём. Всё как-то вдруг прекратилось. Цепляясь за прошлое, я судорожно стала пытаться сохранить его осколки. 

С рвением взялась за освоение науки домоводства, не позволяя дому зарасти в пыли и грязи. Взяла за привычку все делать по дому сама, чтобы поддерживать тот привычный порядок и уют, который был олицетворением нашей прошлой беззаботной жизни. Однако, не привыкшая к тяжёлому каждодневному физическому труду, уже к концу первой недели самостоятельности, я быстро сдулась, горько плача в ванной над обломанным маникюром и заляпанной домашней одеждой. 

Но неудача только подстегнула мои амбиции, и наутро моей настольной книгой стал телефонный справочник, из которого я вскоре научилась ловко находить адреса и телефоны для заказа ресторанной еды на дом, ближайших прачечных и химчисток, а также клининговых служб. Я понимала, что долго так не протяну, старые заначки скоро закончатся, и мне придётся все это делать самой так или иначе. Поэтому я постепенно сокращала присутствие в доме посторонних, приучаясь выполнять их работу, правда, не в полном объеме, но, хоть, в основном. Я делала это не только для себя - для отца. Мне хотелось, чтобы он как можно меньше замечал перемен в быту, чтобы всё оставалось как прежде, хотя бы дома.

Следы своих неудач я старательно прятала, но не всегда успевала.

- Ты чего это, Катерина, в Мойдодыры подалась, ты ж, вроде, кулинарией увлекалась? - посмеивался отец, рассматривая меня сквозь прожженную утюгом дыру в своей рубашке, - ты разве не знаешь, что я армию отслужил, а там нас всех научили рубашки гладить самим.

- Не сердишься?

- Вот ещё. Молодец, что сожгла. Она мне сразу не понравилась, ещё когда покупал, одна синтетика. Фу, как дымит. Но, впредь, запомни, свои вещи я привожу в порядок сам, - шутливо щелкнул меня по лбу и улыбнулся, почти как раньше, - что там у нас с ужином, солдат?

- Тефтели с кетчупом, борщ, чай с бутербродами.

- Ну, хоть поем по- человечески за целый день. Накрывай, Катерина.

С тех пор одеждой отца я интересоваться практически перестала. Так, иногда просматривала его шкаф и изредка, тайно, как мне казалось, отвозила в химчистку какие-то его повседневные вещи. Отец не возражал.

Первые годы нашей новой жизни он практически поселился на работе, появлялся дома ближе к полуночи, ел и сразу ложился спать. Осунулся, стал какой-то резкий и в движениях, и в словах. Прежний папа постепенно ускользал из моей жизни и оставался только в воспоминаниях. И раньше любивший иногда остаться допоздна поработать, теперь он стал каким-то неутомимым трудоголиком. Моей жизнью он перестал интересоваться от слова - вообще. Меня это задевало, но я понимала его состояние и только утешала себя тем, что он не запил или не сделал ничего ещё похуже.

Мой образ жизни раз и навсегда изменился, и это было очевидно. Теперь я вставала по будильнику на час раньше, чем прежде, приводила себя в порядок, готовила нехитрый завтрак на двоих. Потом вставал отец, мы ели и расходились по делам - он на свои объекты, я - по хозяйству, а оттуда - в курьерскую службу, куда меня взяли на декретное место. Так у меня появились первые собственные деньги и ощущение независимости. Отец, как и прежде, давал мне деньги на карманные расходы, но я почему - то не желала больше ими пользоваться, просто складывала в шкатулку. Во мне горело желание побыстрее самой встать на ноги и не быть отцу обузой, как я себя тогда представляла своим ещё детским умом.

Говоря о том, что мы с отцом остались совсем одни друг у друга, я немного лукавлю. Была ещё сестра отца, то есть, моя тётя. Видела я её у нас после того, как мы с отцом остались одни, с каждым годом всё чаще, но всё равно все эти визиты носили больше эпизодический, чем системный, характер. Назвать её тётей в глаза, у меня просто не поворачивался язык. Тамара Леонидовна Богуславская. Старше отца на два года, для него она всегда - Томочка. Я же всегда обращалась к ней по имени-отчеству. Она всегда казалась мне какой-то особенной. Такая сухопарая женщина средних лет, немного чопорная, с идеальной укладкой седоватых волос. Даже в своём возрасте никогда не выглядела старушкой. Всегда со вкусом подобранная одежда представляла её стильной дамой. Но даже не это главное. Первой в глаза бросалась её походка. Я бы назвала её немного манерной, с налётом аристократизма. Работала эта незаурядная женщина, не где-нибудь, а в театральной студии «Шекспир», пусть и простым костюмером.

Так вот, эта Тамара Леонидовна не раз навещала нас в Зареченском. Под предлогом прихода в гости, она бесцеремонно инспектировала домашний быт своего подраспустившегося братца. По дому она мне не помогала, со мной общалась лишь вскользь, но, быстрым взглядом оценив обстановку, примкнула к моим рядам, выбрав себе должность самостоятельно. И, если я взяла на себя всю домашнюю рутину, Тамара Леонидовна возглавила отдел душевной гармонии, и теперь буквально осаждала отца, как она считала, ненавязчивыми разговорами о необходимости жениться во второй раз. Все эти беседы отец сносил, проявляя при этом просто стоическое терпение и невозмутимый вид. Впрочем, это было несложно, так как Тамара Леонидовна в беседе предпочитала собственные монологи, легко перескакивая в них с одной темы на другую.

-Константин, ты не представляешь, кого я сегодня встретила! Ты помнишь Светлану? Ну как же? Светлана Мирская. Я тебя с ней знакомила в прошлом году на «Трёх сёстрах». Моя давняя подруга, художница. Тебе так понравились тогда её декорации к спектаклю! Представляешь, она теперь в разводе. Бросила, наконец, этого неудачника, даже не помню, как его звали, он мне никогда не нравился. Потратила на эту бездарность лучшие свои годы! Очаровательная женщина, меня всегда удивляло, с каким вкусом она одевается. Кстати, ты обратил внимание, что у твоей Катюши в гардеробе почти нет платьев? Одни джинсы и блузы, и те старые. Я даже пару раз видела её в Олиных вещах. С тех пор, как не стало нашей Оленьки, у Катюши не появилось ни одной новой вещи, а она интересная девушка, а мальчики сейчас такие чванливые.

То ли благодаря трём замужествам, то ли в силу своей профессии, где она, порой, совмещала наряду со штатной, должности главбуха и администратора по персоналу, Тамара Леонидовна обладала очень, очень напористым характером. С ней можно долго и нудно спорить, но в итоге вы понимали, что проще согласиться. Это сберегало и время, и нервы. Правда, надо всё же признать, что все первые новые вещи, появившиеся у меня в гардеробе в этой моей новой жизни, были её заслугой. Будучи увлечена идеей не позволить отцу скатиться в уныние и забросить себя, я сама не заметила, как стала серой мышью.

Но и бесконечному терпению отца однажды настал предел. 

-Что делаешь? 

-Бегу.

-За тобой маньяк гонится?

-Нет, никто ... за мной ... не гонится.

-Ничего не поняла. Где ты бежишь?

Бегу я между двух бесформенных баулов с одеждой, до ближайшей прачечной. Телефон держу каким-то чудом, прижимая его плечом к подбородку. Или предплечьем. Не знаю, как правильно. Да и не это меня сейчас заботит. В руках я его уж точно не держу. В руках - сумки. Сумки увесистые и при беге тяжело бьют по ногам, мешая поддерживать темп.

Такие пробежки я устраиваю теперь каждые выходные, вот уже месяц, поскольку чинить сломавшуюся стиралку мне сейчас некогда, да и не на что. Нет, у меня есть деньги, но это деньги от отца, на карманные расходы. А я поклялась тратить на хозяйство только собственные средства, я не какая - то иждивенка, и я сама зарабатываю. Да и спешить мне надо, скоро придут гости, а стол ещё не накрыт.

-Да съезжай ты уже от отца. Сколько можно опекать взрослого мужика, как малого ребёнка! Ты просто не видишь, он не тот, который нуждается, чтобы ему постоянно подтирали сопли. Ты на себя посмотри, ведь совсем себя загоняла. 

Это моя подруга Эльвира. Разница в возрасте у меня с ней почти четыре года, но жизненного опыта - лет на 10. Боевая, яркая и веселая девушка, мастер - парикмахер. По мне, так парикмахеры только такими и должны быть. Думаю, что большинство клиентов к нам приходят только благодаря её харизме.

Познакомились в парикмахерской три года назад. Мне тогда только исполнилось 18, и я решилась на небольшую смену имиджа - покраску волос с русого в темно-каштановый цвет, какой был у мамы. Можно было это сделать и дома самой, но я хотела придать торжественности моменту. Я села в кресло к Эльвире, и - вот, уже пару лет, как мы с ней вместе там работаем. Она стрижёт - я подметаю, мою и так далее. 

Да, я выросла, но образования так и не получила. Долгое время у меня не было никакого стремления к получению какой - либо профессии вообще. Только после встречи с Эльвирой я воодушевилась её энтузиазмом и захотела тоже стать парикмахером. 

Она, конечно, права, и я это уже сейчас осознаю. Но так трудно признаться самой себе в том, что в попытках скрыться от всепоглощающей пустоты после гибели мамы, я сама влезла в эту упряжку, годами исполняя не свойственную себе роль кого? Экономки, няньки у взрослого и здорового мужчины, который совсем и не нуждался в такой заботе? Я лишила себя права жить так, как живут мои сверстники - светло, легко, безоглядно и безотчётно.

Перед глазами мелькали сцены, которым я старалась в своё время не придавать значения: вот отец вернулся с работы и немного ошарашен, увидев меня на стуле с тряпками в руках, вытирающую пыль на шкафу в 23:40. В другой раз, я до ночи пекла пироги или что - то мыла и стирала, выбивала ковры. Работы по дому находилось всегда много, и я трудилась до изнеможения. Видок у меня при этом был ещё тот - волосы всклокочены, вся - в пыли, домашняя одежда - в разводах моющих средств.

Застав меня в таком виде, отец качал головой, провожал задумчивыми взглядами, и молчал. Однажды, правда, он поинтересовался, почему я не отдыхаю в это время. Я вспылила, не ожидая такой реакции на свои труды, и запальчиво стала объяснять, что я делаю всё так, как было раньше, и что чистота - это залог здоровья, а порядок в доме - это порядок в мыслях. Он тогда ничего не ответил, просто обнял, и мы постояли так с минуту, а я замолчала - доводы как-то кончились все сразу. 

Да, насчёт отца Эльвира права. Горе не сломило его окончательно. В нём кипела жизнь. Никакой особенной красотой отец не блистал даже в молодости, а сейчас постоянно ходил с трёхдневной щетиной. Но у него было сильное мужское обаяние, которое заставляет смущаться и отводить глаза даже опытную женщину, не то, что - девушку. Поэтому я давно уже привыкла ловить по касательной эти заинтересованные взгляды, лишь только мы шли куда - то с ним по улице. И я не строила иллюзий, ожидая, когда же он приведёт в наш дом другую женщину, а он - всё не приводил и не приводил. Но, похоже, скоро этому всё же настанет конец.

-Да ладно, не всё так плохо. И потом, ты сама знаешь, что снимать жильё мне сейчас не по карману. Я же откладываю на парикмахерские курсы. Будем работать вместе. 

-Глупости всё это. Тебе на прошлой неделе уже стукнуло 21? В твои годы уже замуж выходят, а у тебя и парня ещё нет. 

Эльвира - девушка не жестокая. Она не из тех, кто любит ковыряться в ваших ранах иголкой. Высокая натуральная блондинка, она в школе играла в баскетбол, но спорт - оказалось, - не её. Эльвира всегда обожала делать причёски. Вся команда ходила в немыслимых укладках, порой, даже на соревнованиях. Хобби переросло в страсть и обусловило выбор профессии - парикмахерское искусство, о чём девушка ни разу не пожалела. Несмотря на рост, отбоя от кавалеров у Эльвиры никогда не было, поэтому ей были искренне непонятны мои проблемы. 

А проблемы у меня явно уже были. Правда, они не были связаны с какими-то изъянами во внешности. Нет. Каштановые волосы по плечи. Не кучерявые и не прямые - волнистые. При росте 165 см, я не была толстой, как некоторые девушки невысокого роста. Да это и было бы невозможно при таких - то каждодневных нагрузках. Но, так как от спорта я также была далека, идеальной фигурой я тоже не блистала. Такая среднестатистическая девушка.

Правда, руки мои уже были в пятнах от моющих средств - пользоваться перчатками я часто просто ленилась. Передвигалась я практически всегда бегом, постоянно куда-то спеша. О красивой осанке не могло быть и речи. Носила, не снимая, джинсы и толстовки в течение всего года. Ну, были ещё платье и сарафан на совсем уж жаркое лето. Это было просто и удобно. Причёски - это долго и нудно, поэтому классический пучок - быстро и практично. Естественно, никакой косметики. 

Я настолько не обращала на себя внимание, что мне проще было купить новый сифон в раковину, чем себе – обновку, так как в покупках для себя лично, я просто не видела никакой пользы и нужды. А зачем? Для кого? Я что - то не припомню, чтобы на меня кто-то из парней или мужчин постарше, обращал внимание. «Эй, красавица, подходи, покупай», - от харизматичного южного мужчины - продавца фруктов, здесь не считается.

В общем, что и говорить, мои тело и душа уже давно требовали отдыха и восстанавливающих процедур.

-Это да. Просто я им не нравлюсь.

-Немудрено, если так выглядеть.

-Как? 

-Не модно.

-Что ты понимаешь, это классика.

-Которая была модная во времена твоей мамы! ... Ой, извини.

Моя мама рано оставила нас с отцом. Авария. Я сама не помню, как это произошло, хоть и было мне лет 15-16. Просто мама однажды не вернулась домой. Отец сам ездил, узнавал, потом сам хоронил. О причинах произошедшего мне никто ничего не рассказывал.  Да я и сама не горела желанием расспрашивать. Как-то сразу повелось, что мы с отцом избегали любые упоминания о том случае, слишком болезненны были раны. Помню, что была на кладбище, когда там уже всё было сделано. Зачем поехала, сама не знаю.  Ехать не хотелось, но как увидела, в каком состоянии туда собирается отец, как подрагивают его руки, застёгивающие непослушные пуговицы, желание спорить сразу отпало, я быстро оделась во что попало и пошла с ним.

Воспоминания опять навалились душащим туманом и, чтобы не дать им возможности завладеть собой окончательно, я припустила ещё быстрее. Нельзя раскисать и позволять себе рефлексировать. 

Так, перекрёсток проспекта Мира и Лесопарковой я миновала без проблем. Пешеходный переход там метрах в 50, а рынок - вот он, рукой подать, поэтому народ, конечно, постоянно перебегает улицу именно в этом месте. Ну, и я тоже. Правда, движение в час пик на этом перекрёстке интенсивное, поэтому добегают не все. Гаишники здесь уже стоят открыто, штрафуя, кажется, уже всех подряд, но к их присутствию все настолько привыкли, что совершенно не обращают внимания -  ни водители, ни пешеходы.

За рынком по прямой ещё два дома - какой-то салон и чуть дальше - баня в старом дореволюционном особняке из красного кирпича. Нужно зайти под арку. Мне - налево, второй вход с небольшой пожухлой от солнца вывеской: «Химчистка от Борисыча 24/7». Всё. 15 минут 35 секунд. Неплохой результат на сегодня. Но с этим надо что-то делать. Постоянно давать такие марафоны невыход. Вывод такой: чинить стиралку всё равно придётся. И угораздило же её сломаться именно сейчас. Так, который сейчас час? Четырнадцать часов ровно. А что это значит? А это значит, что у меня есть ещё примерно полчаса на то, чтобы спокойным шагом вернуться домой, переодеться, накрыть на стол. Сегодня состоится семейный совет. Думаю, придёт сама Тамара Леонидовна. Не хочется перед ней показывать дом неопрятным. Формально, тема всесемейного сбора неизвестна. Отец обещал её озвучить, как только придёт. Ребячество какое-то, в самом деле. Почему не сказать сразу? К чему эти тайны мадридского двора? И так уже давно всем всё понятно.                                   

Шум мотора за окном прозвучал как раз тогда, когда я бдительно, и, как бы со стороны, внутренним взором обозревала дом на предмет чего - то упущенного при уборке. Всего два этажа: внизу столовая, кухня и кладовка, вверху - спальни: слева - моя, справа - ещё две. Одну из них сейчас занимал отец и называл кабинетом, а вторая пустовала. Ещё при строительстве мама с папой предполагали использовать её как гостевую. Она таковой и была. Там останавливалась Тамара Леонидовна на время своих затянувшихся ревизий, или на большие праздники, вроде Нового года. 

Мои родители в своё время тщательно продумывали дом, стараясь воплотить в нём все свои мечты. Поэтому у каждой спальни был свой санузел с душем, а в кабинете отца появился большой камин. Он иногда зажигал его, но не для тепла. Любил смотреть на огонь, слушать треск сгораемого дерева. Наличие в этой комнате ещё и «плазмы» делало её, лично для меня, лучшим местом для вечерних посиделок в любое время года.

Выглянула в окно. На площадке перед домом стояла отцовская «бэха», её мотор уже не работал, но из машины пока ещё никто не появился.

Обычно, когда папа возвращался с работы, он вылезал из автомобиля практически сразу, как останавливался, находил меня взглядом в кухонном окне и махал рукой, после чего шёл к дверям. Другое дело, когда он приезжал с Тамарой Леонидовной. Тогда ещё с минуту папа стоял у машины, придерживая открытую дверцу, из-за которой с королевской грацией выплывала тётя, обозревая дом так, как будто собиралась его перестраивать. 

Но этот приезд заставил сердце неприятно защемить. Что-то было не так, и не укладывалось в привычные рамки. 

Почему я так решила? Ну, хотя бы потому, что даже с такого расстояния было видно, что в салоне шла какая - то возня. Там был кто - то, кого хотели выпихнуть, а он сопротивлялся. 

Если бы мой отец был мафиози, я бы подумала, что он привёз «работу» на дом, и жертва отчаянно борется за жизнь, отказывается выходить наружу, боясь неминуемой расправы. Но мой отец простой предприниматель, он же лесом занимается, а не всем этим. Или нет? Ничего уже не понимаю.

Но даже неприятное ожидание не может длиться вечно. И - вот, как вознаграждение за моё нетерпение: кто - то изнутри шумно распахнул дверь, и сразу - на максимум. Дверца жалобно скрипнула, показала наружу все свои конструктивные особенности, но выдержала. Из салона сначала, как это и происходило обычно, появился папа. Он обошел машину, открыл пассажирскую дверь и помог вылезти, кому? Конечно же, Тамаре Леонидовне. 

Вид у тётки был слегка потрёпанный. Она нервно оглядывалась и, хаотично дёргая руками, поправляла свою прическу так, будто у неё съехал парик. А вот это непонятно, непохоже на всегда собранную Тамару Леонидовну.

Желая знать все подробности, и просто сгорая от любопытства, я вылетела навстречу к приехавшим, споткнулась обо что-то, и чуть было не растянулась во весь рост. По-быстрому обняла отца, подалась поочерёдно каждой щекой к лицу тётки с обеих сторон, как она любит, «по-нашему, по – театральному».

Дверь машины всё это время была открыта. Я подошла к ней ближе. Тамара Леонидовна с отцом, напротив, незаметно немного отошли назад, и – в бок. Я видела краем глаза, как отец хитро щурился и поглядывал в салон, а тётка нервно жалась к нему и, наоборот, смотрела куда угодно, только не в машину. Да что ж там такое?

Не успела я подумать, что там могло быть, как это что - то, вдруг, буквально выкатилось мне навстречу в виде огромного белого пушистого комка. Комок ударился об меня и сразу же распался на два комочка поменьше. Комочки встали на ножки и, распрямившись, оказались двумя девочками лет 7 или 10, я не очень разбираюсь в оценках возраста малышей, обе - в пышных пушистых платьицах. Откуда ни возьмись у них в руках появился мяч, и они, не обращая ни на кого из присутствующих внимания, стали в него играть прямо у машины так, как будто они всегда тут жили и просто вышли погулять.

За ними из авто наконец - то показался последний на сегодня гость. Солнце светило мне в глаза, расплывалось радужными кругами, поэтому я видела её нечётко. Но - да. Это всё- таки была именно женщина. И - да, я её знала. 

Да её знали, кажется, все. Администратор с папиной фирмы - Жабова Зинаида Ивановна. При первом знакомстве всегда немного «гундосит» свою фамилию, картаво проговаривая её немного в нос, и настоятельно просит ударение ставить на второй слог, намекая на, якобы, иностранное происхождение фамилии.

Она вся, какая-то, через чур: и в манере носить молодёжные миниплатья в её-то 50 с лишним, и в извивающейся походке, манерности в каждом движении. И характер у неё такой же змеиный: скольких толковых программистов сожрала своими придирками и нелепыми требованиями! Два - три месяца и фирму опять лихорадит, а отца опять нет дома сутками.

Я, насколько мне позволяла природная грация, шажок за шажком, не спуская глаз с Жабовой, пятилась назад, пока не упёрлась в папу. Зашла за его спину, встала на носочки и забубнила ему на ухо горячечным шёпотом: 

-Папа, ты кого привёл? Это же Рыжая Бестия!!

Это не я придумала Жабовой такое прозвище. Для описания её характера, как по мне, хватало и фамилии, но, с чьей - то лёгкой руки, этот псевдоним закрепился довольно прочно и давно вышел за пределы папиной фирмы. А всё благодаря секретарше Верочке, добродушной и словоохотливой толстушке в очках, которая изнывала от недостатка общения в практически полностью мужском коллективе. Стоило только позвонить с невинным вопросом: «А папа уже выехал?», как я получала развернутую сводку всех последних новостей.

-Здра-а-а-вствуй, Катю-ю-ю-ю-ша! Какая встреча! Рада тебя видеть, - Жабова певуче поприветствовала меня, совершенно игнорируя тот очевидный всем факт, что я находилась за спиной отца.

-Какая милая непосредственность у вас растёт, Константин! Совсем уже невеста! 

И, изогнувшись под немыслимым углом, настроила своё лицо чётко напротив моего, посмотрела мне прямо в глаза и я, аж вздрогнула, от неожиданности, - А ты можешь называть меня просто Зина. Мы можем стать хорошими друзьями!

-Ну что вы, не смущайтесь, я знаю, как меня зовут в коллективе. Мне даже нравится, - это она уже - папе, - есть во всём этом какая-то экспрессия!

-Познакомьтесь, мои племянницы - Снежана и Бежана, - широким жестом Жабова обвела присутствующих, - девочки, познакомьтесь!

Девочки никак не отреагировали на слова своей тёти, сосредоточенно и строго по очереди стуча по мячу. Встреча явно забуксовала. Тётка молчала и не встревала, только театрально глаза закатывала. Отец опомнился первым. Подхватив Жабову под локоток с одной стороны, а Тамару Леонидовну - с другой, он быстрым шагом направился к дому.

-Дамы, предлагаю пройти в дом. Заходим, располагаемся.

Уже в столовой папа отвёл меня в сторону, - Катя, тут такое дело, надо немного потесниться. Видишь ли, Зинаиду Петровну вчера затопили соседи и у неё сейчас ремонт. Это где-то недели на две всего.

-Жабову регулярно топят, ты что, не знаешь, как она любит знакомиться? Папа, ну ты! Как ты мог на это купиться, ты же её знаешь!

-Ну как я мог отказать! Она пришла с племянницами и с чемоданами прямо в офис и потребовала её разместить в служебной квартире немедленно. А там у нас, мм ... там занято, в общем. Ну где я её размещу так быстро и с детьми?

-В гостинице, папа, в гостинице! Не приходил такой вариант в голову!? Как она вами крутит, я просто поражаюсь!

-Ты права, конечно, но было так неудобно ей отказывать, она была так расстроена, а я как раз к тебе собирался ехать, твой любимый кекс купил.

-Не подлизывайся, мы ещё не разобрались, где ты собрался их размещать?

-Вот тут мне и нужна твоя помощь. Понимаешь, мы с Тамарой Леонидовной займём мой кабинет, буквально на сегодня, завтра Томочка поедет в санаторий. Зинаиду Петровну - в гостевую, а девочек думаю разместить у тебя.

-Как у меня? Где у меня? У меня там на троих совсем нет места!

-Катя, конечно я это знаю, там на троих действительно нет места, а на двоих - вполне достаточно. Поставим дополнительно одну раскладушку, и всё.

-Кру-у-у-то. А меня куда?

-А ты, ты ... ты заселишься в спальню, что около меня.

-Около тебя кладовка, у нас нет ещё одной спальни.

-Вот тут ты не права, Катерина, я просто временно оборудовал эту комнату под кладовку. Но по размерам, она - как комната, и окно в ней есть. И от неё ближе всего до кухни, а ты так любишь готовить! Соглашайся, всего две недели!

-Окрутит тебя Рыжая Бестия, не успеешь оглянуться.

-Перекрестись.

-Не хотите вы, мужчины, учиться на опыте друг друга, советы мудрые игнорируете. Поживу я в кладовке, давай свою взятку. Но я тебя предупреждала.

Пока у нас с отцом шёл этот спор, мы уже поднялись с ним к моей комнате и стояли у дверей. Я так была увлечена разговором, что ни на что вокруг не обращала внимания. А обратить -то было на что. Это, вообще, что происходит? Меня, значит, ещё даже до конца не уговорили, а мои вещи уже выносят! Эти два пушистика, племянницы Жабовой, дружно работая ручками и ножками, уже накидали в коридор практически все вещи из моего шкафа.

-Па-а-а-па-а-а!

-Спокойно, это же дети! Я сейчас тебе коробку принесу. Сложишь вещи пока туда. Катерина, ну нельзя быть настолько негостеприимной!

-Ну что ты, папа, я очень гостеприимна, располагайтесь, девочки, - сыронизировала я.

-Ой, а тут у вас всегда так гря-я-я-зно? - почувствовав поддержку моего отца, заныла Бежана. Или Снежана? Да они ещё и близнецы! И все - в свою тётку! Яблоко от яблони ...

-Что же ты, Катюша, действительно, не прибралась?! Прямо неудобно даже, - отец смущённо развёл руками.

-Ничего, папа, я тут приберусь, потом перенесу свои вещи в кладовку, главное, чтобы девочкам понравилось, - стала раздражаться я.

-Ну вот и договорились! Я знала, что мы с тобой подружимся, - до сих пор не подававшая признаков жизни, Жабова возникла передо мной, как из ниоткуда, и, обратившись к отцу, уже другим, с интимными нотами голосом, певуче затянула, - приглаша-а-а-а-ю всех в рестора-а-ан. На машине всего пя-я-я-я-ть минут. Константи-и-и-и-н, мы проезжали его по пути сюда – «Севилья».

-Ах, в «Севилье» такое вкусное карпаччо, мы на корпоратив заказывали, - Тамара Леонидовна легко перешла на сторону врага.

-Я не пойду, мне ещё кладовку разбирать и вещи переносить,- обиделась я.

-Константин, давайте оставим Катюшу прибираться, вы говорили, у неё это замечательно получается, - не удержалась от колкости Жабова, - а мы все поедем поедим. Весь день сегодня такой суматошный, а девочки только завтракали.

-Папа, а как же рагу? Я рагу приготовила, вас с Тамарой Леонидовной ждала?

-Девочки, мы приглашены в ресторан! - словно не слыша меня, окликнула Жабова своих близнецов. Отец посмотрел на меня, на спускающуюся Жабову, которую уже практически догнала Тамара Леонидовна, снова посмотрел на меня и развёл руками.

-Я тебя предупреждала, - упрекнула его я, - ладно, что с вас, мужчин, возьмёшь, иди уже, вези их в ресторан.

-Катюша, ну сама видишь, как получилось. А ты замечательно готовишь, я твое рагу возьму завтра с собой на работу, договорились? Положишь мне там побольше, да?

Я проводила гостей и закрыла за ними дверь. Совсем без настроения направилась собирать свои вещи и разбирать кладовку. К возвращению весело гомонящей и сытой толпы я уже всё приготовила. Постели были разложены, вещи на местах, а я сидела на кухне совсем без сил и пила чай с бубликами. Спать хочу. Хочу спать.

-О, отдыхаешь!? - Жабова первая из всех зашла на кухню и взяла со стола бублик. Повернулась к входящему на кухню отцу и изогнулась, как скрепка.

-Я же говорила вам, Константин, ничего с вашей Катей не случится, вот она, отдыхает, чай пьёт на кухне, а вы волновались! Кстати, ты занесла в дом мой большой жёлтый чемодан? Что - то я его не вижу. Там очень ценные вещи.

-В спальне ваш чемодан.

-А девочкам чистое постельное бельё постелила? Учти, у девочек нежная кожа, им нельзя спать на грязном.

-Постелила.

Жабова оглядела кухню и принюхалась.

-А что за запах в кухне? У тебя что-то сгорело?

-Ничего у меня не сгорело, это рагу.

-Ах, рагу-у-у-у! Да, я помню. Константин мне говорил, что ты любишь готовить. Ну, у тебя, милочка, в ближайшее время будет много возможностей это продемонстрировать. Я, например, утром люблю яичницу с беконом, хорошо прожаренную, девочкам лучше приготовь овсянку с вишнёвым вареньем. Надеюсь, это ты готовить умеешь? Справишься? - прищурилась на меня Жабова.

-Я не буду вам готовить, что за глупости! Готовьте себе сами! - сорвалась, наконец, я.

-Катерина! Как ты разговариваешь с Зинаидой Петровной!? Они - наши гости. И потом, почему бы тебе и не приготовить, ты рано встаёшь, никуда с утра не спешишь, а нам с Зинаидой Петровной надо на фирму, нам некогда будет заниматься с утра готовкой. И потом, что на тебя нашло? Ты же нам с Тамарой Леонидовной готовила всегда, что сейчас случилось? - в комнату зашёл отец и присоединился к моему чаепитию.

Вот тут я могла сказать, что мне надо в институт или на свидание, или ещё куда-то, но мне и правда никуда завтра было не нужно. Я с горечью осознала, как же я себя забросила. С этим надо что-то делать, я не хочу сидеть кухаркой при Жабовой или следить за этим ураганом из её племянниц. И как она так быстро моё увлечение кулинарией пристроила под свои нужды! Рыжая Бестия!

-О, Константин, разве не видно, что девочка просто ревнует. Это такой возраст. Ах, как это мило! - Жабова встала у стола почти напротив отца и приняла одну из своих эффектных поз, изогнувшись, как икебана. Чтоб тебя так и заклинило, гадко подумала я. Не прошло и полдня, как она гостит у нас в доме, а я устала от неё так, как будто прошёл месяц. А ещё впереди две недели. Как я выдержу?

-Я думаю, что я могу вам помочь, - не унималась Жабова, задерживая отца за столом, и он со вздохом налил себе ещё одну чашку чая,- у меня большой опыт в воспитании. Вашу девочку просто надо приучить к порядку, давать ей разные задания, это называется социализация.

-Я не против порядка. Ну, я думаю, вы без меня тут друг с другом договоритесь. Всё, я спать, - капитулировал отец, оставив меня наедине с Жабовой.

-Я - тоже, - решила сбежать с поля боя и я.

-До завтра, милая, жду утром яичницы с беконом и овсянки в твоём исполнении, - победно рассмеялась она.

Я уходила наверх спать проигравшей. В ушах стоял издевательский смех Жабовой. Как же несправедливо всё. Неужели ни Тамара Леонидовна, ни отец, не видят, как меня унижает какая - то посторонняя тётка. Вот бы встретить парня, такого, чтобы заступался за меня, чтобы всем моим обидчикам утёр нос.

И мне приснился сон. В нём я была в средневековых латах и сражалась мечом с большой жабой, а она прыгала от меня, прыгала, и упрыгала в свое болото. А потом я почувствовала присутствие Его. Я никого не видела, но, каким - то образом понимала, что это именно Он. И Он меня поцеловал. Было нереальное ощущение счастья от этого поцелуя, как будто весь мир со мной искрился и переливался. А потом настало утро. А ощущение счастья осталось.

***

Племянницы Жабовой оказались теми еще занозами, ну, сами понимаете, в чем. У них, как и у их тетки, всё было через чур: если игры, то – до упаду, если чего-то захотели – то не уймутся, пока не получат желаемое, если шкодят, то – вместе, и Жабова с энтузиазмом покрывала все их проделки. 

Уже живя другой жизнью, спустя несколько лет, когда я вспоминала это соседство с ними в одном доме, я думала, что, наверное, именно оно стало последней каплей в чаше причин моего отъезда из отчего дома и начала самостоятельного путешествия по жизни.

-Снежана, Бежана! – это я зову их обеих сразу. Звать по одной, все равно нет смысла – они до того похожи, что никогда не догадаешься, кто из них придёт к тебе. Да и толку вразумлять одну, если творят беспорядок они в четыре руки.

Я смотрю на горку битого фарфора, который только что вымела из-под дивана в гостиной. Это подаренный отцу на сорокапятилетие, самовар. Мы им никогда не пользовались. Он просто стоял всегда на кухне, расписной синими цветочками, создавал уют и поднимал настроение. Девочки, как только появились в доме, сразу же его заприметили и просили дать его потрогать. Я всегда отказывала. Но, вот, кажется, они до него все-таки добрались. Отец, конечно, простит им эту проказу, как и многие другие. Если, конечно, вообще заметит отсутствие этой вещицы. Последнее время, он ходит рассеянный, ему ни до чего нет дела. А я не могу оставаться равнодушной к тому, как дом, в котором провела столько счастливых лет, распадается, буквально, на части.  Эта женщина и эти дети равнодушно и походя уничтожают последнее напоминание о моей счастливой когда-то семье. Для них это просто осколки просто посуды. Для меня – улыбка отца, смех мамы, приятные воспоминания.

Конечно, я не выброшу этот мусор, как, впрочем, и многое другое. У меня есть жидкий клей. И вскоре этот толстячок будет стоять у меня в комнате почти как новый. Но я не могу отнести в свою комнату весь дом. И так в кладовку снесены мамины шкафы и бабушкин буфет потому, что дети Жабовой о них постоянно бьются, когда затевают по дому беготню. Там же множество маминых любимых стульев, потому, что по мнению Жабовой, их в доме излишне много. Там же мои картины, которые я писала в то время, когда занималась в «художке». Конечно, они любительские, но они никому не мешали уже лет, наверное, десять, и, вдруг, стали резать глаза. И, количество таких «мелочей», вскоре набралось очень быстро, довольно много. Ну, да я отвлеклась.

Спустя несколько минут, передо мной появляются две заносчивые мордашки.

-Что это? Ваша работа?

Они не отвечают. Зачем, если за их спиной практически сразу появляется их тетка. Та сразу оценивает ситуацию и занимает оборонительно-наступательную позицию. Так может, наверное, только она.

-Девочки, а я вас ищу, вы почему до сих пор не одеты, мы же собирались в дельфинарий!

Девочки показывают мне свои языки и быстро перебирая тоненькими ножками скрываются в своей моей бывшей комнате. Их тетка «ничего не замечает», поэтому замечание не делает. Всё, как всегда.

-Они опять нашкодили, Зинаида Петровна, - говорю я Жабовой, даже не надеясь на ее поддержку. Это уже пройденный материал. Чтобы не сделали ее девочки, она стоит за них горой. Похвальная позиция, но не всегда же. Дети давно отбились от рук и Жабова в настоящее время уже пожинает плоды своего безрассудства, пытаясь возглавить то, чем управлять уже не в силах.

-Катюша, это же всего лишь дети. Ну, замети и выброси. Что ты опять придираешься, в доме есть не из чего, что-ли?

-Вчера они подстригли мой ковер. До этого поселили в моих зимних ботинках котят, что вы им купили. И котята испортили обувь. А до этого они налили желтую краску в мой шампунь, и я целую неделю ее смывала с себя, а до этого зашли без спроса в мою комнату и смотрели мой телевизор, а пока смотрели, ели песочное печенье и оставили на моей кровати много крошек, и я, вместо того, чтобы лечь спать, должна была пылесосить, а до этого …

- Опять ты жалуешься, жалуешься, как старая бабка. Ты же молодая девушка, Катя! Я уже давно смирилась с тем, что ты имеешь большие пробелы не только в воспитании. Но с коммуникацией нужно же что-то решать, ведь тебе же еще замуж выходить! Разве ты сама не замечаешь, что трудно сходишься с людьми, раздражительна. 

-Но …

- Не перебивай, пожалуйста, когда с тобой говорит старший. И ты не вполне адекватно оцениваешь реальность. Тебе нужно в корне пересмотреть свое поведение, возможно, не лишним будет записаться к психоаналитику. 

- Не нужно этого стыдиться или бояться. Обращаться к психоаналитику на Западе сейчас даже не только норма, но и модно. Все звезды Голливуда регулярно посещают психоаналитиков. И, может, он поможет тебе разобраться в самой себе и …  

-Да я вам о другом …

-Да, да, да. Не благодари. У меня есть знакомый психоаналитик, если бы ты видела, какие у него …

Жабова что-то быстро тычет в своем смартфоне, мало обращая на то, что я пытаюсь ей донести.

-Избавьте меня от подробностей …

-Да? Зря. Ну, я тебя все равно уже записала. Завтра после 15 часов, будь добра, не опаздывай. На всякий случай, время и адрес я скинула тебе эсэмэской. И потом, между нами, Катерина, ты что-то часто стала руководить не по делу – что значит - то - моё, это - моё? В конце концов, это, дом твоего отца, и он не ставил нам с девочками препятствий по перемещению в нём. Ты это прекрати. Так, а теперь, раз мы со всем разобрались, давай-ка по-быстрому заканчивай приборку и найди, наконец, время потрусить покрывало с моей кровати. Сама наобещала, а уже несколько дней не можешь сделать. Нельзя быть такой неорганизованной.

-Что за шум, а драки нету? – появляется отец и сразу ногой попадает в кучу фарфоровых осколков.

-Ох ты ж чёрт!

-Папа, я сейчас как раз убираю …

-Ну, Катя, как можно, посередине комнаты столько осколков. В доме дети, а если они поранятся?

-Да, папа, я уже.

- Николай, - Жабова приобнимает отца и отводит его в сторону, - давайте, я помогу вам. Вы поранились?

-Да нет, Зина, кажется, только туфли поцарапал. Ну да ничего. Ну, что, в дельфинарий? Девочки сказали, что вы идете сейчас туда?

-Да, идем, мы уже готовы.

Отец оборачивается ко мне, уходя. 

-Катюша, - не замечая за собой, он уже начал говорить со мной в манере Жабовой, - Катюша, закончишь подметать, обязательно пропылесось здесь и потом протри хорошенько тряпкой, ну, как ты умеешь. Не дай бог, дети поранятся, когда будут играть здесь. И еще, я заглянул в холодильник, нам нужно пополнить запас продуктов. Займись этим, хорошо?

-Да, папа, - отвечаю я, - у отца в первый раз не возникло даже мысли о том, чтобы пригласить и меня тоже. Не то, чтобы я тоже горела желанием идти с ними. Конечно, можно сказать, что я уже взрослая девушка, и все эти детские развлечения не для меня, но … они, ведь, тоже идут, значит, могли и меня пригласить. В общем, как-то так. 

Отец ушел, а я осталась. Этот и подобные этому разговоры, хоть и бывали не каждый день, но неприятным осадком оседали в моей душе, отдаляя меня от отца. Вскоре, их у меня стало два – один навсегда остался со мной и мамой. Они любящими глазами смотрели на меня со старых фотографий. И - теперешний отец, у которого с прежним осталось только внешнее сходство.

Я стояла над осколками фарфорового самовара и думала. О себе, о своей жизни, обо всём. И приходила к мысли о том, что время начать свою собственную жизнь, в которой будут только мои правила, наступило.

Я не знаю, может, я не права, может, я сама во всем виновата, может, неправильно смотрю на жизнь, может, я инфантильна или просто ревную отца к новым отношениям, я даже не против сходить к психоаналитику по совету Жабовой. Но я думаю, что при любом раскладе, будь даже твой ребенок уже взрослый и самостоятельный, и не нуждающийся в опеке согласно нормам законодательства, для своих отца и матери он - обязательства, взятые один раз и навсегда. В моей семье, во всяком случае, только так и будет. Я в этом уверена.

Мои дни превратились в одно сплошное, изматывающее ожидание команды. Жабова Зинаида Ивановна, наша новая временная хозяйка, оказалась мастером находить дела для моих рук, чтобы они «не бездельничали».

– Катюша, милая, пока ты тут без дела сидишь, не могла бы ты начистить до блеска столовое серебро? А то девочки мои любят, когда всё блестит, – раздавался её певучий, пропитанный фальшивой сладостью голос.

А я в это время не «сидела без дела», а пыталась сделать курс по цифровой иллюстрации, который наконец-то купила, чтобы вырваться из этого болота.

Но отказаться было невозможно. Стоило мне попытаться сослаться на учёбу или усталость, как на сцене появлялся отец с потерянным и виноватым видом.

– Катя, ну они же гости, помоги, ты же у нас такая хозяйственная! Зинаида Петровна так расстраивается, а у неё и так стресс из-за ремонта.

Гостевой статус Жабовой давно истёк, но её чемоданы прочно вросли в пол гостевой комнаты, а её племянницы – Снежана и Бежана – чувствовали себя в моём доме как полновластные хозяйки. Их проделки стали для них развлечением, а для меня – ежедневной работой по ликвидации последствий.

Однажды вечером отец сообщил радостную новость: его пригласили на важный отраслевой бал-маскарад. Можно было взять сопровождающих.

– Это прекрасно! – взвизгнула Жабова, хлопая в ладоши. – Девочки просто обожают балы! Мы все поедем! Константин, вы ведь нас не бросите?

– Ну, конечно, Зинаида Петровна, – растерянно улыбнулся отец.

– А я? – тихо спросила я.

Все повернулись ко мне. Жабова оценивающе посмотрела на мои простые джинсы и футболку.

– О, милая, ну ты же понимаешь, это светское мероприятие. Там нужен соответствующий лоск. А ты… ты у нас больше по дому. Да и платья у тебя, наверное, нет подходящего. Не беда! У тебя будет важная миссия здесь. Мы вернёмся поздно, и нам всем будет так приятно увидеть чистый дом и выпить горячего чайку. Ты так замечательно готовишь тот травяной сбор! Сделаешь? – её голос не допускал возражений.

Отец потупил взгляд. Я увидела в его глазах мимолётную жалость, но он лишь вздохнул: «Катюш, в следующий раз, договорились?»

В день бала дом превратился в салон красоты для Жабовой и её «принцесс». Они сновали туда-сюда, примеряя платья, распаковывая коробки с новой обувью, требуя помочь с застёжками и причёсками.

– Катя, будь добра, подшей подол у платья Бежаны, он ей велик! – командовала Жабова, и я, стиснув зубы, брала в руки иголку с ниткой.

– Катя, принеси мне воды с лимоном, а то я пить хочу! – капризно ныла Снежана.

– Катя, где мои серебряные серёжки-капли? Ты же последняя ими пользовалась, когда убиралась в моей комнате! – это уже визжала Жабова.

Я была для них универсальной службой быта: то горничной, то швеёй, то официанткой. В голове стучало: «Я не Золушка, я не Золушка…». Но чем больше я это повторяла, тем явственнее ощущала себя ею.

Наконец, сияющая троица, под руку с моим счастливым и гордым отцом, покинула дом. На пороге Жабова обернулась и бросила последнее напутствие: –Не забывай про чай, милая. И печенье к нему. И, конечно, общую комнату было бы неплохо пропылесосить. Мы оставили немного мусора от упаковок.

Дверь закрылась. В доме воцарилась тишина, которую нарушал только тихий стук моего сердца, полного обиды и гнева. Я посмотрела на заляпанную косметикой раковину, на лоскутки ткани на полу, на разбросанные вещи.

И тут во мне что-то перещелкнуло. Нет. Сегодня – нет.

Я не стала убирать. Я пошла в свою кладовку-комнату, достала из-под кровати коробку с красками, включила на полную громкость любимую музыку и начала рисовать. Я рисовала свой гнев, свою обиду, свою свободу. Это был бунт одной единственной свечи против целого болота.

Часа через два я всё же спустилась. Не из чувства долга, а потому что захотела чаю. Для себя одной. Я спокойно заварила себе кружку, взяла книгу и устроилась в гостиной.

Их возвращение было шумным и весёлым. Лицо отца сияло, Жабова томно смеялась, девочки взахлёб рассказывали друг другу что-то.

– Ну что, чайок уже готов? – первым делом спросила Жабова, скидывая пальто.

– Чай? – сделала я удивлённое лицо. – А я не готовила. Вы же сказали, что я тут «без дела сижу». Вот я и сидела. Без дела. Как вы и велели.

Наступила мёртвая тишина. Отец замер с вытаращенными глазами. Лицо Жабовой начало медленно менять цвет с загорелого на багровый.

– Как… что значит не готовила? – прошипела она. – Я же тебе сказала!

– Вы сказали много чего, Зинаида Петровна. Но я не ваша прислуга. И я не собиралась ждать вас с бала, как служанка. Я пила чай. Одна. И читала книгу. Это было прекрасно.

– Папа, она не убрала! – с актёрским ужасом в голосе воскликнула Бежана (или Снежана), указывая пальцем на несколько фантиков на столе.

– И не уберу, – парировала я. – Это ваш мусор. Вы его и уберите.

– КАТЕРИНА! – громовым голосом рявкнул отец. Я вздрогнула. Он так никогда на меня не кричал. – Немедленно извинись перед Зинаидой Петровной! Что это за тон!? Ты совсем обнаглела!

– Обнаглела? Я? – голос мой задрожал, но я не сдавалась. – Они живут здесь уже три недели, а не две! Они командуют мной как рабыней, а её чудо-племянницы уничтожают наш дом! И вместо того чтобы защитить меня, свою дочь, ты кричишь на меня за то, что я не захотела быть Золушкой?! Я не выдержала,развернулась и побежала наверх, в свою кладовку, хлопнув дверью.

Через несколько минут в дверь постучали. Вошёл отец. Он выглядел уставшим и постаревшим.

– Катя, это невозможно. Ты ведёшь себя ужасно. Я не узнаю тебя. Зинаида Петровна права – тебе нужна помощь. Психолог, может быть.

– Мне нужна не помощь, папа! Мне нужен мой дом! Мне нужен мой отец! – я расплакалась.

Он сел на кровать рядом и тяжело вздохнул. –Они уезжают послезавтра. Ремонт у неё закончен. Потерпи ещё немного. А сейчас… я прошу тебя, выйди и извинись. Ради меня.

Это было последней каплей. Он просил меня извиниться. Перед теми, кто унижал меня. Несправедливость этого мира сдавила мне горло.

– Хорошо, – прошептала я, стирая слёзы. – Ради тебя.

Я вышла. Жабова сидела в кресле с видом оскорблённой королевы. Девочки смотрели на меня с хитрющими улыбками.

– Зинаида Петровна, простите меня, пожалуйста, за мой тон и… за чай, – выдавила я.

Она снисходительно кивнула. –Видишь, как всё просто, детка. Всё дело в воспитании. Ладно, я великодушна. Иди спи. Завтра будем считать, что ничего не было.

Но что-то было. В ту ночь я поняла, что этот дом перестал быть моим. Что отец выбрал путь наименьшего сопротивления, и его защита осталась в прошлом, вместе с маминым смехом. Я была одна. Совсем одна.

Но именно в тот момент, лёжа в своей кладовке и глядя в потолок, я поклялась себе, что никогда и никому не позволю обращаться с собой так снова. Никогда.

Я заснула с горьким чувством несправедливости. Но на этот раз мне приснился не поцелуй принца. Мне приснилось, что я сама выковала себе новые доспехи. И они были гораздо прочнее прежних.
***

Жизнь в режиме «кладовочной Золушки» продолжалась. Мои дни были расписаны по минутам указаниями Жабовой, а ночи уходили на то, чтобы отмыть дом от последствий визитов Снежаны и Бежаны. Казалось, хуже уже быть не может. Но Вселенная, видимо, решила, что может, и послала мне луч света в этом царстве абсурда. И, как водится, свет этот лишь ярче высветил всю окружающую меня тьму.

Его звали Артём. Мы случайно столкнулись в книжном магазине, когда я пыталась найти самоучитель по японскому языку — мою новую попытку сбежать от реальности в мир иной культуры. Я потянулась за книгой одновременно с кем-то ещё. Наши пальцы коснулись. Я отдернула руку, извинилась и подняла взгляд. И утонула в самых добрых и смеющихся глазах, какие только видела.

– Простите, я вам не помешал? – спросил он, и его голос звучал тёпло и глуховато, как первый утренний кофе.

– Нет, я просто… смотрю, – выдавила я, чувствуя, как краснею.

Оказалось, что Артём тоже увлекается Японией, но больше со стороны кулинарии. Мы простояли среди стеллажей с фолиантами почти час, болтая обо всём на свете. Это был первый раз за последние месяцы, когда я забыла о существовании Жабовой и её «ангелочков». Он попросил мой номер. А на следующий день написал.

Для меня это было как глоток свежего воздуха в комнате, которую месяцами не проветривали. Я летала на крыльях. И, конечно, это не могло остаться незамеченным.

– Ой, Кать, а кто это тебе так наспамил? – сладким голоском поинтересовалась Снежана (я начала различать их по едва уловимой родинке над губой у Снежаны), заглядывая мне через плечо в телефон.

– Никто. Так, знакомый, – буркнула я, пряча смартфон.

– А-а-а, знакомый, – подхватила Бежана, появившись с другой стороны, как джинн из бутылки. – А он красивый? Богатый? Машина есть?

Девочки синхронно переглянулись, и в их глазах вспыхнул тот самый огонёк, который предвещал лишь одно — большую и увлекательную для них пакость.

Первая атака случилась, когда Артём, договорившись со мной по телефону, должен был зайти, чтобы отдать обещанную книгу про рамен. Я предвкушала эти пять минут обычного человеческого общения у порога. Я надела своё самое хорошее платье, поправила волосы и, стараясь выглядеть непринуждённо, ждала в гостиной.

Ровно в назначенное время раздался звонок. Сердце ёкнуло. Я бросилась к двери, но её опередил пушистый вихрь в образе Бежаны.

– Я открою! – просипела она и распахнула дверь.

На пороге стоял смущённый Артём с книгой в руках.

– Здравствуйте, я к Кате… – начал он.

– А вы кто? – тут же вклинилась Снежана, подходя к сестре так, что они образовали живой барьер в дверном проёме.

– Ну, я… Артём. Мы договорились.

– Катя! – пронзительно закричала Бежана, не оборачиваясь. – Там какой-то Артём пришёл! Говорит, ты его ждёшь! Это твой парень что ли?

Я попыталась отодвинуть их, но они вцепились в косяки двери.

– Девочки, пропустите, пожалуйста!

– А почему он такой помятый? – громко, «шёпотом», который был слышен на другом конце улицы, спросила Снежана у Бежаны.

– А у него на ботинке пятно. Мама говорила, по обуви видно, из какой человек семьи, – так же громко «прошептала» в ответ Бежана.

Артём покраснел и непроизвольно посмотрел на свои кроссовки.

– Девочки! – зашипела я.

– Ладно, проходи, – с видом великих инквизиторов, допускающих еретика к допросу, они наконец расступились. Артём зашёл, неуверенно протянул мне книгу.

– Держи. Ну, я пожалуй пойду…

– Останешься на чай? – быстро спросила я, чувствуя, что единственный лучик нормальности ускользает.

– Да-да, останьтесь! – вдруг защебетала Снежана. – Наша Катя такая хозяйка! Она нам тут все трусы стирает, и ваши тоже постирает, если что! У неё талант!

Артём сконфуженно покашлял. Я готова была провалиться сквозь землю. Он вежливо отказался, сославшись на дела, и ретировался. Девочки сладко помахали ему вслед.

– Милый какой! – сказала Бежана. –Да уж, тебе пару, Кать! – поддакнула Снежана.

Их лицемерие не знало границ.

Вторая попытка была более масштабной. Артём пригласил меня в кино. Это было моё первое за полгода настоящее свидание. Я была на седьмом небе. За час до его прихода я закрылась в ванной, чтобы привести себя в порядок. И тут началось.

Сначала в замочной скважине что-то зашелестело, а потом послышалось натужное кряхтение. Я распахнула дверь — за ней, сложившись в три погибели, сидела Бежана и пыталась протолкнуть в щель шпильку для волос.

– Ой! Ты уже? А я… я думала, тут мышь. Хотела помочь, – залепетала она и смылась.

Я глубоко вдохнула и снова закрылась. Только я нанесла тональный крем, как из-за двери раздался душераздирающий вопль Снежаны: –Катя! Срочно! Из трубы под раковиной хлынула вода! Всё затапливает!

Моё сердце упало. Я бросилась к двери, готовая спасать дом от потопа. Вода была абсолютно суха. В коридоре стояла Снежана и снимала меня на телефон.

– Ой, извини, показалось. Но ты такая смешная с этим белым лицом! Как клоун! – она прыснула со смеху и убежала.

Мне пришлось смывать макияж и наносить его заново, уже трясущимися руками. Когда раздался звонок Артёма, я была похожа на загнанного зверька.

На этот раз девочки пропустили его беспрепятственно. Они стояли в стороне и делали вид, что увлечённо смотрят мультик. Я уже почти выдохнула, когда Артём, улыбаясь, протянул мне маленький букетик фрезий.

– Это тебе.

Я потянулась за цветами, но в тот же миг из-за спины вынырнула Бежана.

– Ой, цветы! Какие красивые! – воскликнула она и с размаху ткнулась носом в бутоны, делая вид, что нюхает их. Но я-то видела, как она предварительно облизнула губы. На самом красивом белом бутоне остался липкий след детской слюны. – Вкусно пахнут!

Артём застыл с вытянутой рукой. Я молча взяла цветы, чувствуя, как во рту пересыхает от бессильной ярости.

– Катя, а ты знаешь, что у Артёма на правой брови родинка? – невинно спросила Снежана, не отрываясь от телевизора. – Интересно, а на спине есть?

Артём невольно провёл рукой по брови и покраснел. Казалось, он попал в сумасшедший дом.

Свидание в кино сорвалось. Мы опоздали на сеанс. Мы просто посидели в тихом кафе, и я постоянно извинялась за своих «юных сестричек», объясняя, что они «очень активные». Артём кивал, говорил «ничего страшного», но в его глазах читалась лёгкая паника.

Апофеозом стал пикник, который Артём предложил устроить в ближайшем парке. Он хотел сделать всё сам — купить еды, приготовить бутерброды. Для меня это было настоящим праздником.

Утром в день пикника я была на вершине блаженства. Я надела лёгкое сарафанное платье и вышла в коридор, где уже поджидал Артём с огромной плетёной корзиной.

– Готов к выходу? – улыбнулся он.

– Более чем! – воскликнула я.

И в этот момент из гостиной выплыла Жабова в своём лучшем кимоно. –Ой, молодые люди куда-то собираются? Как мило! – она сладко улыбнулась. – Девочки, идите скорее посмотрите, Катя с Артёмом такие нарядные!

Снежана и Бежана появились мгновенно, словно ждали сигнала. Они были одеты в свои лучшие платья с бантами.

– Мы готовы! – хором объявили они.

Мы с Артёмом переглянулись.

– Вы… куда готовы? – осторожно спросил он.

– Как куда? С вами! – удивилась Бежана. – Вы же в парк? А тётя Зина сказала, что вы сами не справитесь, вам нужна помощь. Мы вам поможем нести корзину!

– И чтобы вы не потерялись, – важно добавила Снежана.

Я посмотрела на Артёма. На его лице было написано самое настоящее смятение. Отказать двум «маленьким ангелочкам» в их «спонтанном порыве» было бы верхом бесчеловечности. А Жабова уже делала одобрительные кивки.

– Ну, конечно, если они хотят… – неуверенно пробормотал Артём.

Так наш романтический пикник на двоих превратился в комедийное шествие с двумя крайне навязчивыми спутниками. Девочки бегали вокруг нас, хватали еду из корзины раньше времени, громко комментировали всё, что мы говорили друг другу, и постоянно требовали внимания.

– Артём, а вы можете Катю на руках поднять? – вдруг спросила Бежана с полным ртом бутерброда. –Артём, а почему вы всё время на Катю смотрите? У неё ресницы накладные, она сама говорила! – вставила Снежана. –Артём, поиграйте с нами в мяч! А то с Катей скучно!

В итоге Артём большую часть времени играл с ними в мяч, а я сидела на пледе и тушила в себе слезы бешенства и унижения. Это был полный провал.

Когда мы вернулись домой, я была разбита. Артём выглядел уставшим и оглушённым. На пороге он взял меня за руку и сказал:

– Катя, они, конечно, очень… активные. Тебе, наверное, с ними непросто. Давай в следующий раз встретимся где-нибудь… ну, где-нибудь без них. Ладно?

Я могла только кивнуть. Когда дверь закрылась, я обернулась. В дверном проёме гостиной стояли все трое: Жабова с довольной ухмылкой и две её пушистые племянницы с лицами невинных овечек.

– Ну как, погуляли хорошо? – сладко спросила Жабова. – Видишь, как хорошо, что девочки сходили с вами? Развлекли молодого человека, а то вы бы со своей тоской ему всю ауру испортили.

Я не сказала ни слова. Я просто прошла мимо них, поднялась в свою кладовку и уткнулась лицом в подушку. Смешные сценки? Со стороны, возможно, да. Но внутри оставался тяжёлый, горький осадок. Они не просто пакостили. Они методично, с удовольствием и полной поддержкой взрослого человека, разрушали мои первые за долгое время попытки быть счастливой. Они портили то немногое, что у меня оставалось.

И самое ужасное — я знала, что это ещё не конец.
***

После провального пикника что-то в атмосфере дома сдвинулось. Если раньше пакости племянниц носили хаотичный, почти инстинктивный характер, то теперь в них появилась система, стратегия и, что самое страшное, руководящая рука взрослого человека. Жабова Зинаида Ивановна, до этого лишь снисходительно покрывавшая выходки девочек, видимо, решила взять ситуацию в свои руки. Её девиз, видимо, был: «Если не можешь остановить угрозу, возглавь её».

Она поняла, что Артём — не просто мимолётное увлечение. Он был серьёзен, настойчив и, что самое раздражающее для неё, совершенно не поддавался на обычные женские чары. Её кокетливые взгляды и «случайные» прикосновения к его рукаву он пропускал мимо ушей, как назойливый сквозняк. И это её бесило. Бесило настолько, что она решила доказать всем, а в первую очередь моему отцу, что этот парень — неподходящая партия для её воспитанницы (именно так она теперь меня везде представляла).

Её атака была точечной и изощрённой.

Началось с малого. Артём, зная о моей любви к рисованию, подарил мне дорогой набор японской туши и кистей. Это был не просто подарок, это было признание моих стараний, моей попытки вырваться. Я бережно поставила коробку на полку в своей кладовке-комнате, предвкушая вечер за творчеством.

Вечером, открыв коробку, я остолбенела. Баночки с тушью были тщательно вскрыты. В чёрную тушь был вылит весь флакончик белой, в красную — зелёной. В результате получилась коробка, наполненная липкой, однородной массой грязно-бурого цвета. Кисти были аккуратно обрезаны под корень.

В дверном проёме, как по сигналу, возникли две мордашки. –Ой, а мы хотели тебе помочь разобрать краски! – сказала Снежана. –Но они какие-то некачественные, все сразу перемешались, – с наигранным сожалением добавила Бежана. –И кисточки тоже сами сломались. Совсем не чета нашим, фирменным, – заключила Снежана.

Я не могла даже кричать. Я смотрела на эту бурду, и внутри всё замирало. Это была не детская шалость. Это был акт вандализма, одобренный и, возможно, спланированный взрослым человеком.

Артём, конечно, расстроился, увидев мои заплаканные глаза. Он принёс мне новый набор, более простой, настаивая, чтобы я его приняла. –Не вешай нос, – сказал он. – Бывает. Дети есть дети.

Но это было только начало.

Следующим этапом стала дискредитация меня в глазах Артёма. Жабова избрала тактику «заботливой подруги».

Как-то раз Артём зашёл за мной, чтобы мы могли сходить на выставку японской гравюры. Жабова, как коршун, вынырнула из гостиной, нарочито оглядела меня с ног до головы и сжала губы в тонкую ниточку.

– Катюша, милая, а ты не забыла принять свои таблетки? – спросила она сладким, полным неподдельной заботы голосом.

Я онемела. –Какие таблетки?

– Ну, те, которые от… нервиков, – она сделала многозначительную паузу, глядя на Артёма. – А то без них у тебя опять эти перепады настроения начинаются, ты помнишь, в прошлый раз ты всю посуду из буфета повыбрасывала, говорила, что она на тебя смотрит. Ужас-ужас. Я же за тебя переживаю!

Артём смотрел на меня с лёгким недоумением. Я побагровела. –Я никогда ничего такого не делала! Вы что такое говорите!

– Ладно, ладно, не делала, – Жабова махнула рукой, с видом человека, уступающего капризам больного. – Забудь. Ты просто сегодня очень хорошо выглядишь. Прямо сияешь. Совсем не похоже на тебя в те дни, когда у тебя депрессия. Артём, вы просто ангел, что с ней возитесь. Не каждый мужчина на такое способен.

Она удалилась, оставив нас в гнетущем молчании. Артём пытался шутить, говорить, что всё это ерунда, но тень сомнения уже была посеяна.

В другой раз, когда он позвонил мне, трубку «случайно» взяла Жабова. –Алло? Артём? Ой, Катя не может подойти, она… занята. У нас тут маленькая чрезвычайная ситуация. Она опять всю еду из холодильника на пол вывалила. Говорит, продукты шептались о ней. Ну, вы знаете, её особенности… Ничего, мы справляемся. Вы уж извините её, она после этого всегда такая раскаянная и милая бывает. Перезвоните позже, ладно?

Когда я, ничего не подозревая, перезвонила ему сама, он спросил меня странным, натянутым голосом, всё ли у меня в порядке. Я, конечно, сказала, что да. Но лёд тронулся.

Кульминацией же стала большая вечеринка, которую якобы спонтанно организовал мой отец, чтобы «развеять обстановку». На самом деле, я была уверена на сто процентов, что идея и организация целиком лежали на Жабовой.

Она лично пригласила Артёма, сказав, что это будет милый семейный ужин. Каково же было его удивление, когда он пришёл и увидел полный дом незнакомых людей — каких-то «деловых партнёров» отца, их жён, пару одиноких дочек «на выданье», которых Жабова, видимо, пригласила про запас.

Меня она заставила весь день готовить угощения, а вечером одела в самое простое и невзрачное платье, какое только нашлось в мамином шкафу, сказав: «Ты же будешь возле плиты, зачем тебя наряжать?»

И вот я, потная, уставшая, в старом платье, перебегала между кухней и столовой, поднося тарелки с канапе, в то время как Жабова сияла в обтягивающем вечернем платье цвета бургунди и играла роль хозяйки дома. Она ловко maneuvered Артёма по комнате, подводя его то к одной, то к другой «более подходящей» девушке, нашептывая ему что-то на ухо и бросая в мою сторону колкие взгляды.

В самый разгар вечера, когда я пыталась незаметно пронести на кухню груду грязной посуды, Жабова громко позвала меня. –Катюша, милая, иди сюда! Артём никак не может поверить, что это ты готовила эти восхитительные бефстроганов!

Я подошла, чувствуя себя Золушкой до того, как появилась фея-крёстная.

– Ну, скажи же ему, – подзуживала Жабова, и её глаза были полены яду. – Расскажи, какой у тебя секрет.

– Ну, я… просто по рецепту, – растерялась я.

– По рецепту? – Жабова feigned удивление. – Какому это? Тому, что из кулинарной книги 1978 года, которую ты в прошлый раз… ну, сама знаешь, в приступе немного порвала? Ой, я забыла, мы же не вспоминаем об этом! – она хлопнула себя по запястью. – В общем, спасибо, милая, беги на кухню, там, наверное, уже кипит.

Артём смотрел на меня с трудно читаемой смесью жалости и смущения.

Но главный удар был нанесён позже. Я уже мыла посуду, когда в кухню влетела заплаканная Бежана. –Катя! Снежана плачет! Твоя кошка её поцарапала!

У нас не было кошки. Мама не любила животных. Сердце у меня ушло в пятки. Я бросилась в гостиную.

Картина была следующая: Снежана сидела на диване и рыдала навзрыд, демонстрируя всем длинную, аккуратную царапину на руке. Рядом сидела Жабова и успокаивала её, бросая на меня укоризненные взгляды. Отец хмурился. Гости перешёптывались.

– Я… я не понимаю, – растерялась я. – У нас нет кошки.

– Как нет? – всхлипнула Снежана. – Рыжая, пушистая! Я хотела её погладить, а она меня цап! Она там, за шкафом, спряталась!

Все дружно повернулись к старому буфету.

– Ну-ка, посмотрим, – с деловым видом поднялась Жабова.

Она заглянула за буфет и с торжествующим видом извлекла оттуда… мой парик. Тот самый, рыжий и кудрявый, который я купила для костюмированной вечеринки в институте и который хранился у меня на антресолях. Кто-то нацепил его на мамину старуу барсетку, приделав к ней из верёвок усы и хвост, и теперь это уродливое подобие животного лежало в руках у Жабовой.

– Вот она, ваша кошка! – объявила Жабова, обращаясь ко всем. – Катя, ну как тебе не стыдно! Держать такую… такую штуку в доме, где дети! Да она ещё и опасная! Смотри, как бедного ребёнка исцарапала!

Я смотрела на этот парик-барсетку, на рыдающую Снежану, на осуждение в глазах гостей и на растерянное лицо Артёма. И поняла, что это — идеальная ловушка. Доказать что-либо невозможно. Это выглядело абсолютно бредово и в то же время абсолютно убедительно для тех, кто хочет в это верить.

– Она сама его на себя надела! – выдохнула я, понимая, насколько глупо это звучит. –Я?! – завизжала Снежана. – Чтобы в этой вонючей штуке ходить? Да ни за что!

Артём молча подошёл ко мне. –Катя, maybe тебе действительно стоит отдохнуть? Ты выглядишь очень уставшей, – тихо сказал он.

Это было последней каплей. Он поверил им. Он поверил в эту безумную историю с кошкой-барсеткой.

Я не выдержала. Я развернулась и убежала на кухню, хлопнув дверью. Я слышала, как Жабова что-то говорит гостям извиняющимся тоном: «…бедняжка, не волнуйтесь, мы с её отцом справимся, это у неё такие… приступы…»

Через несколько минут в кухню вошёл Артём. Он выглядел подавленным. –Катя, послушай… Мне кажется, тут всё как-то… слишком. Мне нужно немного времени. Разобраться. Во всём этом.

– Ты имеешь в виду — разобраться, сумасшедшая я или нет? – спросила я, и голос мой дрожал.

– Я не это сказал. Просто… Тут такой накал страстей. Эти дети, эта женщина… Мне нужно подышать.

Он ушёл. И больше не позвонил в тот вечер. И на следующий день тоже.

Жабова праздновала победу. Она не говорила ничего прямо. Она просто ходила по дому с лёгкой, едва уловимой улыбкой на губах, напевая себе под нос. Её племянницы, получив, видимо, щедрую награду, вели себя относительно тихо.

А я сидела в своей кладовке и понимала, что меня не просто оскорбили или унизили. Меня уничтожили. Системно, хладнокровно и с идеальной дистанции. И самый страшный удар нанесла не карикатурная кошка-барсетка, а тихие, полные сомнения слова человека, который мне нравился: «Мне нужно немного времени».

Я смотрела в крошечное окно своей кладовки на тёмное небо и понимала, что этот дом больше не просто не мой. Он стал враждебной территорией, полной ловушек и предательства. И если я останусь здесь, они сотрут меня в порошок. Окончательно и бесповоротно.

Осадок от всего этого был не горьким. Он был ядовитым. И он требовал одного — мести. Но не мелкой и пакостной, как у них. А большой, взрослой, такой, чтобы навсегда стереть эту самодовольную ухмылку с лица Рыжей Бестии.
***

Тишина со стороны Артёма длилась три дня. Три дня, в течение которых я чувствовала себя заключённой в стеклянный колпак собственного унижения. Жабова и её «ангелочки» не упускали ни малейшей возможности ткнуть меня носом в моё якобы безумие и одиночество.

– Катюша, а почему твой жених не звонит? – сладкоспросила как-то утром Жабова, заглядывая на кухню, где я пыталась заварить кофе с трясущимися руками. –Он не мой жених, – буркнула я в ответ. –Ну конечно, конечно, – она многозначительно подмигнула Снежане, которая тут же как из-под земли выросла рядом. – После такого-то представления кто ж позвонит-то? Нормальный мужчина испугается. Ему же нужна адекватная, спокойная девушка, а не та, у кого… ну, ты знаешь.

Они удалились, оставив меня гореть со стыда и злости.

На четвертый день терпение Жабовой, видимо, лопнуло. Она понимала, что просто насмешек недостаточно. Нужно было закрепить успех, поставить точку в этой истории и окончательно утвердить в сознании отца (а заодно, по возможности, и в моём) мысль о моей «неполноценности». И для этого у неё был готовый план.

После завтрака, который я ела в гордом одиночестве (отец уже уехал на работу, избегая моих глаз), Жабова торжественно вошла в столовую, положила передо мной на стол визитку и приняла свой коронный позерский вид.

– Всё, Катюша, я не могу больше на это смотреть, – объявила она с пафосом спасения мира. – Твоё состояние ухудшается с каждым днём. Эта… история с молодым человеком, твоя нервозность, эти вспышки гнева. Это же ненормально!

Я молча смотрела на визитку. На ней было написано: «Анжелика Викторовна Осокина, клинический психолог, психоаналитик. Член Профессиональной Психотерапевтической Лиги». Рядом был стильный логотип.

– Я поговорила с Константином, и мы оба сошлись во мнении, что тебе необходима помощь специалиста, – продолжала она, не дожидаясь моего ответа. – Не нужно этого стыдиться! На Западе все ходят к своим шринкам. Это модно и полезно. Анжелика Викторовна – моя давняя добрая подруга, блестящий специалист. Я уже записала тебя на сегодня, на три часа.

– Я не пойду, – тихо, но твёрдо сказала я. –Катя, – голос Жабовой стал steely. – Это не просьба. Это условие твоего дальнейшего спокойного проживания в этом доме. Твой отец глубоко озабочен твоим поведением. Он поддерживает это решение. Ты хочешь его окончательно расстроить?

Шантаж. Чистой воды шантаж. Я поняла, что у меня нет выбора. Сопротивляться – значит дать им ещё один козырь против себя: «она буйная, она неадекватная, она отказывается от помощи».

В три часа я уже сидела в ультрасовременном кресле в кабинете, который больше походил на будуар роковой женщины, чем на медицинский кабинет. Всё было выдержано в shades of purple и золота. Пахло дорогими духами и деньгами. Анжелика Викторовна, женщина с идеально уложенными платиновыми волосами и холодными, как агат, глазами, сидела напротив, изучая меня через скрещённые пальцы.

– Итак, Катя, – начала она голосом, который мог бы продавать что угодно. – Зинаида рассказала мне о вашей… непростой ситуации. Давайте начнём с того, что вы чувствуете прямо сейчас.

– Я чувствую, что меня заманили в ловушку, – выпалила я, не в силах сдержаться.

– Интересно, – сделала пометку в блокноте Анжелика Викторовна. – А кто, по-вашему, устроил эту ловушку? –Жабова! Ну, Зинаида Петровна. И её племянницы. Они всё время мне пакостят, врут про меня, унижают меня!

Психолог медленно кивнула, её лицо выражало полное понимание. –Понимаю. Ощущение, что все против вас. Классическая паранойяльная триада. А расскажите, часто ли у вас бывают мысли, что за вами следят? Что окружающие шепчутся о вас за вашей спиной?

– Да они и не шепчутся! – взорвалась я. – Они говорят это прямо мне в лицо! Они нарочно испортили мне подарок, они наврали моему… другу, что я психически больная, они устроили целый спектакль с какой-то кошкой из парика!

Я сбивчиво, задыхаясь, стала пересказывать все последние события. Анжелика Викторовна слушала внимательно, лишь изредка уточняя: «И что вы почувствовали в тот момент?», «А часто ли у вас бывают такие вспышки гнева?»

Когда я закончила, она отложила блокнот и посмотрела на меня с feigned жалостью. –Катя, вы прекрасно осознаёте, насколько бредово звучит всё, что вы только что рассказали? Кошка из парика? Взрослая женщина, которая плетёт против вас интриги? Девочки-близняшки, которые действуют как агенты спецслужб?

– Но это правда! – почти закричала я, чувствуя, как меня накрывает волна бессилия. –Конечно, это правда, – мягко согласилась она. – Ваша правда. Но, видите ли, наше сознание – сложная штука. Оно может создавать очень убедительные конструкции, чтобы защитить нас от осознания болезненных истин. Например, от осознания того, что проблемы – не снаружи, а внутри нас.

– То есть я сама во всём виновата? – прошептала я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. –Не совсем так, – улыбнулась она сладкой, ядовитой улыбкой. – «Вина» – это непродуктивное чувство. Давайте говорить об ответственности. Вы ответственны за то, как реагируете на происходящее. Зинаида Петровна и девочки – новые люди в доме. Они пытаются наладить контакт, а вы встречаете их в штыки. Ваша агрессия, ваша подозрительность – они провоцируют их на защитную реакцию. Это порочный круг.

Она сделала паузу, давая мне «осознать» эту чудовищную ложь. –Вы – хозяйка дома. Пусть и временно не в своей комнате, – она многозначительно посмотрела на меня. – На вас лежит ответственность за атмосферу. А что я вижу? Вы устраиваете истерики из-за разбитой чашки, обвиняете детей в том, в чём они, скорее всего, не виноваты, отталкиваете мужчину, который проявил к вам интерес, своим неадекватным поведением.

Я сидела, онемев, не в силах вымолвить ни слова. Это было гениально. Это было чудовищно. Меня не только обвинили во всём, но и мастерски перевернули всё с ног на голову.

– Я предлагаю вам начать с малого, – продолжила Анжелика Викторовна. – Возьмите на себя ответственность. Извинитесь перед Зинаидой Петровной за свою нервозность и подозрительность. Попробуйте наладить с ней контакт. Она мудрая женщина, она может стать вам настоящей подругой и наставницей. А с девочками попробуйте поиграть, предложите им вместе что-нибудь приготовить. Вы же любите готовить, я слышала. Превратите их из своих «врагов» в союзников.

У меня закружилась голова. Мне предлагали извиниться перед человеком, который методично разрушал мою жизнь.

– Они уничтожили мою вещь! Они наврали Артёму! –Катя, – голос психолога стал твёрдым. – Это опять ваши интерпретации. Вы уверены, что они именно «уничтожили», а не случайно испортили? Вы уверены, что они «наврали», а не неправильно поняли ситуацию и пересказали её так, как увидели? Вы читаете чужие мысли? Вы должны научиться отделять факты от ваших фантазий.

Сеанс длился ещё минут двадцать, в течение которых меня убеждали, что я – источник всех бед, что моё восприятие искажено, и что путь к исцелению лежит через полное принятие точки зрения Жабовой и беспрекословное подчинение её «мудрому» руководству.

Выходя из кабинета, я чувствовала себя опустошённой и абсолютно сломленной. Это было хуже, чем любая пакость. Они проникли в самое святое – в мой рассудок, в моё право на собственную реальность. И поставили на ней клеймо «бракованной».

Дома меня ждала триумфаторша. Жабова сидела в гостиной с чашкой чая и смотрела на меня с таким видом, будто только что приняла роды у слонихи. –Ну как, милая? Понравилась тебе Анжелика Викторовна? Я же говорила – блестящий специалист. Она уже звонила мне, поделилась своими первыми впечатлениями. Мы будем работать вместе, чтобы помочь тебе.

Я не сказала ни слова. Я просто прошла мимо, поднялась в свою кладовку и закрылась на ключ. Я сидела на кровати и смотрела в стену. Во мне кипела ярость, но она была беспомощной. Они были везде. Они контролировали мой дом, моего отца, моего потенциального парня, а теперь пытались контролировать и мой разум.

Но именно в этот момент абсолютной безысходности во мне что-то щёлкнуло. Если они так сильны, если они так вездесущи, значит, бороться с ними их же методами – бесполезно. Это игра в их поле по их правилам, где я всегда буду в проигрыше.

Нужно было менять само поле. Нужно было найти такую силу, против которой их мелкое пакостничество и психологические игры будут бессильны.

Я посмотрела на коробку с красками, подаренную Артёмом. Потом на ноутбук. Потом на маленькое окошко, в которое был виден кусочек свободы.

Идея родилась медленно, как проявляющаяся фотография. Она была рискованной, почти безумной. Но другого выхода у меня не было.

Жабова думала, что загнала меня в угол. Но она не учла одного: загнанный в угол зверь перестаёт бояться. Он становится опасным.

Я достала ноутбук и открыла браузер. Первое, что я набрала в поисковой строке: «Как доказать, что тебя доводят до срыва». Потом: «Скрытая камера для домашнего наблюдения». Потом: «Билеты в Токио в один конец».

Война была объявлена. И на этот раз я собиралась вести её по-своему. Не как жертва, а как тихий, терпеливый и беспощадный мститель.
***

За окном бушевала настоящая майская гроза. Крупные тяжёлые капли с размахом хлестали по стеклу, превращая мир в размытое акварельное полотно. В доме пахло остывающим черничным пирогом и мокрой липой, растущей под окнами. В гостиной, где мы собрались за обедом, было уютно и тепло — потрескивали поленья в камине, а мягкий свет лампы отбрасывал тени на стены, заставленные старыми книгами и мамиными керамическими вазами.

Идиллию нарушила Жабова. Отложив вилку, она с торжествующим видом разложила перед отцом несколько распечатанных листов.

— Константин, я тут проанализировала текущие проекты и подготовила предложение, которое просто нельзя не реализовать! — её голос звенел от самодовольства. Бумаги с цифрами и диаграммами резко контрастировали с потёртой деревянной столешницей, на которой всё ещё лежали крошки от пирога.

Отец с интересом взял листы. За окном громыхнуло, и на мгновение свет лампы померк. —Осушение? Зинаида Петровна, вы же у нас бухгалтер, а не инженер-мелиоратор.

— Бизнес — это цифры, Константин! — парировала она, поправляя скользящую с плеча шелковую палантину.

Я воспользовалась паузой, пока за окном снова зашуршал ливень. —Пап, а помнишь, как мы на том болоте клюкву собирали? — мягко вклинилась я, глядя на него с ностальгической улыбкой. — Такая сладкая, крупная всегда там была. Может, в эти выходные съездим? В последний раз, перед тем как... ну, если его осушат. И друзей твоих возьмём, Сергея Ивановича, он же всегда говорил, что наше болото — лучшее место для клюквы в округе.

Отец заметно оживился, его лицо потеплело. —Да, точно! Он её банками таскает оттуда! Хорошая идея, Кать.

Жабова, которой перебили, на мгновение скисла. Её пальцы сомкнулись на крае стола, но она быстро взяла себя в руки. —Подожди с клюквой, Катюша, дело серьёзное. — Она снова ткнула маникюрным пальцем в графики. — Вот, Константин, смотрите: во-первых, мы раз и навсегда решаем проблему с комарами! Снижаем затраты на обработку территории! Получаем дополнительные гектары под кемпинг! Прибыль возрастёт на двадцать процентов! И главное — безопасность! Чтобы никто из постояльцев, не дай бог, в этом болоте не утонул.

Пока она с пафосом зачитывала свои пункты, я сделала вид, что отвлеклась на включённый в гостиной телевизор. На экране показывали сюжет о пожарах. Картинка была тревожной: зарево, дым, люди в масках. Я незаметно нащупала на столе пульт и прибавила громкость.

Жабова как раз подходила к кульминации: —...так что проект не только окупится, но и принесёт стабильный доход! Я считаю, мы должны начать немедленно!

Она выдохнула, полная самодовольства, и посмотрела на отца. В этот момент в комнате чётко и ясно прозвучал голос диктора: «...огонь приближается к населённым пунктам. По данным лесничества, причиной стремительного распространения пожара стали тлеющие торфяники, осушенные в прошлом году под сельскохозяйственные нужды...»

В комнате повисла напряжённая тишина, нарушаемая только завыванием ветра и стуком дождя. Все смотрели на экран, где полыхали леса.

Отец медленно отодвинул от себя смету. Он посмотрел на горящий лес по телевизору, потом — в окно, за которым в отсветах молний виднелись тёмные силуэты  деревьев.

— Спасибо, Зинаида, за инициативность, — сказал он наконец, и его голос звучал устало. — Цифры... впечатляют. Но я подумаю. Как-то не по себе стало от этих новостей.

Он больше не смотрел на её бумаги. Жабова сидела, абсолютно уничтоженная. Её авторитет был подорван.

---

На следующее утро погода прояснилась. Солнце высушило лужи, и с мокрой листвы за окном поднимался лёгкий пар. В доме пахло кофе и свежей выпечкой. Идиллию нарушили вопли.

В столовую ворвались Снежана и Бежана с раскрасневшимися лицами. —Дядя Костя! Катя всё заблокировала! Мы не можем ничего посмотреть! Это несправедливо!

Отец, читавший газету за чашкой кофе, поднял глаза. —Катя, это правда?

— Правда, — спокойно подтвердила я, отодвигая от себя тарелку. — Они днями сидели в TikTok, смотрят блогеров, которые учат, как целоваться с мальчиками и красться из дома ночью. — Я посмотрела прямо на Жабову, которая только что вошла в комнату. — Я просто подумала, что Зинаида Петровна, конечно, ещё не готова стать бабушкой, поэтому нужно быть повнимательнее. Раз уж у неё самой не всегда хватает времени уследить.

Жабова онемела. Отец, сражённый таким аргументом, только пробормотал: «Ну, раз так... конечно, надо быть осторожнее».

---

Финальной каплей стала история с пропавшей папкой. Через пару дней, когда солнце уже вовсю освещало пылинки, танцующие в воздухе гостиной, отец поднял панику — из его кабинета пропала папка с важными документами.

Племянницы, с невинными глазами, тут же указали на меня. —Это Катя брала! Мы видели!

— Катя? — отец был в недоумении. — Зачем тебе?

Я не стала отрицать. Я просто вздохнула и сказала: —Пап, у меня тоже lately стали пропадать вещи. Мамины сережки, например. Я не хотела говорить, но... пришлось поставить в коридоре маленькую камеру для безопасности. Давай посмотрим запись.

Кадры были красноречивы: было прекрасно видно, как Снежана и Бежана на цыпочках выносят папку из кабинета и с хихиканьем закидывают её ко мне под кровать.

Наступила мёртвая тишина. Отец был шокирован. Девочки расплакались. Жабова стояла бледная, как полотно.

В тот же вечер, когда за окном сгустились сумерки и в доме зажглись огни, она постучала в мою комнату. Без привычной слащавости, с холодным, деловым выражением лица.

— Катя. Дальнейшая война бессмысленна. Я признаю твою... ресурсность. Предлагаю перемирие. Мы живём, не пересекаясь. Ты — своя территория, мы — своя. Никаких пакостей, никаких провокаций. Я обеспечиваю, чтобы девочки тебя не беспокоили. Ты — чтобы твои «меры безопасности» их не касались.

Я смотрела на неё, на эту женщину, которая отравляла мою жизнь все эти недели. И я поняла, что это — наивысшая форма капитуляции, на которую она способна.

— Я согласна, — просто сказала я. — При условии, что ваша территория ограничится вашими комнатами и ванной. Кухня и гостиная — общие. И там — нейтралитет.

Она кивнула, стиснув зубы. —Договорились.

Она развернулась и ушла. Я не чувствовала триумфа. Я чувствовала усталое облегчение. Война не закончилась победой. Она закончилась мирным договором. Хрупким, напряжённым, но миром. И впервые за долгое время в доме воцарилась тишина. Не враждебная, а нейтральная. И это уже было много. За окном тихо шумел ночной лес, и где-то в его глубине, на болоте, квакали лягушки. Пока ещё квакали.