Время перемен

Был солнечный тёплый день пятого сентября. Вчера был мой день рождения. Вот мне уже и тридцать. Только грустно в моей жизни. Хочется чего-то такого немыслимого. А есть обычные тягучие и заполненные всякой мелочью дни. Даже вот не женат. Да и где найти хорошую и красивую жену? Вокруг только красивые стервы или хорошие и добрые, но страшные.

Вот, я решил, пару дней, после дня рождения, не выходить на работу и взял отгулы. С утра показалось хорошей идеей взять палатку и всяких продуктов, да выехать с ночёвкой на реку. Сижу теперь как дурак. И смакогон греется и шашлыки стынут, а не тянет пить. Думал так, нажрусь, аки свинья, и отступит эта серая и унылая реальность. Нет, не подумайте, я не пьяница. Просто муторно на душе. Вот и сижу на раскладном стуле перед таким же столом.

На столе стоит запотевший стопарик чистейшей, как слеза, пока ещё холодной, самогоночки, шашлычок на шампуре и огурчик свежий порезан, и помидорчик. Рядом речка и тишина. Картина должна бы радовать, ан нет.

Душа бунтует и противится. Як тако возможно. Пить одному, как последнему забулдыжнику. Душа требовала общения. Ну, где ей найти напарника.

Зря я так думал. Буквально тут же, на берегу нарисовался, такой колоритный дедок, с удочкой. Огромная, но аккуратно ухоженная, борода серебристого цвета, от седины. Идёт себе не спеша по берегу. Я тут понимаю, погибаю уже.

- Извините, что спрашиваю, – только и успел сказать.

- Да ты не извиняйся милок, лучше говори, – откликнулся мгновенно дедок, умудрившись даже перебить.

- Э-э-э. Уважаемый, – начал обращаться к нему

- Ежели ты ко мне с уважением, так я завсегда рад помочь. Меня, кстати, Петром кличут, – опередил он меня и сейчас.

- Э-э-э. Петр, вы о чём? – дезориентировался к этому моменту окончательно.

- Я про то, что пора уже наливать, а не лясы точить, – огорошил он своим подходом.

- А почему вы решили, что я вас приглашу? – немного разозлившись подобной наглость, поинтересовался у него.

- Я же вижу, ты человек с понятием. Вона как поляну накрыл, а сидишь один. По всему видно не алкаш какой-то, да и на бомжа не похошь. Значит, что? – ответил он.

- Что? – привёл он меня в недоумение последовавшим вопросом.

- Напарник тебе нужен, для беседы задушевной, – выдал он мой диагноз.

- Ну, Пётр, не знаю, как по батюшке вас, ну, удивили. Присаживайтесь. С таким мудрым собеседником и поговорить не грех и выпить заодно. Меня Кириллом зовут, – развеселил он меня, в итоге.

- Назарович, я по батюшке. Наливай и мне. Хлопнем по рюмашечке, – он сразу предложил перейти к делу.

Я не заставил себя ждать. Достал второй стопарик, да и налил по рубчик. В компании масть пошла и хорошо пошла.

Помолчали мы маленько, да и повторили, а затем уж и разговор пошёл.

- Вот смотрю я на тебя Кирилл и удивляюсь. Почто такой молодой здоровый и здесь один и оказался? – задал он вопрос для затравки.

- Да, понимаете, Пётр Назарович. Устал от будничной серости. А хочется сделать великое, – а вот меня что-то прорвало излить душу.

- Да надо ли тебе это великое? Вон, смотрю, кольца на руке нет. Лучше бы женился, детишек завёл, – поддержал он беседу.

- Не встретил пока своей половинки. Хочется вот влюбиться, чтоб раз и навсегда. Да, вот не сподобился, – а меня было уже не остановить.

- Ну, а друзья как же? – удивился он.

- А что друзья. Друзья, как известно, познаются в беде. Вот и случилась однажды в моей жизни беда…. Одним словом, нет у меня человека, которого, я с чистой совестью, назвал бы другом, – выговориться мне было просто необюходимо.

- Да…. Эк тебя жизнь то потрепала. А вот придут к тебе приключение и великое, не спужашся? – посочувствовал он мне.

- Да, я бать, не из робкого десятка, только где оно немыслимое, а меня-то сразу в грудь постучать потянуло.

- Все-то вам молодым весь мир перевернуть. Нет, чтобы подумать. Если очень хочешь, может что и исполнится. Ладно, бывай, неожиданно для меня он стал прощаться.

Я и не заметил, как за степенным разговором завечерело. Хоть и выпили мы на двоих немного, но меня на солнце совсем развезло. Чтобы хоть как-то освежиться и развеять хмель, решил искупнуться.

Прямо с берега, и нырнул в реку, щучкой. Вода, неожиданно, оказалась обжигающе ледяной. Всё тело охватила судорога, и я бессильно стал тонуть. Хуже всего было то, что был на берегу-то один, и спасти меня просто было некому. Если и хватятся меня, то только завтра.

На какое-то мгновение я потерял сознание. Оно вернулось ко мне, когда в легкие попала вода, и мою грудь от этого стало буквально разрывать. Вдруг чьи-то сильные руки схватили меня и потащили наверх. Это, наверное, Пётр Назарович вернулся. Ну а кто ещё? На берегу-то было пусто. Сколько же радости было от этой мысли. От мысли, что хоть кому-то на этом свете, хоть чуть-чуть ещё нужен. Как же блаженен был вздох, который я втянул, когда меня вытащили на поверхность.

Тащил меня какой-то бородатый мужик огромного роста. Что за путешествие Гулливера в России? Почему он такой гигантский? Таких же не бывает. Я где вообще? Ну и попытался извернуться и посмотреть на берег. Это удалось. От чего мне поплохело.

Это был чужой берег. Где палатка? Кто сожрал шашлык?! В этот момент я увидел берёзы. Самые обыкновенные берёзы. Вот тогда до меня дошло. Это не мужик был большой, а я маленький. Более того, я был трезв.

- Прочистил мозги, называется, – пронеслась мысль.

По берегу бегала куча народу. Какой-то мужик причитал. Бабы, так вообще голосили. Вся эта толпа хаотично передвигалась из стороны в сторону. Видно, что мужику, вытаскивающему меня, дают какие-то советы. По-каковски говорят, было непонятно.

Чьи-то сильные руки подхватили и вытащили. Меня начало колотить. Тут же, кто-то стал укутывать, но всё равно зуб на зуб не попадал. Господи, да где же я? Куда меня занесло? Кто это вокруг? Почему я маленький?! Я попытался спросить, но из уст вырвался только вопль. Тут-то и упала адреналиновая волна. В глазах потемнело, и я провалился в краткое забвение.

Когда же очнулся, мы уже куда-то ехали. Я толком не мог даже пошевелиться. Все мои рефлексы, были рефлексами взрослого человека. Управлять же мне нужно было детским телом. По этой же причине не получалось нормально говорить. От бессилия разревелся, словно сопливый мальчишка, кем собственно и был. Плачь не плачь, а мысль о том, что надо всё-таки определиться, где нахожусь, помогла собраться. Да и собственно, кем я стал? Сколько же мне лет?! Стал прислушиваться к разговору. Редкие фразы были отдаленно похожи на русский.

- Точно, это же русский. Только старый, – наконец, дошло да меня.

Это, в какие же времена так говорили. Лингвистом я не был. По речи, в какое время меня занесло, догадаться не мог. Может, это сектанты какие, а время наше? Тогда почему я маленький? Царапали мысли черепушки изнутри. Мы въехали в какую-то деревушку. Окружающие назвали её почему-то Москва. Гонят наверно. Что я, в Москве не был?

- А может это и правда Москва? Только старая, ну до того…. До чего, не мог придумать, – одно слово, запутался в своих же мыслях.

- Должно же быть хоть что-то узнаваемое, – с тоской подумал, не находя привычных ориентиров.

Сначала мы преодолели ров с водой и проехали земляной вал. Было видно, что на этом месте уже начали возводить кирпичные стены. Частично они даже его заменили. Странное зрелище. Новые укрепления уже строятся, а старые ещё не снесены. Жизнь явно кипела в этом городе.

Что-то смутное забрезжило, когда я увидел крепость из красного кирпича. Чем-то она походила на Московский Кремль. Только вот башни были не остроконечные. Соответственно не то, что звёзд не было, даже перспектив орлов не наблюдалось. Башни были покрыты простым деревянным шатром.

- Может, в какую параллельную реальность попал? – тут же пришла успокоительная мысль.

В пользу этой версии говорило отсутствие Красной площади. Там, где она вроде должна была быть, был глубокий ров, заполненный водой. Попасть в эту крепость можно было только по подъемным мостам, проездных башен.

Весь вид у крепости скорее был суровым, а не открыточным, как у Московского Кремля. Однако она не имела угрюмого вида, как многие европейские замки, благодаря своим новым храмам с блестящими главами и нарядным дворцовым палатам с пестрыми кровлями, живописно поднимавшимися за укреплениями.

Весь наш не маленький караван проследовал к каменным палатам. Из них выбежали ещё люди, и поднялась безумная суета. Меня подхватили и куда-то потащили. Кто-то всё время причитал, и наконец, внесли в какие-то покои. Тут же, появился какой-то мужчина, по виду иностранец, который стал ощупывать тело.

- Что я ему, девка! Чего меня лапать! – хотел возмутиться, но только опять промычал что-то нечленораздельное.

- Может это доктор? Тогда ладно, пущай, – с грустью подумал и постарался отрешиться от подозрительных касаний.

По словам доктора, Великий князь был здоров. Только слегка не в себе, но это пройдёт, и он снова заговорит. Эх, мне бы его уверенность.

 В палату ворвалась какая-то красивая и стройная женщина. В миг все перед нею расступились. Быстрым шагом, приблизившись ко мне, она, порывистым движением опустилась на колени, и заглянула мне в глаза. По-видимому, найдя в них то, что искала, крепко прижала меня к своей груди. Если вы помните ощущение от прикосновения своей матери, вы поймёте, что я испытал, в тот момент. Это была она, моя МАМА. Я расплакался, от охватившего меня счастья.

В последующие дни, наконец, узнал, кем оказался. Моей матерью была Елена Глинская, а я соответственно её сыном. Звали меня Иван. ИВАН IV, но ещё далеко не «Грозный», а совсем ещё ребёнок, пяти лет отроду.

Попал я в этот мир двадцать шестое августа тысяча пятьсот тридцать пятого года от Рождества Христова по Юлианскому календарю.

Мы с будущим царём родились в один день, подозреваю, что и в один час, только через столетия.

Ох Пётр…, ох Назаров сын…. Чуяло моё сердце ещё тогда неладное. Не обошлось здесь без него. Только вот беда, что теперь-то мог сделать? Никто меня за язык не тянул, просить немыслимое. Ведь сам хотел свершить великое. Получите и распишитесь. Думал ли, что так случится, когда трепался языком. Будьте бдительны! Если вдруг встретите этого проходимца, предайте привет ему от, теперь уже, Ивана сына Василия. Эх, да погорячей бы, но уж как сможете.

Город был действительно Москвой, но как же она не походила на ту, которую знал. Интересно, оказался в прошлом своей страны или все-таки в другом мире. Кто бы мне сказал. С одной стороны, конечно повезло. Сильно ли вы обратите внимание на поведение пятилетнего ребенка? Тут ещё на детский испуг можно списать все несуразности. Даже то, что мне пришлось, почти заново, ходить учиться. Привыкать говорить по-здешнему.

Больше всего проблем доставляло то, что я поначалу никого не знал. Правила поведения, вообще тёмный лес. По мере того как начинал помаленьку общаться, всё больше узнавал про окружающий мир. Понятно, что меня всерьез не воспринимали, но если чего спрашивал, рассказывали. Поначалу, правда, больше сочувственно поглядывали. А, вот, заговорил и вроде как ничего.

Больше всего доставали всякие мамки и опекуны. Нигде от них покоя не было. Хотелось побегать и поиграть. Фигушки. «Великому Князю невместно сиё поведение», тьфу. Ну, какое тут детство? Хуже всего, когда опекунам просто лень куда-нибудь идти. Тысячу причин придумают, почему мне это нельзя. Гады!

Как бы не ставили палки в колёса, я узнавал много всего интересного. Сколько же про Кремль выяснил. Оказывается, укрепляя Кремль, итальянские зодчие использовали и весь опыт римских фортификаторов: стены и башни располагались по заветам хитроумного Витрувия: «Надо, чтобы башни прерывали ход по стенам; если неприятель завладеет одной частью стены, остальные были бы от него отрезаны».

Каждая башня являлась самостоятельной крепостью: отняв приставную лестницу, гарнизон наглухо замыкался в каменной ограде, но в случае необходимости мог скрыться потайными ходами. Круглые башни, если их заполнить землей, оказывали громадное сопротивление снарядам. Кроме того, у них нельзя было разрушить углы, как в квадратных башнях.

А вот то, что иностранные «муроли» (архитекторы), прежде чем приступить к работам, должны были поездить по другим городам, чтобы познакомиться с русским зодчеством, я и не догадывался.

Китай-город называли так не потому, что там китайцев много жило, и к Китаю никакого отношения не имел! В эти времена — это государство именовалось Катай (степи Монголии, северный Китай) или Чина (современный Южный Китай).

Название района происходит от старого слова «кита», то есть вязка жердей, которые применялись при постройке укреплений, вот так-то. Тот самый земляной вал! А я-то думал….

Вообще, вся оборона Москвы опиралась на Московский Кремль. Он представлял собой систему надежных и сильно вооруженных башен, контролирующих окружающее пространство. Стены идут с небольшим изломом, башни же несколько выдвинуты вперед. Благодаря этому с каждой стрельницы во время осадного боя можно было наблюдать за положением на соседних башнях и своевременно оказывать им помощь.

Внутри башни были разделены сводами и деревянными настилами на несколько ярусов и имели хитро расположенные друг над другом амбразуры. Приспособленные для верхнего, среднего и нижнего боя, они располагались так, что никто не мог укрыться, притаившись у стены, или скрытно подобраться к ней. Сверх того, были устроены и навесные бойницы, а наверху башни заканчивались боевыми площадками, прикрытыми деревянными навесами, что придавало им еще более суровый вид.

Под стенами, башнями, храмами и другими постройками нового Кремля были устроены подземные ходы и водоемы, сводчатые погреба и кладовые для хранения пороха, оружия и других запасов.

Загадка исчезновения Красной Площади разрешилась ещё проще. Её ещё не построили! Не было и собора Василия Блаженного. Его я как-то ещё не успел построить. Вот мать его ити. И как быть? Строить мне его или нет? Красивый зараза! Построю, однако, как вырасту, конечно.

Когда в Кремле завершились каменные работы, в тысяча пятьсот восьмом году итальянский мастер Алевиз Фрязин поднял шлюз на реке Неглинной и бурный поток наполнил ров, прорезавший всю будущую Красную площадь, не названной ещё даже Пожаром, от Неглинной до Москвы-реки. Кремль, окруженный с трех сторон водной преградой, Москва-река, Неглинная и ров, на пустыре, часть из которого, в дальнейшем, назовут Красной площадью, стал возвышаться как неприступный замок на острове.

Вот через этот ров мы и переезжали, чтобы попасть в Кремль. Вид, кстати, был весьма живописный. Может устроить Красную Площадь так, чтобы сохранить ров? Вот не было печали.

Строящуюся стену, которую мы наблюдали, начали строить этой весной. Шестнадцатого мая тысяча пятьсот тридцать пятого года состоялась торжественная закладка её из камня, причём первые в фундамент заложил митрополит Даниил. Строительством стены руководил итальянец Петрок Малый Фрязин, который возводил ее по последнему слову тогдашней фортификационной науки, с учётом развившейся артиллерии, что особо бросается в глаза при сравнении с Кремлевскими укреплениями: стены Китай-города были ниже, но зато толще, с площадками, рассчитанными на орудийные лафеты.

Эта стена должна была заменить старые укрепления и стать оградой Китай-города. Собственно, предыдущие были сооружены весной тысяча пятьсот тридцать четвёртого года, причем в работе участвовали все москвичи, кроме наиболее знатных и видных.

Они в свою очередь заменили обветшавшие и ограждавшие меньшую площадь, сооружённые в тысяча триста девяносто четвёртом году, когда в ожидании нашествия Тамерлана, вокруг посада стали спешно рыть ров по линии нынешнего Большого Черкасского-Владимирского-Псковского переулков. На протяжении более чем столетия он был единственной защитой посада.

Остальная Москва представляла собой довольно жалкое зрелище. Сплошь деревянная, она постоянно страдала от пожаров и вновь отстраивалась. Я не был историком и поэтому не мог понять, было ли это в моей истории. По мне так это не важно. Здесь и сейчас вершилась история. Каким быть государству Российскому.

На самом деле Иван «Грозный» наделал делов. Хотя, по большому счёту только Ливонская война была ошибкой. Вернее, не сама война, а наши амбиции на ней. Получалось, что мне нужно было оказаться, по крайней мере, не хуже его. Эх, руки зачесались. Ух, я им, а пока мне, несётся отовсюду, невместно такое.

Да, что же это! Как от этих всех нянек избавиться, ну, или хотя бы сократить. Вот в Кремль возвращаться никогда не хотелось. Атмосфера интриг и подковёрной борьбы бойцовских бульдогов, там не выветривалась. Борьба за власть не прекращалась ни на минуту. Схватки возникали по любому поводу, даже по самому незначительному. Никто не хотел уступать.

Ладно бы в открытую ругались, ан нет. Всё чинно и степенно, а посмотришь, да перекрестишься. Потом, чисто для пользы для, прихватишь ножичек. Вдруг сподобится, ближнему своему, поднять содержание железа в крови, ударом в спину.

Вот так степенно, за учёбой, в атмосфере постоянных интриг и прошёл ещё год. Был уже тысяча пятьсот тридцать шестой год. Сегодня мне исполнилось шесть лет. Бездеятельность угнетала. Нужно было, что-то с этим делать. Как же хотелось хоть каплю самостоятельности.

В Москве её не дадут. Тут, малолетний царь, вообще, аргумент в борьбе за власть. Причём все думают, что именно они знают, что для меня лучше. Валить надо отсюда, да побыстрее. Какой бы предлог-то придумать, чтобы не развалился о слова, что маленький ещё.

Что делать, без одобрения матери ничего не получится. Естественно, пристал к ней и стал канючить. Отпусти, мол, в Коломенское. Поиграться бы мне, а тут только эти бирюки из знатных родов.

- Тебе учиться надо. Да и невместно Великому князю с простолюдинами якшаться. Учись быть с ближними своими слугами, – растоптала она мои аргументы.

- Мам, ну мам, я учиться и там могу. Ко мне ведь и боярских детей прислать можно. Только не родовитых, чтоб не мерились, кто из них знатней и на что имеет больше прав, а лучше осиротевших. Заодно их родам поможем. Они совсем не безродные, а если таковые со мной учиться тоже будут, так совсем хорошо. Играть будем вместе, ну и учиться, – упрямо продолжил штурм неприступной крепости.

- Вот это, ну и учиться, меня и смущает. Вдруг распустят тебя там, без пригляда, аль вообще, непотребствам наставлять будут, – отмахнулась она и от этого

- Так недалеко ведь. Завсегда приехать можно. Ещё мам, мне бы придумки какие сделать, – пришлось идти на приступ, с другой стороны.

- Так скажешь, сделают, – легко и это отвергли.

- Вдруг дорого будет, или мастер, какой нужен, а может, куда съездить захочется, – решил сразу не отступать.

- Ты Великий князь. Будет у тебя казна, тогда и съездишь. А пока забудь, поставила она точку в дискуссии.

- Мам, ну можно? С охраной, – перешёл на канюченье.

- Вообще, что я тут с тобой разговариваю. Марш к себе. Ишь, чего удумал. Играться ему охота, – сразу же возмутилась она такому обороту дела.

Я же от бессилия расплакался и ухватился за подол матери.

- Мам, ну, пожалуйста! Мам, я очень тебя люблю. Я буду тебя слушаться, – стал приговаривать под слёзы.

А что ещё тут придумаешь?

- Ну что с ним делать. Запомни сынок. Мужчины не плачут. Ты у меня кто? Правильно, мужчина, но ещё и Великий князь. Что подумают, когда увидят тебя плачущего? – и на это нашлись у неё аргументы

- Я больше не буду. Честно-пречестно. Никогда больше. Только не умирай, МАМ. Не оставляй меня, – сказал, вдруг вспомнив, что недолго она ещё будет править.

- Что ты такое говоришь сынок, – с этими словами она опустилась на колени, и плача стала целовать моё лицо.

Вот так, детские слёзы и не вовремя сказанные слова, сделали своё дело.

Прошло уже два года. Мне на прошлой неделе стукнуло целых восемь лет. Казалось бы, прошло уже много времени. Быстро сказка сказывается, да не быстро дело делается.

Это я по наивности думал, что вот съеду с Москвы и всё, свобода, делай что хочешь. Ан нет. Всяких нянек только больше стало. Ещё и соглядатаи, от видных боярских родов. Вдруг здесь чего удумают, и без них. Детей из осиротевших родов почитай и не было. Вместо них бояре натолкали княжеских детишек, да из родов познатнее.

- Ты куда прешь! Сначала старшие идут, затем младшие, всё по счёту.

- Это вы-то, Жеря, старшие. Да не в жисть. Мы, Велико-Гагенские, ничуть не ниже вас. Это вы вон, Двишнекову говорите.

Диалог почти стандартный, каждодневный. Ругаются кстати не малолетние князья, а их няньки. Первые двое, из старшей ветви потомства Владимира Мономаха.  А вот третий, как раз из сирот, откуда-то с Рязанщины. Ей богу, будь моя воля, «Опричнина» прямо тут бы и началась. Вот не думал, что в шесть лет стану так ненавидеть.

- Я сказал без мест, – вмешался в очередной раз сам.

Нет, меня, конечно, не послали, пусть бы только попробовали, но поморщились сильно. А вот на моих нянек посмотрели, как на врагов. Почто де, мол, ничему толковому меня не учат. Мои же делали вид, что их сии приземлённые материи не касаются. Как всегда, княжеских нянек такое положение дел не устроило.

- Смилостивись государь! Как можно без мест. Это же поругание всех наших традиций.

- Молча, сказано без мест, значит без мест. И не будет от такого никому поругания, и тем более всему роду, – продолжил гнуть свою линию.

- Государь как же так? Не было такого испокон веку. Деды наши жили по счёту, отцы, и нам заповедовали.

Нет, ну как вот с такими разговаривать? Ему, что в лоб, что по лбу. Честно, не виноват я, не выдержал, схватил какую-то корягу, и давай дубасить этого умника, да и вообще, всех кто попадался. Был бы постарше, без увечных бы не обошлось. Так, скорее, для острастки подучилось. Вот это было уже не как всегда.

Может, ничем это бы не закончилось, и так бы остался в положении загнанного волка, но бог милостив. Как-то всё это дошло до матери. Эффект оказался, как от бензина, подлитого в костёр.

Боярин Хохолков-Ростовский попал в опалу. За что, даже повзрослев, так и не понял. Пожил он ещё не долго, и умер в середине октября. Вроде бы своей смертью, во всяком случае, даже слухов об его убийстве не было. Обоих нянек, вызвавших великокняжеский гнев, посадили на кол. Обвинили их в покушении на Великого Князя Московского. Это сейчас не понять, но тогда подобное было почище святотатства. Ну, естественно, всё зависело от того, как истолковать.

Окружение вмиг изменилось. Моя жизнь стала хоть отчасти похожа на нормальное детство. Наконец-то вокруг меня оказались осиротевшие отроки из дворянских родов, по-тутошнему, княжат и детей боярских, без своих наставников. Почти два десятка. Первое время играть у нас никак не получалось. Робели они страшно при моём виде. Не знаю уж, чего им там наговорили, но подозреваю, что ничего ободряющего. Няньки у них всё равно были, но мне на глаза они старались не попадаться.

Быстрее всех к общению с Великим Князем привыкли трое с Рязанщины, по какой-то прихоти судьбы, допущенные ко мне ещё с княжескими детьми. Косма Двишнеков, Шарап Матюков и Семой Бородавкин. Я, вообще-то, никогда не отличался хорошей памятью на имена, но столь не привычные запомнил. Многое приходилось мотать на ус. До сих пор слова не все удавалось вспомнить сразу, периодически запинался, но дело налаживалось.

- Бедняжка, опять чего-то лопочет.

- Вот ведь, и не говори.

 Частенько слышал сочувственный разговор. И ведь особо и не скрывались, похоже, меня по-прежнему считали не совсем в себе. Если учесть, сколько оговаривался. Окружающие же считали это за бессмысленные звуки.

Собственно, после того происшествия, двухлетней давности, перестал исполнять роль Великого Князя. Во-первых, говорил до сих пор не совсем свободно. Во-вторых, только несколько месяцев как, стал двигаться более или менее нормально. В-третьих, до сих пор дичился привычным здесь обычаям.

- Разговаривать надо, приняв горделивую осанку и глядя на собеседника с достоинством. Тьфу! Да не как будто к столбу привязанным. Вот, уже лучше! На что Великий Князь так таращится. Что?! Это взгляд с достоинством? Так смотрят, когда чего съели, а теперь срочно до «ветру» бежать надо. Убивать взглядом тоже никого не стоит! Нет моих больше сил!

- Прохор, ты, куда это пошёл, а ну вернись!

- Тая, ей богу отстань. Если бы не его матушка, плюнул бы уже, и ушёл.

Это сначала думал, что проходу няньки не дают, а сейчас стал понимать, что на самом деле меня учат привычному, а значит правильному, по местным меркам, поведению Великого Князя. Учили меня правильному поведению упорно, но так чтобы без чужих глаз. Лишние пересуды никому были не нужны. И так по Москве пошла череда слухов, после того происшествия. Не один молебен был отслужен во здравие Великого Князя Московского Ивана четвёртого Васильевича. Но самым странным во всей учёбе, было то, что в принципе, я мог приказать всё что угодно, это-то и пугало меня больше всего.

Мои выкрутасы в поведении списывали на болезнь. Не знаю, рассчитывали ли окружающие, что стану нормальным, но мать точно надеялась на такой исход. Может это одна из причин, по которой оказался, всё-таки здесь, в Коломенском, а не только потому, что уговорил.

- Говори Прохор, как есть, ничего не утаивай!

- Матушка государыня, Иван, сын твой совсем не блаженный. Позабыл он тогда очень многое, но хочет вновь узнать. Изменился он, охочим до всяких штуковин стал. Как будто повзрослел вдруг, и сам напугался этого, а сейчас хочет найти, зачем оно ему нужно.

- Ты чего несёшь, ему же всего шесть годков исполнилось! С чего ему взрослеть?

- Не гневайся матушка. Говорю я, как чувствую. Не всё и объяснить-то могу. Он же весь Кремль облазил, несмотря на все мои запреты. И раньше-то интересовался многим, но не так упорно. А сколько раз уже ездил на строительство стены. Бедный Петрок уже как завидит великокняжеские сани, прятаться стал. Сын ваш как пристанет, что да как, зачем дубовые столбы в ров вбивают, а почто камня так много насыпают. С кирпичом, так вообще замордовал.

- Прямо-таки замордовал? – с гордостью в голосе спросила Глинская.

- Истинно так! И почто такие размеры у него, а не другие, и как его делать, и почему он красный. Потом же заявил, что де мол построит завод кирпичный лучшее этого мастера заморского. Да какой он заморский, какое колено уже у нас живёт, – ответил Прохор.

- Прямо так и заявил?

- Да чтоб мне провалиться на месте. Я и икону целовать на том буду. Да вы, матушка, Фрязина самого расспросите. Ему бы, каких розмыслов в помощь. Мы же не всё ему и объяснить-то можем. Сошлёшься на божий промысел, а он только гневаться начинает. А однажды так и вообще заявил, «Бог нам дал разум для того, чтобы мы могли постичь его замыслы, а не для удивления их непостижимостью», – добавил он же.

- Что?! Так и сказал?

- Слукавил, матушка, простите, не со зла. Говорил он много больше, это я подсократил малость. Путался и сбивался много. Не хватает ему ещё слов чтобы сказать всё, что хочет, от того наверно и тяга к книгам великая. Замучил уже требуя научить читать, – продолжил свой рассказ Прохор.

- Ну что Иван, сможем бояр в узде удержать, ежели я сына своего в Коломенское отправлю, как он просит? – обратилась Глинская к другому посетителю.

- Заговор начнут плести. Как бы чего не придумали. Хотя явно выступать не станут. Может лучше его в Александрову слободу? – ответил ей Овчина Телепнёв-Оболенский.

- Нет, туда не стоит! Там все будут напоминать ему об отце, возразила она ему.

Так что тогда, действительно был в своём праве, приказав «без мест». Только одно "но", не воспринимали мои приказы серьёзно. Решительные действия моей матери, в буквальном смысле, заставили окружающих прислушиваться ко мне.

Вот так и стали играть вместе

- Прошка, пинай, давай! Да не Семёна, а по мячу.

Учиться вместе

- Вот ответь мне отрок Лука, сколько золотников в одном пуде? Чего уставился на меня, как на икону Божьей Матери?

 Ну и проказничать.

- Натягивай.

- …. … … окаянные, верёвку натянули.

- Ходу быстрей, быстрей!

Не сразу конечно стали. Поначалу, учителя и наставники пытались во всё вмешиваться.

- Это что ещё за непотребство?! Чего это вы там пинать взялись, а?!

Однако моё положение имело и свои плюсы.

- Это не непотребство, а игра такая. И пинаем мы не что, а мяч, штука такая, специально для того и сделанная, чтобы его пинать.

Тем более, мать стала поддерживать весьма активно.

- Ты Михайло организуешь очередь службы Охранной Стражи подле Великого Князя в Коломенском. Смотри там, чтобы заговор против него никто не удумал, да укорачивай, самых дерзких. Будешь теперь ты воеводой при нём.

- Всё исполню Государыня-Матушка! – ответил ей, теперь уже воевода, Венюков.

Жизнь, царившая в Московском государстве, была ей всё-таки чужда. В Литовском государстве было гораздо свободнее. Возможно, она хотела воспитать меня другим, не таким зацикленным на традициях.

Во всяком случае, образование мне давали, по тем временам самое лучшее. Понанимали всяких иностранных учителей. Где столько проходимцев только нашли. Нет, знали они свою службу туго, но работа их явно тяготила, а потому особо не напрягались. Поэтому постоянные мои вопросы, а почто это так, или то не эдак, воспринимали как провокацию и призыв к бунту.

- Прохор, вот ты хотя бы на Великого Князя повлияй.

- На то он и Великий Князь, чтобы повлиять на него нельзя было! Чего приключилось-то?

- На уроке вцепился в меня как клещ и не отпускал, а ведь ещё и других учить надо.

- Тебя нанимали, чтобы ты про дальние страны рассказывал. В первую очередь Ивану, а остальным, как получится. Так это и хорошо, что интересуется!

- Но не весь день же кряду. Без обеда ведь оставил, да и ужин холодным есть пришлось. Насилу уговорили прерваться, и то не я, а другие ученики.

- Ты не ропщи, а то не посмотрим, что Литвин, сразу вспомним, что Русский!

Попробовал что-нибудь из игр в мяч. Мяч получился не очень, да и не совсем круглый. Пинался плохо. Придумали всей толпой, что-то вроде регби. Правил я не знал, но у нас энтузиазма было море. Больше походило на упорядоченную драку, но нам было плевать.

- Вперёд, ворота будут наши.

- Ура!!

- Держите их!

- Ах ты, гад! Получай!

- Наших бьют!

- Да брось ты мяч! А-а-а.

Не плевать было наставникам. После того, как мне в игре подбили глаз и разодрали ухо, они призвали в судьи Елену Глинскую. Мамке моей наябедничали, гады. Она себя заставлять ждать не стала. Явилась очень быстро. Даже сам спугнулся. Для неё-то просто сын. Всыпет и спрашивать не станет. Но больше беспокоился, как бы моим товарищам не досталось. С них могли спросить, по полной.

- Ма-ма-а-а…!!! – с этим криком повис у неё на шее.

Больше ничего в голову, вот так сразу, не пришло. Ну, не учился я в театральном, и системы Станиславского, да и никакой другой не знал. Поначалу она, конечно, меня прижала, но быстро справилась с порывом. Потом же, отодвинув немного, нахмурившись, уставилась на мой фингал.

Под этим взглядом и сам стал его ощупывать.

- Ой! – невольно вырвалось у меня.

От прикосновений было больно. При виде всего этого, на её лице стал проявляться гнев.

- Мам, не гневайся, это так, случайно вышло! Правда-правда.

- Случайно, или нет, это я у твоего воеводы узнаю, – и со значением так посмотрела на Венюкова.

Видно было, как ему неуютно стало под этим взглядом.

- А теперь займёмся вами, – всё с той же угрозой в голосе она обратилась к моим нянькам, который уже нарисовались во дворе.

- Во что это Великий Князь одет? Вы что же считаете, что он в этих тряпках ходить должен!

И не тряпки это вовсе были, таких вещей на детях вокруг не было. Одни материалы, из которых всё пошили для меня, чего стоили. Ну, невозможно было нормально ходить, а уж тем более играться в том, что должен был носить Великий Князь.

- Мам, это я приказал. Но одёжка пошита из самой лучшей ткани, какую сыскать смогли.

В ответ она только посмотрела на меня, но так, что аж мороз по коже побежал. Так что решил не развивать тему дальше, во избежание, как говорится. Но теперь её внимание вновь переключилось на меня. То, что моя матушка была не в духе, было видно по старавшейся рассеяться свите. На глаза ей попадаться не рвались.

- Вот дурак! Ну, зачем полез под пулемёты! – пронеслось у меня в голове, но изменить уже ничего было нельзя.

- Разве так должно вести себя Великому Князю? – начала наставлять она.

Это мы уже проходили. Так что быстренько, принял горделивую осанку, да сделал морду лица, тяпкой. Эти мои преобразования не прошли для Глинской незаметными. Наставления прекратились. Дальше, как и положено, все пошли уже за мной, со всеми протокольными действиями. Эх! Но всё равно заметил мелькнувший её кулак.

Как сказали бы у нас, оргвыводы сделали немедленно. Слава богу, никого на кол не посадили, и даже голову не отрубили. Вот наставников добавилось, чтобы нам значит, баловством заниматься было некогда.

Появилось пара престарелых воевод, рассказывавших нам о битвах, в которых они приняли участие. Периодически они сменялись, а взамен прибывали другие, из другого края, с новыми историями. Сколько же, оказывается, мы воевали. Почитай непрерывно. Ежели не здесь, так в другом месте обязательно. Несмотря на перемирие с Литвой, столкновения не прекращаются ни на минуту, только затихают периодически.

Также добавились в наставники, двое из Охранной Стражи. Иван и Прокопий Терентьевы, как сейчас бы сказали, наставниками по боевым искусствам. Может мечный бой и был на Руси не развит, что, кстати, не

удивительно, от пули всё равно не увернешься, но помахать руками и ногами желающих и умеющих хоть отбавляй. Нам только в радость. Были они братьями, двоюродными.

Сейчас вспоминаю свою, обретённую в этом мире, мать с грустью. Много она сделала для нашей страны, даже вот за этот небольшой промежуток времени. С тысяча пятьсот тридцать шестого года, по приказу Глинской, начали отстраивать и укреплять города Владимир, Тверь, Ярославль, Вологда, Кострома, Пронск, Балахна, Стародуб. Позднее – Любим и города на западных границах (защита от литовских войск), южных (от крымских татар) и восточных (от казанских татар: в частности, заложены города Темников и Буйгород).

Хотя это был вынужденный шаг, она фактически ввела единую валюту на территории Руси. Дефицит наличности был настолько велик, что мошенники откликнулись огромнейшим увеличением предложения. Не помогали никакие карательные меры. Экономика нуждалась в резком притоке наличности, а этого не было. Всё это привело к сильнейшему вздорожанию денег и падению цен на товары. Резаные монеты заполонили страну. В этих условиях было принято решение о введении новой монеты значительно меньшего веса. Решение довольно оригинальное, в смысле защиты от подделок. Всё просто, обрезать с такой монеты толком и нечего. Название она получила по чеканке всадника с копьём пронзающего змия, на одной из сторон. Эта была серебряная копейка, весом 0,68 г; одна четвёртая часть копейки — полушка. С гривнами их и не сравнить. Сделан весомый шаг для стабилизации экономики Руси, поскольку появились мелкие монеты, и это хоть немного позволило отказаться от бартера, особенно при небольших сделках. Ликвидировались права удельных князей на чеканку собственной монеты.

Началась и реорганизация местного самоуправления, «губная реформа»: Елена распорядилась изымать дела из ведения наместников и передавать губным старостам и «излюбленным головам», подчиненным Боярской думе, поскольку наместники, как ей докладывали, были «свирепы, аки львове». Систематического характера эти реформы так и не приняли, хотя страна очень нуждалась в них, а затем её смерть поставила крест на самой возможности продолжения преобразований. На долгие годы ситуация была заморожена.

Были и сомнительные успехи. Я так подозревал, что в войне с Литвой тысяча пятьсот тридцать четвёртого – тридцать седьмого годов мы лишь реагировали на действия Литвинов по причине её родственных связей с Гедиминовичами. Подозрения к делу не подошьёшь, как говорится. При этом за подобное же поведение Ивана Бельского, но по отношению к Казани, посадили, хотя там ещё его родственник отметился. В семье не без урода. Семион Бельский и Ляцкий переметнулись на литовскую сторону. Это вызвало волну арестов, среди князей литовского происхождения. Но хоть не убивали и то ладно.

Кстати, среди них оказался и её дядя, Михаил Глинский. Там, правда, история тёмная. Вроде как, он недоволен был связью Глинской с Овчиной-Телепневым-Оболенским. Но думается мне, что недоволен он был не связью, а тем, что до власти не допустили. Хотя отношения с Овчиной-Телепневым-Оболенским подрывали позиции регентши необычайно. Не того ожидали от вдовы Великого Князя и Матери нынешнего.

Собственно, война, впоследствии названая Стародубской, началась с того что Литвины сами себя запугали, до дрожи в коленках, неминуемым нападением Москвы. Делать нам нечего, только на них войной идти. Смоленское взятие дорого Руси обошлось, и пока, продолжать конфликт с нашей стороны никто и не планировал. А вот среди литвинов ходили упорные слухи о готовящемся нападении, то там, то сям. К примеру, де мы хотели на Киев напасть.

Всё проще, рыльце-то у них было в пушку. Постоянные их набеги на наши пределы, естественно вызывали ответные действия приграничных воевод. А деваться Литвинам было некуда. Бежали черносошцы от них к нам. Гнобили они их нещадно, а на что ещё вести разгульную жизнь шляхте, только выжимать последние соки из податных сословий. Потому и утекали от них, сломя голову. Вот чтобы как-то восполнить эти потери и лезли они к нам и уводили русских в полон. Естественно, мы не могли такого стерпеть и ходили в ответку, освобождать.

Всё это сопровождалось постоянными протестами сторон на беззаконие, чинимое противной. Вот и боялись, что терпение у Москвы однажды лопнет, и мы вновь пойдём на них войной.

Мы, как всегда оказались не готовы к войне, несмотря даже на информацию о её подготовке. По старинке надеялись на русский авось, или разум противников, хотя в нашем случае, это было одно и то же. Когда речь заходит про Россию, у них крышу сносит окончательно. И вот, пока мордасами в грязи не искупаешь, да по самые уши, разум в их подставки под шапки и шлемы никак не возвращается.

Как ни странно, но Литвины ещё меньше были готовы. Но гуси, как говорится, улетели окончательно и потому, в общем-то, небольшие разногласия в московских верхах, там решили считать смутой. Ну, очень им хотелось этого, а тут наши перебежчики давай басни плести, да как раз, которые хотели услышать. В общем, нашли друг друга два одиночества.

Полгода, а то, как бы и не больше собирали всей Литвой тысяч двадцать или тридцать. Не помогали даже угрозы Сигизмунда. В собранном войске царил такой разброд, что даже нам не снился. Одно слово, воевать таким войском было невозможно, и тогда они решили хотя бы кровь посворачивать московитам. Это им, однако, удалось, даже несмотря на то, что и так небольшое войско, разделилось на три части. Урон был нанесён серьёзный.

А что в Москве? А ничего. Несмотря на, казалось бы, удачную, внешнеполитическую обстановку и наличие войск - собрано было порядка ста двадцати-ста пятидесяти тысяч человек, воевать мы так и не стали. Решили ограничиться грабежом, чтобы муторно Литвинам сделалось. Может тогда де, мол, разум вернётся к ним, и как-нибудь замиримся. Великое княжество Литовское подверглось разграблению вплоть до самого Вильно. Подозреваю, что именно под влиянием Глинской не стали захватывать крепости. В общем вот так бездарно была закончена военная компания тысяча пятьсот тридцать четвёртого и начала тысяча пятьсот тридцать пятого годов. Больше нам обстановка так не благоприятствовала, а супостаты, однако свою затею не бросили.

Дальше в войну с нами впряглись польские наёмники. И началась череда поражений. Нет, победы тоже были, но это скорее для самоуспокоения. Если учесть, что Польско-Литовское войско из примерно сорока тысяч бойцов захватило Гомель, и разорило всю Северскую область, то становится совсем не весело. Ежели бы у Сигизмунда денег было побольше, то поляки бы не свалили по домам, и вот тогда нам совсем стало кисло. И ведь что обидно, Гомель сдал по малодушию наш же воевода, за что и был заключён в темницу, по прибытию в Москву. Только нам от этого не легче! Отбить его всё равно не смогли, литовское боярство, уцелевшее с момента присоединения этих земель к Москве, решительно выступило против нас.

По перемирию тысяча пятьсот тридцать шестого - тридцать седьмого годов за Москвой закрепились Черниговские и Стародубские земли, правда, Гомель и Любеч остались за Литвой. Вот такой вот странно выгодный мир у нас получился. Собственно, отсутствие денег на продолжение войны остановило Сигизмунда, да наше, наконец, проявившееся желание воевать. Неспроста оно появилось. Отметились в этой войне поляки истреблением русских. Именно истреблением. Считать недочеловеками русских, годных разве что на уничтожение, придумали далеко не нацисты. Поляки это с успехом делали ещё в шестнадцатом веке, а шведы в пятнадцатом. Вот такие они, общечеловеки с руками по локти в крови.

Кстати о Швеции. В тысяча пятьсот тридцать седьмом Россия заключила договор с ней, о свободной торговле и благожелательном нейтралитете. В те годы считалась нормой, что все договора со смертью правителя прекращали своё действие, поэтому возобновление мирного договора с ними было важным шагом.

Судя по прошедшей войне, поместное войско годилось разве что пограбить да участвовать в скоротечных набегах. К тяжёлой, изнуряющей войне оно не подходило. Неудивительно, создавалась такая система для противостояния степи, а там только так и воевали. Новое же европейское войско, оказалось сильнее. При примерно равном соотношении, они у нас выигрывали. Нас спасало, только то, что выставить мы могли в поле гораздо больше любого из соседей.

Но эта же война показала слабость Литвы. Потому перспективы войны против них были вполне реальными. Она же поставила крест на мирном объединении. Нигде наши войска не встретили поддержки мирного населения в Великом Княжестве Литовском. Как и их войска в Великом Княжестве Московском, кроме Гомеля, разумеется. У ослабевшей же Литвы была только перспектива быть поглощенной, либо нами, либо поляками.

В годы правления Глинской велась успешная борьба против роста монастырского землевладения, немало было сделано для усиления централизации власти: в декабре тысяча пятьсот тридцать третьем году был ликвидирован удел дмитровского князя Юрия Ивановича, в тысяча пятьсот тридцать седьмом – старицкий удел князя Андрея Ивановича Шуйского.

Не пользовавшаяся симпатиями ни у бояр, ни у народа, как женщина не московских, а, скорей, европейских нравов и воспитания, она этой весной умерла. Умерла во втором часу по полудню, подозрительно быстро, и в этот же день была похоронена. Как будто окружающие боялись раскрытия, какой тайны. Но верхом непотребства можно считать, что похоронили Глинскую, даже не отпевая.

Я её так особо и не узнал. Но только сейчас понял, насколько проблем у меня было меньше. Теперь же, постоянно приходилось находиться в Москве. Участвовать, сидеть памятником самому себе, в заседаниях Боярской Думы и говорить заученные фразы.

Сидел и думал, как там у меня дела. Я ведь не только учился и играл со сверстниками, но и пытался разности всякие делать. Кое-что, уже работало, и даже доход приносить стало.

Что было первым, яйцо или курица? Кажется, ерунда, какая. Какая, в сущности, разница. Кому как, а мне этот вопрос решать и приходилось. Чтобы сделать станок, нужен другой. А что делать, если его нет.

Первая мысль была построить плотину с водяным колесом и присоединить к ней лесопилку. Досок наделать, деньгу сшибить. Только вот незадача, в Коломенском оказался осенью, это раз. И на кой мне сшибать деньги? Нет, ежели чего попутно заработает, хорошо. Однако Великому Князю это и не к лицу, и не нужно, это уже два. Но тут дело принципа. При любом раскладе пригодиться, но в том году строить было поздно. Ещё и мастеров найти надобно. Это дело, конечно же не забросил. Нагрузил людей, специально приставленных матерью для этого. Плотину построили на следующий год и сделали там мельницу. Но не простую, а золотую. Да не в смысле из золота, однако, золото приносящее, ну, не совсем, только серебро. Мололи на ней не муку, для начала крошку из глинита и кирпичей, неудавшихся. Много их было, очень. Пока толком не отладили кирпичное производство. Так, это бы стало мусором, а в итоге получили глинит-цемент, который уходил на строительство новой стены в Москве. Собственно, на этом идея водного привода и заглохла, почти. Опять же, не совсем, но обо всём по порядку.

Мой дед, по прошлой жизни был печником и не только. Я частенько мотался с ним по соседним деревням, когда он поправлял печки. Русские, голландки и их комбинации.

- Смотри внучек, сложить печку дело не хитрое, только и надо, голову на плечах, да чтобы руки из того места росли, – говаривал он.

Честно говоря, было видно, что меня совсем не обманывают. Достаточно посмотреть хоть один раз, как её сложат, чтобы и самому это повторить.

- Деда, а почему тогда все сами их не ремонтируют?

- Да потому внучек, что работа эта грязная. Молодёжь, конечно, раствор теперь не так заводит, измараться боятся, брезгуют. Потому и заваливаются их печи, а мы старики едем исправлять, чтобы простояли они, потом долго и служили хозяевам справно.

Он кстати, нисколько не кривил душой. Раствор для печей замешивался по «особому» рецепту. Удивительно, но так его заводили столетиями, и он не подводил.

- Да что раствор! Это ноне кирпич все готовый покупают, а раньше мы его сами делали. Хе! Всё из того же раствору. Ведь печь, как видишь, потом всё равно затирают, потому и без разницы, из сырого она кирпича или нет. А снутря она потом сама при протопке обожжётся. Вот так-то, вот.

- Так почему же сейчас так не делают?

- Сейчас мне лень делать такой. Тяжело это, да и возраст не тот, и потому использую, какой есть. Преимуществ от него нет, только печь дороже, но и люди живут лучше.

Я этого не забыл. Голландки собирать было пока не из чего. Не было ни плиты, ни колосников, и двёрок всяких. Можно было сделать эрзац, но я решил делать основательно и на следующий год. Пока решил заняться «Русской печью». Ложить их здесь и без меня умели. Так что это не было открытием века. Печи, в основном, обходились без дымоходов. Хотя в некоторых, особо зажиточных домах, их уже делали, но только непривычного нам вида, а горизонтальные. Так что моя печь всё-таки будет с изюминкой. Глядишь, оценят и возьмут на вооружение. Понятно, сооружать собрался не своими руками, но рулил именно я.

Начали с кирпичей для печек. Да уж…. Чтобы отформовать сырец и всего-то нужно, что сделать форму. Чего, казалось бы, проще. Вот и я так мыслил. Петух, говорят, тоже думал, да в суп попал. Банально, не из чего сварганить эти самые формы. Нет досок. Формально и даже физически они присутствуют. При этом досок всё равно нет.

Первое, это, конечно же, толщина. Бог бы с ним, что она у них пять семь сантимов, это если на глаз. Всё едино смерить нечем, да и меры такой нет. Но перепады такие на одной доске. И кстати их получают вовсе не из цельного бревна одну. Не такие уж и дураки наши предки. Из одного ствола выходит несколько, с помощью топора и деревянных клиньев.  По сути, местные доски — это аналог, эдакой, здоровой плоской щепы.

Понятно, что она по определению ровной не будет и потому дорабатывается с помощью всё того же топора и чьей-то матери.  Говорят, они даже улучшаются после такой обработки. Вроде как не гниют дольше. Врут безбожно. Для несмолистых досок это утверждение вообще сомнительно. Какой-то смысл в этом есть, например, для сосны, но именно, неясный. Некоторая закупорка пор, конечно, происходит при обработке её топором, но происходит это крайне неравномерно. В конечном итоге всё равно, вся доска сгниёт или только треть, результат один, становится негодной.

- И чего с ними делать?! – изрёк я глубокомысленно, тупо уставившись на эти произведения человеческого гения, в смысле доски.

- Дык это. Чего скажете, то и сделаем! – заявил мужичёк, подозрительной наружности.

Может, чего не понимаю, но, похоже, он всерьёз верит, что их этих дров чего-то сделать можно. В глаза бы ему заглянуть, так нет. Он как нарочно ими уже всю землю просверлил.

- Ты не юли! Смогёшь сделать, об чём уговаривались? Или ты решил Великого Князя обмануть? – пришёл мне на помощь Прохор.

- Как можно! Да я енти формы кирпичные на раз сделаю! – стал возмущаться, видимо столярных дел мастер.

Но под бдительным оком моей охраны опять сник.

- Ну, раз говоришь, что сделаешь, так давай, не подведи, – подвёл итог переговоров.

- Мне бы это, кирпич бы. Ну, какой надобен из форм получить.

М-да задача? Кирпич хоть и распространён уже, но не сказать, что он повсюду валяется. Естественно, точно никто сказать не мог, какими должны быть у него тычок, ложок, и постель. Попытки, показать на пальцах, ни к чему не привели. Бог его знает, точные эти размеры. В тот момент впервые в лоб столкнулся с проблемой измерений. Изготовить его можно было только по образцу. Пришлось слать гонцов в Москву за несколькими кирпичами.

Пока их привезли, сделали формы, прошло три дня. Вот тебе и простая задача. Чтобы работать с тем инструментом, нужно действительно быть мастером. Кстати, когда говорят, что всё делали без гвоздей, врут безбожно. Делали без железных гвоздей. Заменяли их с успехом дубовыми шкантами. Правда, под них сначала отверстие просверлить надо, но гвозди они есть гвозди, хоть и деревянные.

Пока же делали эти формы, пришлось-таки влезать в хитросплетения русского измерения. Всё измерялось вроде, как в саженях. Только саженей этих было три, и это только номинально. Анатомия то у людей разная, потому, чтобы получить точные размеры на изделии, нужен всегда образец. Бесполезно писать. Потому и кирпичи пришлось везти, вдруг ещё понадобятся, а они будут ещё нужны. Кирпичный завод ведь строить собрался.

- Вот, ежели мерить так, то будет простая, эдак, то маховая, а по таковски, косая. В каждой сажени по четыре локтя, – объяснял Прохор.

- Стой, это как же? Сажени разные, а локтей в них одинаково, – в недоумении уточнил у него.

- Так и локти разные. Вот смотри, это простой, это маховый, а вот это косой.

- И как тогда мерить чего?

- Так уточнять надо какой саженью мерил, всего и делов. Раньше в сажени было вообще только по три локтя, так её и показать никак, только в локтях и мерили.

Всё не слава богу! Мало того, что саженей три вида, так была ещё и старая, меньше всех нынешних.

- А чего-нибудь поточнее нет?

- Как нет, есть, однако. Персы свой товар продают «аршинами». Так вот, в аршине том шестнадцать вершков. Наши купцы тоже начали аршинами торговать, но только на свой манер. Всяк со своим аршином. Так что глаз за ними да глаз. Вот у персов он всегда одинаковый, не то, что у наших прощелыг.

- А сколько это? Покажи.

- Да, почитай, как простая полусажень. Немного поменее. Если не по пальцу мерить, а до запястья, она и будет, или длинна руки по плечо.

- А ежели всё аршинами мерить?

- Можно. Почему бы и нет.

Я задумался. Соблазнительно, однако, ничего не выдумывать, но. Как-то мелковат размерчик. Тем более в версте их получится тысяча пятьсот штук. Не совсем чего-то для расчётов. Хотя и нынче тоже не лучше. Уменьшать версту не дадут. Столько указов стразу переписывать. От неё ведь десятина меряется. Это же всю страну на уши поставить. Итого, версту трогать нельзя! Но привести её надо к кратности десяти. В чем она там нынче меряется. Ага, пятьсот косых саженей. Во! То, что нужно. Это значит тысяча полусаженей. Блин, одна проблема, от чего уходили, к тому и вернулись.

- А сколько этих аршинов в косой сажени? – решил уточнить я.

- Примерно три, может более, а может менее чуток. Смотря кто, мерить будет.

- Так может приравнять сажень эту косую ровно к трём?

- Это ещё зачем?

- Чтоб у нас тоже была своя точная мера «русская», как у персов этих.

- Ну, ежели русская, то конечно можно. Только купцы всё одно мерить аршинами будут. Отрез ткани так гораздо удобней отмерять, особенно если под рукой ничего нет.

М-да, с точки зрения купца, аршин, куда более практичная мера. Что тут скажешь. Хотя, чего это я. Полусаженями тоже отмерять ткань не хуже, причём именно косыми.

- Эврика! – завопил, когда осознал свою мысль.

- Чего? – спросил Прохор, и опять озабоченно стал меня рассматривать.

- Говорю, здорово! – И стал взахлёб рассказывать посетившую меня идею.

Получалось, если, по-моему, сделать, то пускай купцы, как хотят, так и отмеряют. Главное, появится чёткая зависимость между мерами. Вот за основу «русской» меры и предложил взять косую полусажень, при условии равности полной трём аршинам. Блин, как красиво-то получается. Ничего по сути вроде и не изменится, а появится точная величина, в которой всё и меряется. Она и от метра, не очень отличаться будет, поболее правда будет, что-то около ста пяти – ста семи сантиметров, примерно. Назвали мы её «мерой», но название впоследствии не прижилось. Называть её стали казённой полусаженью, а потом и вовсе полусаженью, потому как другими мерить перестали, но случилось это не скоро. В одной «мере» десять ладоней. В ладони, десять ногтей, а в ногте, столько же точек.

Сделали мерныё линейки гораздо быстрее, чем формы для кирпича. На линейках, в одну казённую полусажень, были нанесены деления кратные ногтю, а по другой стороне шла разметка в аршинах, с делениями кратными вершку, точки были на линейках в две, три и пять ладоней. На них с обратной стороны были только вершки. Пока они стали законом только в Коломенском, постепенно, по мере размещения заказов на стороне, распространяясь и далее, но если честно, не особенно.

Пока дурака валял с этими мерами, формы под кирпич и подоспели. Надо было забивать её раствором. Только его сначала надо сделать, и тут затык. Дело в том, что его начали мешать в корыте, выдолбленном из цельного ствола. Так-то ничего, но ёмкость маловата. Долго получалось. Но я же умный! Решил сделать из досок.

А вот и фиг. Вот тут и стала понятна разница между гвоздем и местным его аналогом. Ничего он его не заменял, м-да. Сшивать герметично здесь умели только внахлёст. Причем изнутри стык прошить нужно как ниткой ткань, ещё по стыку нагелей деревянных набить. Получается, что весь крепеж будет торчать вовнутрь. И это вдобавок к ёлочке из досок.

Спас меня в очередной раз Прохор, подошедший узнать, чего это Великий Князь уставился в никуда.

- Так тут бондарь нужен! – воскликнул он, когда я ему изложил суть проблемы.

Сделать договорились нечто похожее на огромную деревянную шайку. Она должна была выйти на славу, но только по снегу. Однако и эту мою беду разрешил опять Прохор. Понагнали ещё работников с корытами. Расшили, так сказать, узкое место. Процесс пошёл не просто быстро, а очень даже весело. Не успевали вытряхивать кирпичи на солому, чтобы просушились.

Наученный опытом местного производства, я все-таки решил проверить, а как тут с шанцевым инструментом, то бишь, по-русски, с лопатами. Никак тут с ними было. Весь инструмент был деревянным, в лучшем случае, с железным навершием. М-да, с таким, о серьёзном кирпичном заводе говорить не приходится. Нет, конечно, вопрос можно утрясти и так, как решили с замесом раствора. Попросту, понагнать побольше работников, и снять проблему, но как-то это отдавало не тем.

Пришлось встречаться и с кузнецом. В-первую очередь подумал про мотыги. Мешать ими, это не лопатами. И сильно легче и не в пример быстрее. И велосипед изобретать не надо, в смысле, всякие мешалки выдумывать. Заодно, у кузнеца были заказаны штыковые и совковые лопаты, а также «Лепестки», вилы, в том числе и «Садовые», и гибрид «Садовых» вил и штыковой.

Печь ложить надо было в специально поставленном для этого пятистенке. Крышу не сделали, потому, как трубы ещё не было, а плотники не знали, что это за зверь такой, и с чем его едят. Потолка, пока в нём тоже не было, поскольку на Руси в это время они были страшной экзотикой.

Очень в редких и зажиточных домах делали потолки, второй этаж строили так вообще только в совсем уж богатых. Просто это позволяло делать стены ниже, притом, что вверх было достаточно свободно, а значит, экономило деньги при строительстве. Удивительный рационализм во всём. Даже неудобства жизни приспосабливать для пользы.

Печь должен был ложить печник. И вот, начал мне этот делец заливать.

- Печь будет всенепременно в лучшем виде! И не угарной, и жаркой, но не жадной, чтобы дров шло как можно меньше, и будет она красива, миловидна.

- Ты мне что, девку расписываешь? Печь главное сложи, как мне надобно, а все эти жадно, жарко брось.

Видно было, что не сдержалась, душа поэта, по тому, как он встрепенулся от моих слов. Но вовремя показанный кулак, одним из воев «Охранной стражи» при мне, остановил порыв. Я бы, тоже думаю, остановился, если бы мне такой показали. Им только быков, ударом в лоб, валить.

Сложили печь не интересно. Печник, которого оказалось, Захаром кличут, поначалу попробовал по-своему всё же устроить, но и мы не пальцем деланные. Возмутила его высота моей печи. Тут так пока не ложили. Были они не высокими, а здесь вон какую заворачивали. Причина их низости была тоже простой. Она ещё и голландку заменяла, только железа не требовала, а отверстие простым плоским камнем закрывали. Но после задушевного разговора с воеводою Михайло Венюковым, пришёл на работу с фингалом под глазом, и стал исполнять всё, что скажу.

Вот когда с печью закончили, вот тогда и доделали и крышу и сделали потолок, как просил. На улице, по ночам уже похолодало. В окна поставили стёкла. Я как узнал цену, чуть на месте не упал на пятую точку. Во, где деньги гребут лопатой. Эпическая сила!

С производством стекла тоже что-то надо было делась. На самом деле это производство стратегическое. Если оно не будет создано, на хороших станках можно ставить крест. Химия развиваться, и та непонятно как будет. Сам в этом мало понимал. Надежда была на то, что найдут знающих людей, да хуть немчин. Это производство нужно было кровь из носу, уже вчера.

Печь же, в первую протопку, парила просто нещадно. Спасу не было. Двери настежь, но всё равно, в избе дышать было нечем, и только к вечеру, пошло нормальное, сухое тепло. Вот Захар как-то поглядывать на меня странно начал, опять стал норовить на колени бухнуться, что, кстати, я ему строжайше запретил на время строительства.

- Чего это с ним? – спросил я у Прохора.

- Ты только не серчай, за слова, которые я тебе скажу, Князь, но не думал он, что что-то путное из всего этого выйдет. Думал одно баловство. А вон оно как, от того к тебе у него уважение, превзошёл ты его, мастера, хоть не в умении, но в знании. Не думал он, что узнает ещё чего новое про печь, а поди ж ты. И я не думал, ты уж извиняй, – проговорил он с поклоном.

- Да чего там, – хотел сказать, но сдержался.

Ничего великого вроде и не сделал, всё по науке дедовой, от того и неуютно стало. Не моё это достижение. А как такое объяснить? Придётся привыкать к подобному.

Только и вздохнул.

- Тут такое дело. Бумагу надобно свою делать, у нас на Руси, а не заморскую завозить. Слышал давеча, где-то у папистов придумали машину, чтобы книги печатать, – начал я новую тему.

Прохор-то внимательно стал слушать, аки откровение, какое от меня снизойдет. Но мы пока так высоко не летаем, только как те крокодилы, из анекдота.

Со всем перечисленным, я мало что мог сделать, потому и завёл тот разговор, чтобы народ напрячь поиском специалистов. Типографию сделать то можно, но без своей, русской бумаги и в большом количестве это было бесполезно. Разве что потешить своё самолюбие. Сначала бумага, потом книги. Единичные экземпляры и без меня перепишут. Вот и металлическое перо надо сделать. Грифельный карандаш тоже. Да чего только не надо, так ведь, как говорится, и Москва не сразу строилась.

Если с водяным колесом сразу не вышло, почему бы паровик не сделать. Самый простейший, атмосферный, непрерывного действия, по типу Ползуновского, правда, на столь высокое звание сия машина не тянет. Зато давления пара, там смешное, чуть повыше атмосферного. Сам принцип работы прост и позволяет делать её даже с помощью кувалды. С КПД (коэффициент полезного действия) пока давление невелико, ещё ничего, но с его ростом, становится просто швах. Но нам пока мощность сильно и не нужна, главное сам принцип. На безрыбье и рак рыба, как говорится. Одна проблема, кузнецы не резиновые, на всё не растянешь. Однако, пущай пашут, на благо родины. А у них-то радость, заказы прут и прут. А жизнь-то налаживается.

Рано, однако, в тот момент, радовался. На этом, чуть всё и не встало. Дорогой это штуковина выходила, очень. Мамка вот, даже приехала, узнать, чего это я удумал. Спасли меня мои же придумки.

- Это ещё что за…штука? – спросила она меня, явно собираясь выразиться поярче, однако, сдержалась.

Чувствую, описали мои дела, далеко не в выгодном свете, хорошо, если как мелкое чудачество. Гадить напрямую перестали, а вот втихаря, палки в колёса по-прежнему ставили.

- Это мам чертильник. – я так кульманы обозвал, в самом деле, откуда мне такие слова знать.

Бумаги и карандашей не было, а вот чертильник уже был. Правда, весь деревянный, сочленения все хлябали, но вот он. Опять же, литцы с пушечного двора заезжали, сняли мерки, ежели всё пойдёт по плану, то следующим летом это будет работающее изделие. Время было, почитай уже, к январю тысяча пятьсот тридцать седьмого года. С бумагой забрезжил просвет, нашли-таки деятелей, которые согласились такое производство, в Московии, создать. По карандашам, тоже чего-то измышляли. Получались они, правда, пока некудышние, крошились, но я надеялся со временем на положительный результат.

Металлические перья для письма уже были, и мы ими даже пользовались. Правда, не из железа, а из меди, но думаю это не большая беда. Самого письма ими, в своё время, не застал, но ещё мой отец пользовался несколькими разновидностями, при черчении. Так что у меня была возможность разглядеть их в подробностях, и даже сломать пару штук, за что был наказан. Чего только ради науки не пришлось перенести. Потому-то и сподобились, для черчения, сделать несколько разных, но пока только для пробы. Перья, мы уже даже продавали, через купцов. Доход конечно невелик был, но из капель ручьи образуются.

Когда говорю мы, это не значит я. Пригодился тот пятистенок-то. Вот в нём несколько мужиков их и изготавливали. Зимой всё одно нечего делать, а тут доход нарисовался. Вот и работают, не за страх, а за совесть. Небольшая изба и стала новым Велико-княжим заводом. Деньга вот, начала даже капать ко мне в казну.

Но моим прорывом, за время жизни в Коломенском, был перегонный аппарат. Прорывом он был для Великого Князя, но не для местных. Если для меня его сделали здесь, по моим указаниям, то купцы уже завозили подобные агрегаты из Казанского ханства. Ну вот, скажете, ещё один деятель собрался русский народ спаивать. А вот и фиг вам. Мне-то нужен самогон, и чем крепче, тем лучше.

Колесцовый замок был известен, и ничего не мешало мне сделать зажигалку. Не бензиновую, конечно. Где он, бензин этот. Спиртовую. Карманной, её можно было назвать лишь условно. Размером примерно с читок. Вот был товар дня. Возможность получить огонь в любых условиях и быстро, это было самое оно. Из Москвы они уже расходились серьёзными партиями, делали их в московском посаде. Спирт, вернее крепкий самогон, тоже уже пошёл, и делался там же. Заправлять ведь чем-то надо. Но пока мало. Вот это, приносило уже серьёзный доход.

Для меня же был важен только колесцовый замок. Вернее, отработка его производства, причём массового. На самом деле очень многое пришлось сделать, прежде чем их стали клепать, и достаточно дёшево, чтобы ставить на зажигалки. Теперь была надежда, что установка их на ружья и пистолеты, не приведёт к большому их вздорожанию, и потому вооружать будем таким оружием всех.

С резьбой пока не заладилось, и потому винтик крепления колесца заменили маленьким металлическим шкантом, с накаткой. Получалась прессовая посадка, а не резьбовая, и пускай, что со временем она разболтается, старый выкинут, а новый забьют и всё в порядке. Это, пожалуй, было самым радикальным изменением, в имевшийся у меня образец, к тому же приведший к значительным снижениям затрат на изготовление.

Мясорубку изготовили по моим прикидкам. Полностью бронзовую и массивную. Нож сделал сразу самозатачивающийся, тем более конструкция у него даже проще. В нынешних условиях с заточным инструментом, производить этот дурацкий крестик, было верхом безумия. Решётка прижималась кольцом, закреплённым к корпусу тремя замками, по типу фляжных. Котлеты из рубленого мяса конечно интересно, поначалу, но тянет почему-то к привычному. Дорогая зараза получилась. Продвигать, пока никак. Сами пользуемся, но надеюсь, со временем, хоть боярам, но всучить сей инструмент, за деньги конечно.

На самом деле котлеты здесь отсутствовали как класс, потому сие блюдо называлось мясными лепёшками. Появилось оно, между прочим, благодаря моим заблуждениям. Я всё думал, а почто их не делают, и вот уже здесь, в Коломенском, потребовал.

- Великий Княже, не губи! Не знаем мы, чего вы требуете.

- Как это? Просто же! Это же такая лепёшка, из кручёного мяса.

М-да, мои слова, похоже, нагоняли на поваров всемирную тоску. Они даже слов таких не знали.

- А из рубленого мяса не делаете?

- Почему же, делаем. Ежели мясник потоньше отрубит, прожарим.

И такой вариант не проходил. Пришлось объяснять, даже вот топор специальный сделать и корытце, для рубки мяса. Хорошо у бабушки, в деревне, их видел. Ливера она упорно рубила, а не перекручивала. Правда, рубленые котлеты мне не очень понравились, вот и решил мясорубку сбацать.

Как ни странно, но топорик этот пошёл потихоньку в народ. Если где, кто, чего у нас придумал, то другие это быстро начинают повторять, ежели по нраву, конечно, придётся. Лепёшки из мяса, видать понравились, только мясорубки уж дюже дорогие.

Не мясорубку задумывал, сначала. Это опять было побочным продуктом. Делал формовочную машину для кирпичного завода. Была она значительно крупнее мясорубки, но принцип тот же. Только вместо решётки вставлялась форма, придававшая раствору нужный вид. Разные профили, разные изделия. Черепицу можно было начать делать, но решил остановиться пока только на кирпиче. Правда, к ней ещё привод пришлось приделать, от лошади. Люди выдыхались уж больно быстро, но это было уже следующим летом.

Самовар вот сгандобили, ну куда же без него. Горячая вода всегда теперь под рукой. Чай, правда, травяной в основном, но ничего, прорвёмся. И опять мне нужен был не сам самовар. Как-то надо было наладить производство кранов. Вот и повод нарисовался. Пока их делали довольно кустарно, но работали они надёжно.

Придумок-то много, а вот как их заказывать у разных мастеров? Беда. Всяк на свой манер меряет. Нет, линейки конечно уже придумали и удачно. Они отлично согласуются с существующими мерами площадей, но объёмы… Вот где разгул русской фантазии. И у нас она поперла. Нет, старались ничего не придумывать, брать за основу то, что есть, но не всё согласовывалось. Возьмём кубомеру, аналога ей нет, кое-что близкое есть, кадка. Но она примерно на сто пятьдесят литров меньше. Да и изготовить такую меру тяжеловато.

- Великий Княже, может, ну её эту, как её, кубомеру. Лучше ведро сделаем, – проговорил Прохор, морща лоб, явно прикидывая объём работ, причем непонятно для чего.

- Можно и ведро, но, пожалуй, и оно великовато. А чего поменьше нет? – откликнулся я.

- Есть гарнец, в четверть ведра, потом идёт кружка, её двенадцатая часть.

- Стоп, что там за кружка?

- Кружка, она кружка и есть.

- Может пусть она будет в одну ладонь по трём сторонам? Сделаешь?

- Сделаем, отчего же не сделать.

- Тьфу. Так чего стоишь, иди, распорядись. Только проследи, чтобы изнутри такой была, – последнее, я крикнул, уже вдогонку, спохватившись.

- Великий Княже, не изволите ли отужинать?

- В каком смысле? А…

Это Таисия, в очередной раз воспользовалась паузой, в наших с Прохором разговорах. Исхудал я, видите ли. Ну, сбросил маленько килограммов, и что? Как только это было замечено, началась настоящая охота на меня с её стороны, с целью заманить в трапезную. Тем более выяснилось, что бываю там не регулярно, а от случая к случаю, заставляя голодать всех вокруг. И в самом деле, как от Великого Князя отвертишься. Хорошо хоть с крендельками приставать перестала. Нет, с ними всё в порядке, и вкусные заразы, но они на меду, а меня признаться уже от него воротит.

- Пошли, однако, поедим. Всё одно делать нечего, – продолжил я, после некоторой паузы.

Сижу значит, жую, никого не трогаю. Дело уже на следующий день было. Кстати, жареных карасей. Когда в первый раз потребовал их, то был у окружающих, как говорится, шок — это по-нашему. Мягко говоря, рыба сия, чуть ли не сорной здесь считается, а тут Великий Князь, и караси. Не совместимые понятия. Но раз требует, куда деваться.

Пожарили, называется. Нет, сготовили нормально, но что! Таких лаптей только с дури есть станешь. Они же уже старые, в них же костей, чтоб сами повара так жили. Пришлось объяснять, каких надобно. Надо было видеть их глаза, наверно, если бы икона заговорила, удивлялись меньше. В самом деле, откуда Великому Князю знать про карасей, ладно где-то мог слышать, но чтоб знал ещё и каких надобно, ну это ни в какие ворота. И плевать, отлично пожарились. Эх, лепота! Теперь заказываю их регулярно, что уже никого не удивляет.

В общем, сижу, на лавке, это важный момент. В приоткрытую дверь заглядывает Прохор, но видя, что трапезничаю, пытается уйти. Ха! Не тут-то было. Признаться, я уже насытился, а тут такой повод улизнуть.

- Стой, чего пришёл? – кричу вдогонку.

- Сделали, всё как указывал, – ответил он, вернувшись.

- Чего сделали?

- Кружку эту, с углами.

- Так тащи её сюда, – приказал я, не сразу поняв, о чём речь.

- Заноси, – прокричал он куда-то в коридор.

В трапезную внесли нечто на подносе, накрытое богатой тканью. Судя по выступающим граням, это была обещанная кружка с углами. Предо мной расчистили стол и поставили этот поднос. Я, заинтересованно, по-быстрому сорвал ткань, да так и застыл с открытым ртом. Помните, что говорил, про лавку подо мной. Повезло!

На подносе стояла она, кружка. Кубической формы и прям, с ручкой. Стороны же её были украшены резьбой.

- Это чего? – потрясённо пробормотал я.

- Как чего? Как Великий Князь приказал, вчерась, так и сделали, – ответил Прохор.

- Э… Резьба-то зачем?

- Без неё нельзя. Как такую срамоту, пред ваши очи несть? Всё должно быть лепо.

Чувствую спорить бесполезно. Главное, чтобы сделали то, что просил. К чему я всё это рассказываю? Да враньё всё, что первая мерная кружка была из золота, де заказанная по приказу Великого Князя Московского Иоана IV. И то, что я увидел пресветлый лик богородицы, которая подсказала мне всё сделать именно так.

Деревянная она была, да и случайно всё вышло, хотя и подозрительно. Из золота её изготовили гораздо позднее, и впрямь кубическую, и то, чтобы народ не расстраивать. А то, откуда появился тот достопамятный указ, ни слова – никто ведь так и не сознался в его подготовке. Не сам же малолетний Князь его написал, тут никак без промысла божьего не обошлось. Людям верится в сказки гораздо больше, чем в правду.

Значительно позднее, историки всё пытались подобрать кандидатуру, которая подсказала мне столь светлую идею. Только вот никого, подходящего на такую роль, упорно не находится, да и указ тот писал, скорее в шутку. Думал, что он всё равно никуда из Коломенского не уйдёт. Как говорится, хочешь посмешить богов, расскажи им свои планы. Народ же упорно находил промысел божий в совпадении всех мер.

- Ну, раз принёс, тогда тащи ведро, – раз уж сложилась такая оказия, продолжил я.

Довольно быстро его и притащили.

- Вот государь, не извольте гневаться, – проговорил Прохор, ставя его передо мной.

- Это точно оно, мерное?

Вопрос был задан неспроста. Ведро, с виду было самым обыкновенным, деревянным.

- Не совсем, но точно, как оно, не сумневайтесь!

- Ну, раз так, то давай смеряем, сколько туда кружек влезет, – продолжил с подозрением.

Один проблем! Нечем наполнять кружку, хотя, в конце концов, почему бы и не молоком. Только оно на второй кружке тоже закончилось, кто же знал, что Великому Князю его столько понадобится. Поднялась суета и вскоре его доставили.

- Это что шутка? Ты что за ведро принёс?

- Это не я, а посыльный.

- Так почему в него вошло ровно десять кружек? Что за ерунду сюда притащили?! Тащите настоящую меру.

- Не ведаю, но сей момент, всё исправим.

Второй раз пришлось ждать значительно дольше, пока, наконец, не принесли медное, специальное. Но и в него вошло ровно десять штук моих кубических кружек.

- Это что же получается, в ведре их действительно десять?

- Истинно так! Как глазам своим не верить.

М-да, шуточки. Как так получилось-то? Нет, тут может чего немного и не совпадает, но с нынешней точностью этого не выявить, так может закрепить соотношение на бумаге, да и дело с концом. Однако сколько же это весу?

- Прохор, а давай взвесим, сколько чистой воды в кружку входит. Только воды, чистой колодезной, распорядись принести.

В этот раз, видя моё возбуждённое состояние, Прохор сам куда-то унёсся.

- Вот, всё принесли, и кого надобно привёл, – проговорил он.

- В каком смысле? – не сразу поняв, зачем кто-то ещё нужен, задал вопрос я.

Всё было просто. Притащили и кого-то с весами. И в самом деле, а как взвешивать-то без них, чего-то не подумал. Уравновесили чаши, забавные такие, подвешенные на цепочки. Потом с помощью песка, насыпанного на другую сторону, обнулили вес кружки. Наконец залили в неё воды. Человек этот чего-то там стал возиться, а я ёрзать. Сколько можно! Но это так неспешно делалось, как, впрочем, и всё вокруг. Только на войну сборы тут не затягивают.

- Три гривны чистого весу, – прозвучали, как гром среди ясного неба, его слова.

Стоп, я, что, на программе «Розыгрыш»? Это же получается, русские меры, все, вот так, запросто, увязываются между собой. Всего-то и надо, объявить, что кружка теперь равна одной ладони по трём сторонам, а весу чистой воды в ней ровно три гривны. В ведре их будет десять, а все остальные меры объёма и веса, как и прежде.

Я тупо уставился на Прохора.

- Великий Княже, всё ли ладно? – обратился обеспокоенно он, видя моё состояние.

- Да всё в порядке. Знаешь, что? Давай напишем указ «О мерах и весах». У нас же в Коломенском есть свои линейки, так пусть будут и другие меры. И пусть только кто пикнет, сразу указом по лицу. А?

- Указ, так указ.

Вот так, кстати, он и появился, на самом деле.

Всем вот этим и хвалился. Про указ не забыл упомянуть. После этого она чего-то в лице переменилась.

- Можно его почитать, сынок? – Обратилась Глинская ко мне, и как-то уж очень грозно взглянула в сторону моих нянек.

Конечно же, она его получила. Чего там скрывать! Простое описание соотношения мер, да особое выделение их взаимосвязи.

- Мам, а пришли мне сюда хоть одного златокузнеца.

- Зачем тебе?

- Да вот захотелось мне сделать тебе подарок особливый, чтоб точно не было такого ещё.

- Конечно, сынок, – ответила она, улыбнувшись довольно.

Мне просто пришла идея, сделать перья из злата и серебра, для знатных, да ещё и клеймить их моей печатью. Пора начинать делать элитные вещи, а знак ставить на личных подарках. Золотая монета конечно хорошо, но её легко потерять, а такие вещи будут хранить.

Разрешение на строительство паровика получил. Заодно, моя мать заказала для Кремля самоваров и мясорубку.

 Прихватила она и мой указ, с образцами всех наших мер. Позже, узнал, что спички детям не игрушка, и как бы шуточно не писал указ, но здесь это обретало сразу силу закона. Так новые меры стали государевыми и распространили по стране, как казённые. Сопротивления они нигде не встретили, потому, как ничего нового не привнесли, а кто догадался о новизне, промолчал.

В Кремле народ новинки увидел.

- Пётр Иванович, ты энти лепёшки из мяса едал?

- Конечно, Юрий Михайлович. Только, суховатые они, какие-то.

- И мне так показалось. Однако допустить, чтобы такие едали только на великокняжем дворе, никак не можно. Это же, какое поругание нашей боярской чести, что мы хуже Глинской, этой? Я вот думаю заказать себе, эту, как её. Мясорубку, во! Чтоб значит, не хуже, чем у других было.

- Так-то наверно и я прикуплю. Чего это, у всех будет, а у меня нет! Вот за самовары уже и задаток дал, да не за один.

- И не говори! Хорошая штука. Только узоров бы на них, каких, чтоб и глаз радовали.

- Так и такие делают. Эти так, говорят на пробу, потом пойдут для дворовых, а сейчас делают новые, да лепые.

Заказы пошли, сначала медленно, а сейчас уже это самостоятельные производства, особенно самоварное. Их теперь выпускают разной вместимости, даже украшать начали. Многим уже не только функция нужна, но и чтобы глаз радовал…

Сделать этот паровик, когда у тебя под рукой и станки и опыт промышленного развития, пара пустяков. Изготовить здесь, в Великом Княжестве Московском, в шестнадцатом веке, да и веком спустя, а то и двумя, это подвиг, во всяком случае, если ничего из истории не путаю. Нет ничего. То, что называют станками, являются ими лишь условно, потому как другого нет. Хоть и отдавал только приказы и лез с советами под руку, всё равно устал.

Днище отлили из меди на Пушечном Дворе в Москве. Формы оно было простецкой. Ну, чисто кастрюля, только тяжёлая, просто жуть. Крышку к нему отбили молотом из меди же, сферической формы и сварили между собой. Это было наверно самой лёгкой частью.

По проекту паровик должен иметь 6 цилиндров, два блока по три. Это я не с жиру бесился, деваться некуда, при такой-то конструкции. Иначе непрерывной работы не получалось вовсе. Уязвимым местом этой машины были уплотнения между поршнем и цилиндром. Вы не ослышались, не кольца, а именно уплотнения. Очень важно было их обеспечить, работало атмосферное давление, а не пар. Приходилось даже воду наливать на них, для лучшей герметичности, заодно решался вопрос с индикацией износа. Это же потребовало предусмотреть в конструкции возможность раздельной работы блоков.

Три цилиндра объединялись в блок для гарантированно простого пуска. Преобразование движения в поступательное осуществлялось кривошипно-шатунным механизмом. Кривошип имел массивные маховики, иначе никакой равномерности вращения вала, даже в уме у меня не получалось. В принципе, во многих случаях можно будет обойтись и коромыслом, что и проще, и дешевле.

Цилиндры лишь условно ими были. С какими матами им придали видимость такой формы, лучше не слышать, особенно когда думали, что меня рядом нет.

- … мать, и чего их на «Пушечном дворе» не сделали, как кастрюлю эту. Токмо сложностей придумать.

- Наверно медь берегут.

- Да чтоб им, с медью этой. Будто у Великого Князя её мало.

- И не говори.

Вот такой разговор довелось случайно услышать. Но дело было, на самом деле, не в экономии меди. Видел я здешние пушки. С цилиндричностью каналов ствола, у них, было ещё хуже. В принципе, устройство пушечного сверла мне было известно, но было ли где его применить? Да и изготовить его ещё надо было.

За зиму, сделали лишь запчасти. Тогда же подобрали место под установку, чтобы лес удобно было подвозить, а доски вывозить покупателям. Детали для пилорамы, почти всё из дерева. Маятниковые пилы, для распиловки и кромления. Даже с ними возникли проблемы, попросту не делали. Смычковые конечно были, но нужны-то были другие. Пришлось-таки наступить на горло своей песне, и приспосабливать то, что есть. Другое, просто невозможно, пока.

К концу июня, с божьей помощью, собрали и испытали. В июле пилорама заработала. Жуть конечно. Всё гремит и болтается. Точность мне только снилась, но ведь работала. Все доски уходили в казну. Считать здесь умели, а наши были значительно дешевле, потому стоять лесопилке не приходилось.

В связи с расширением, производство самоваров перенёсли в Тулу. Во-первых, это крепость и довольно сильная, да и полк там был не маленький. Ежели что, есть, кому мои начинания защитить. К тому же, кузнецов там достаточно, только не все шли на мой завод. Стало ясно, что на новом заводе тоже надо ставить паровую машину. Он же будет и их производить. Ко всему прочему, там и железо добывали, а у меня к нему особый интерес.

За весну и начало лета отстроили кирпичный завод и глинитное производство. В сущности, эти производства похожи, только кирпич формуется, а для глинита это не нужно, да и обжигается он при меньшей температуре. Благо, глина была неподалёку.

- Вот неуёмный. Приказал бы просто, и навезли бы ему кирпича, сколь надобно, ан нет. Подумаешь, пообещал он. Обещать, не жениться! Теперь вот упирайся, делай этот кирпичный завод, – возмущённо проговорил Прохор.

- Такова твоя доля. Сам соглашался, нянькой Великому Князю стать. Не неволили ведь. А слово государево крепко. Он малец ещё, а понимает, – проговорила в ответ Таисия.

- Да разве ж против? Токмо я должен за ним следить, а приходится за его придумками. Вот и его матушке, грамотку отписал, чтобы прислала ещё людишек, да посмышлёней. А то ведь с ума сойти можно, от его задумок.

- Чего тогда ворчишь, как дед старый?

- Хорошо тебе…, – начал было он, но увидев в дверях меня, покраснел.

- Значит, не нравится тебе мой завод.

- Как не нравится? Хороший, ладный.

- Чего в нём хорошего? Нет ведь ничего ещё.

- Раз по повелению государеву, обязательно хорошим будет.

До чего же верткий, не ухватишь, обязательно выкрутится. Однако же, проблемы при строительстве были.

Как сделать печь для обжига кирпича, ведал. Роется яма, и выкладывается она, опять же, сырцом. Всего таких, четыре. Странное число, вроде? Ничуть. Именно столько нужно для практически непрерывной работы. Неделю на обжиг, столько же на остывание, остальные две на закладку и выборку кирпича, чистку от шлака и подготовку к новой закладке. Вместе с первой партией кирпича она и обжигается. Одна укладка семьдесят пять тысяч кирпичей, четыре печи в месяц и того, за сезон, небольшой такой заводик, дает более миллиона кирпичей.

Красиво? Вот и я думал так. Одна проблема, режим протопки знал, а вот как правильно укладывать кирпич в печь, для обжига, только в теории. Это, между прочим, чуть крест не поставило, на всей затее. Ещё до начала строительства, пробовали выкладку сырцом делать, на ровной площадке, естественно не я. Не простая оказалась задача, обеспечить четыре требования к ней. Чтобы и колодцы были для угля, и горячим воздухом кирпич со всех сторон обдувало, да входило как можно больше, ну и при этом тяга сохранилась.

- Это чего это строят?

- А шут его знает, но споро кладут.

- А может что нужное?

- Вряд ли, не разбирали бы тогда.

- А чего тогда стоишь?

- Так интересно же! Смотреть, как другие работают.

Да, на это можно было смотреть бесконечно, как на воду и огонь, так что зевак всегда хватало.

Вот тяга, меня больше всего и смущала. Пока не построишь, не узнаешь. Потому и вариантов закладки было несколько. Правда, все оказались непригодными. Про самое-то важное и забыл. Помнится, включали тогда, на колхозном кирзаводе принудительную тягу. Но это потом про неё вспомнил, а сначала построил всё точь-в-точь, как помнил. Только вот не хочет топиться печь и всё тут! Да что же за едрить-колотить. Не сразу вспомнились походы дядьки, к кнопке включения дымососа. Хорошо хоть память услужливо подсказала, его же рассказ, о том, что раньше такой ерунды не было, а просто труба высокая стояла.

М-да, сделали-то топками друг напротив друга попарно, и все четыре рядом. Истопнику, конечно, так удобней, но в таком случае две трубы строить надо, а кирпича и на одну нет. Переделывать всё пришлось, чтобы все четыре к одной трубе привязать. Система заслонок, позволяла подключить её к любой из печей, на выбор. Переделать-то переделали, только кирпича больше не стало, класть трубу было по-прежнему не из чего.

 Спасло глинитное производство. Печи там сделали небольшими и полностью закрытыми. Вот там и отжигали первые кирпичи. Труба стала заметной достопримечательностью. Таких высоких строений в округе не было. Может и можно было пониже, но как вычислить эту высоту просто не знал, и потому волевым решением она стала двадцать полусаженей.

- Видал ту штуковину, что на новом казённом заводе построили?

- А как же. Непонятно для чего, но дура знатная.

- Говорят, дым в неё пускать будут.

- Это ещё зачем? В чём польза-то? Лучше церкву новую поставили бы.

- Думается, чтобы дымила, до самого неба. Завод-то великокняжеский, знать и дымить должен по-особливому.

- Да уж, наверно, так оно и будет.

Наконец, печи стали топиться. Но выяснилось, что, то ли режимы запомнил не точно, то ли кладка другая, не суть важно, а пошли пережоги и недожоги. Годного кирпича – курам насмех. Вот всё это и обеспечило загрузку водяной мельницы, после её запуска. Первый глинит-цемент был не из глинита, а из накопленного, к тому времени, кирпичного брака. Но метод научного тыка не подвёл. Производство отладили, но уже ближе к августу.

Наделали там, соломенных навесов для сушки заготовок кирпича. Навезли глины с запасом. Не мы, а опять напрягли мужиков. Вся округа возила на поводах. Весь кирпич ушёл в Москву на постройку Китайгородской стены.

Для получения глинит-цемента нужна была ещё гашеная известь и немного гипса. Производство извести тоже освоили, в районе Коломны, но это позже. Гашеную известь привозили на кирпичный завод уже готовую, сначала покупную, а потом свою. Гипс же недалеко от Москвы добывали. Его надо было совсем немного, так что он проблемой не был.

В итоге все компоненты измалывали на мельнице, заработавшего к августу водного колеса. А кирпича негодного, накопилось уже прорва. Делать, не переделать. Получившийся порошок был весьма неплох, за неимением портландцемента, но для получения его, в отличие от второго, требовалось гораздо меньше топлива. Всё пошло на Москву.

Постройка крепостных стен буквально высасывала стройматериалы.

- Великий Княже! Тут такое дело. Стекло делают здесь, недалече. В московском уезде. – Проговорил Никодим, один из новых розмыслов, присланных Глинской в ответ на грамотку Прохора.

- Ну-ка, ну-ка! Поподробней.

- Делают бусы всякие, глазурь…. Ещё под Новгородом такое есть.

- А стёкла для окон не делают?

- Чего нет того нет, дорого сильно.

Интересно, дорого это сколько? Заморское, вон, пожалуйста, хоть и действительно дорого.  Получается, что, дороже завозных? Что тут за производство-то? Узнать не у кого. А он продолжает вещать, степенно так. Ой, я чего-то уже пропустил. Ого, ну и цены.

- А подешевле никак?

- Везде так. Ежели у стекольщиков, то оно, конечно, дешевле будет.

- А ежели завод самим поставить?

Ответа на такой вопрос он не знал. Ну что голубчик, как говорится, инициатива, у нас, наказуется исполнением. Там теперь и у меня есть завод. Я его не видел, но говорят, что не хуже, чем у остальных. Интересно, каких это остальных, и сколько их?

Основное своё производство стекла решил сделать на речке Гусь, что между Владимиром и Переяславль-Рязанским. Почему-то же его там наладили, если память мне не изменяет, а рисковать не хочется. В общем, дал такой наказ, чтобы подыскали место, в том районе. Правда, тогда не понял, почему это такое недоумение вызывает.

Если бы не моя мать, вернее люди, которых она посылала исполнять моё баловство, ни чего бы этого не было. Она же решила расширить мое производство кирпича и глинит-цемента, построив за счёт казны ещё нескольких таких заводов по всей стране. Они становились вроде как моими, а я рассчитаюсь материалами, тем более, столько городов нуждалось в укреплении. Интересно, вот поляки и литовцы удивятся, натолкнувшись в пограничных городах на новые кирпичные крепости.

Весной этого года начались стройки, несмотря на смерть моей матери. Всё это уже работает. Стена Китай-города закончена. Казна, на мои придумки, тратить деньги не желает более. Но я уже так не переживаю. В Туле запущен в работу ещё один паровик. Приводит в движение он там кузнечные молота. Это правда не совсем то же, что и паровые, вернее, совсем не то, но всё же.

Самовары пошли на поток, правда небольшой такой. Для большинства, они по-прежнему, недоступная роскошь. Но появилось стремление, завести и себе такой, потому, как это стало признаком достатка. Зажигалки тоже не потерялись. Семь заводов по производству кирпича и глинит-цемента уже окупились и вернули потраченные на них деньги. Построены ещё несколько лесопилок, только уже с приводом от водяного колеса, в том числе и под Новгородом. Строился и бумагоделательный завод.

Из-за появления целой кучи производств, требующих уголь, проблема получения древесного угля встала очень остро. Благо я помнил, как мой двоюродный брат решил заняться бизнесом. Бизнес был не хитёр. Своровать в лесу берёзы на дрова, и нажечь с них древесного угля, для шашлычных.

Устройство печи примитивнейшее, но для этого времени дорого. Она нужна из железа и состоит как бы из двух топок. Одна обычная, вторая глухая, где собственно, без доступа воздуха и получается уголь. Ещё, её надо обмазать глиной и потолще, чтобы меньше тепла терять. Можно и так нажечь, но выход угля невелик получается.

Вроде всё просто, а попробуй, сделай её в кузне. Дорого, не то слово, но без этих печей никуда, во всяком случае, я так думал. Но вокруг меня, далеко не все разделяли эти взгляды. В основном использовали сильно упрощенные варианты. Железа всего одна пластина и нужна была, а всё остальное из глины. Почему сам не подумал, не знаю, но розмыслами не за зря становятся. Первые печи ставил на пилорамах. Там много опилок и других отходов, которые можно пустить на протопку. Это оказалось не везде удобно. Пришлось во многих местах основывать углежоговое производство. Но больше половины покупали у крестьян, которые с удовольствием его нажигали в ямах, вообще, не применяя ни грана железа.