Все тайны огня

Хэтти получила дверью в лоб, и это было последней каплей в тот день. Прикладывая к здоровенной шишке носовой платок с завёрнутым в него льдом, она мрачно поклялась, что покинет Дом Исцеления при первом же удобном случае. Поклялась далеко не в первый раз и зная, что снова станет клятвопреступницей.

– Я бы ушла уже сегодня, сил моих нет, но сейчас уже слишком поздно, чтобы тащиться домой из пригорода, – ворчала она.

– Значит, не уйдёшь, – сказал брат-исцелитель Родорт, забирая у Хэтти платок со льдом и взамен прикладывая к больному месту руку. – Ничего, ушиб не такой уж сильный. Сейчас пройдет.

И брат-исцелитель слегка улыбнулся.

– Это всё Нила, – сказала Хэтти. – Выскочила из комнаты пациента, словно тот за нею гнался.

– Привыкай, Хэрриет, здесь такое случается. Хотя, разумеется, Нила не должна была проявлять резкость. От сестёр-утешительниц ждут несколько иных эмоций.

Родорт ещё немного помолчал и добавил:

– Хотя не могу осуждать.

И ни слова о пациенте. Хэтти поняла только по взгляду да полуулыбке: Нила не выдержала контакта. Дом Исцеления видал всякое, и не был нацелен на простых пациентов. Тут исцеляли магически одарённых, часто – попавших в непростую ситуацию, ещё чаще – оказавшихся на грани жизни и смерти. Но всё-таки Конуэя ничто не оправдывало. Это был самый грубый, самый отвратительный, самый нетерпимый ко всем тип во всём Видденгене, а может, и во всем мире.

– А я как-то даже и не подумала о том, чьей именно дверью мне прилетело по лбу, – виновато сказала Хэтти.

Брат-исцелитель убрал руку – в магии больше не было нужды. Хэтти коснулась лба, и не нашла там болезненной шишки.

– Когда прилетает по лбу дверью, меньше всего думаешь о том, чья это дверь, – сказал мудрый Родорт. – Ты можешь спать в своей комнате, тебе никто не помешает.

Хэтти только вздохнула. Здесь у сестёр-утешительниц были небольшие комнатки на первом этаже, но далеко не каждая ночевала в Доме Исцеления. Особенно если до дома было не так далеко. Родители Хэтти жили буквально через квартал! Но вот только бывать у них девушка не любила. В Доме Исцеления про это уже проведали – среди чутких на эмоции сестёр и братьев сложно что-то утаить.

Так что Хэтти осталась ночевать здесь, в который уж раз. Голова, конечно, уже не болела, да и усталость после исцеления прошла сама собой. Пациент Хэтти выписался, вряд ли кто-то ещё потребовал бы её среди ночи… Да, оставаться было совершенно необязательно. Но и домой не тянуло.

***

Утро началось с Конуэя. Он бродил по этажу сестёр-целительниц и заунывно выкликал:

— Нила! Нила!

Но никто не отзывался. Это потому, что Нила, скорее всего, ушла вчера домой, доведённая невыносимым пациентом. Хлопнуть дверью было в её духе. Зато на сей раз никому дверью в лоб не досталось!

Главная сестра-утешительница Глория Финн вышла в коридор примерно одновременно с Хэтти. Как всегда, безупречная – настолько, что закрадывались сомнения, а спит ли Глория. Девушки помоложе шутили, что она стоит в шкафу ночью, чтобы не помять своё идеальное одеяние. Да! Обычные люди ходят в одежде, а жрицы в храме, короли с королевами и Главная сестра Глория Финн носят одеяния. И делают это безупречно.

– Что произошло, лээрт Конуэй? – вопросила Глория.

Больной рванулся к ней из последних сил. Выглядел он плохо. Одетый только в рубаху до колен, с влажными, свисающими на вспотевший лоб волосами, бледный. Глаза безумные. Когда он пробежал мимо Хэтти, от него повеяло настоящим безумием. Хэтти поёжилась. Не хотелось бы ей быть сестрой-утешительницей такого пациента! Хорошо, что она еще не так давно в Доме Исцеления, и сложного больного никто ей не доверит.

Хорошо, что...

Конуэй вдруг вернулся на пару шагов и посмотрел на Хэтти. Та поплотнее запахнула наспех накинутый халат, хотя фланелевая рубашка была почти по-монастырски строгой и скрывала тело от шеи до щиколоток. Безумный взгляд окинул девушку с ног до головы, и Хэтти отшатнулась, встретившись глазами с огненным взором. Да, в светлых глазах Конуэя металось пламя. И боги не сумели бы помочь тому, кого оно опалит.

– Маг огня, – прошептала Хэтти.

Конуэй криво усмехнулся и протянул руку, словно хотел коснуться тёмных растрепанных волос девушки или её щеки. Но не успел: Главная сестра-утешительница уже была рядом.

– Идёмте, Гленнар, – мягко сказала она, беря пациента под локоть. – Вам здесь не стоит находиться, вы перепугаете всех наших девочек. А ведь вам надлежит защищать их от врага, а не создавать для них угрозу.

Конуэй вдруг всхлипнул.

– Враг силен, – сказал он.

«О чем это они? – удивилась Хэтти. – Никаких врагов и близко нет – не слышала, чтобы где-то сейчас бушевала война!»

– Давайте не будем никого посвящать в военные тайны, – уговаривала тем временем Глория. – Я провожу вас и помогу...

– Нила! Она убита? – мучительно выкрикнул пациент, обернувшись от конца коридора.

Хэтти не сдержалась и ахнула, потому что внезапно накатившее отчаяние Конуэя чуть не сбило её с ног.

– Нет, что вы, лээрт Конуэй, – сказала Глория с лёгким упреком. – Никто не убит, все в порядке.

Он вырвался из рук сестры-утешительницы и вернулся к Хэтти. Девушке бы скрыться у себя в комнате, но она замерла на пороге, и Конуэй схватил её в объятия. Ох, какой же он был сильный!

– Когда они придут за тобой, я всех убью, – доверительно сказал больной, отпуская девушку. – Ты будешь утешать меня?

Хэтти никогда так отчаянно не мотала головой, как сейчас, и это огорчило безумца. Пламя, которое было уже улеглось в его сумасшедших глазах, вспыхнуло вновь.

– Ты тоже не понимаешь! Вы все не понимаете!

Глория снова взяла его под руку уже решительнее и крепче.

– Гленнар, всё хорошо. Вам не придется никого убивать. Пойдемте, брат-исцелитель на вас посмотрит.

– Она не хочет быть моей сестрой-утешительницей, – с горечью, поразившей Хэтти в самое сердце, сказал Конуэй, уходя.

И Хэтти подумала, что он неправ. Она уже почти этого хотела. Боль пациента, его смятение и сумасшествие хотелось исправить. Наверное, впервые за то недолгое время, что Хэтти была сестрой-утешительницей, ей действительно захотелось кого-то утешить.

Завтрак в общей столовой прошёл достаточно спокойно. Сёстры-утешительницы и братья-целители обычно мало разговаривали друг с другом, и тому было множество причин. Во-первых, всем надо было настроиться каждому на своих пациентов. У многих опытных сестёр было по несколько больных сразу. Во-вторых, беседовать о больных с другими запрещалось, а о них поговорить хотелось больше всего. Ну и в-третьих, утешительницы уставали от общения в стенах Дома Исцеления.

Но уж если хотели поболтать – не оттащишь. И, когда к Хэтти подсела приятельница, Элиза, девушка только вздохнула: сейчас начнётся болтовня. Но сегодня подруга не торопилась делиться впечатлениями и сплетнями, а только попросила посидеть рядом с Хэтти. У Элизы было узкое личико, по-птичьи быстрые и тёмные глаза – воробушек, да и только! Или сорока.

– Мне нездоровится, – сказала она на вопрос старшей подруги. – Знобит и живот прихватывает. Я уже сделала, что могла – не помогает.

– Ну, если уж у тебя не получилось, – развела руками Хэтти. – Ты же столько знаешь! Ну а почему ты не обратишься к брату Орнальду или к брату Маю?

Элиза как-то сжалась, ссутулилась и горестно вздохнула.

– Мне страшно, – сказала она. – Можно, я расскажу тебе, когда мы выйдем за пределы Дома? Это относится к...

И девушка указала на стол, за которым сидели пациенты. Не на кого-то конкретного, лишь в ту сторону кивнула, но Хэтти поняла. В последнее время Элиза была занята лишь с одним больным – красивым и молодым магом, оставшимся без магии и оттого впавшим в депрессию. Парень вряд ли был сильно старше своей утешительницы.

– Нельзя обсуждать пациентов, – вздохнула Хэтти.

Любопытство принялось точить изнутри – ещё не сильно, но уже ощутимо.

– Можно обсуждать свои личные дела, – возразила Элиза так серьёзно, что у Хэтти дрогнуло сердце. – Мы не будем называть имён и ты не будешь спрашивать. А я буду намекать – не говорить прямо. Надеюсь, всё будет понятно.

И у девушки вдруг задрожали губы и заблестели глаза.

Хэтти поспешно доела молочный суп с голубикой и рисом, кусочек хлеба с маслом и сыр. Выпила какао, не чувствуя вкуса. И, тайком оглядевшись – не попросит ли кто остаться, не назначит ли главная сестра какого-нибудь пациента раньше времени – взяла Элизу под локоток.

– Мы можем прогуляться с часок, пока не начнут распределять новые дела, – сказала она так, чтобы наверняка слышали другие. – Дальше парка не пойдем, холодновато сегодня, наверное.

Элиза могла бы поддержать, но промолчала. Кажется, она с трудом сдерживала слезы.

У Хэтти подруги были только до переезда в Альгрей к дальней родне отца, да и те после окончания школы стали постепенно отдаляться. Когда Хэтти вышла замуж, Торн постепенно отвадил от их дома всех друзей и знакомых, причем своих тоже. «Нам никто не нужен», – убеждал он. Особенно когда Хэтти заговорила о ребенке.

Хотя друзей в Альгрее Хэтти было не так уж много. Между школой и замужеством она успела завести разве что парочку подружек и два-три приятеля. С парнями ей всегда было сложновато найти общий язык.

А уж после Торна не хотелось даже поворачивать голову в сторону других мужчин – и вовсе не потому, что Торн был так хорош. Просто расставание далось болезненно им обоим.

Зато за каких-то три с небольшим месяца в Доме Исцеления Хэтти вдруг поняла, что дорожит приятельскими отношениями – с Элизой, Агнесс, Пэтси, Родортом и другими сестрами и братьями. С Родортом, пожалуй, больше всего. Но и маленькая темноглазая Элиза тоже была чем-то дорога Хэтти. С нею было можно обсуждать даже самое интимное, Элиза всегда знала, какой недуг чем лечится – ей бы в исцелительницы идти, да только...

Целители тут все были мужчины. А утешали лишь женщины. Так повелось!

***

В парке было хорошо, осень щедро раскрашивала все кругом, и тем удивительней казалось, что тёмно-красные розы живой изгороди до сих пор не отцвели. Крупные пышные цветки гармонировали с зеленью, которая едва начала где-то багроветь, а где-то желтеть.

– Люблю розы, – сказала Хэтти.

– Розы – это слишком популярно, – отозвалась Элиза рассеянно. – Мне нравятся лилии. Особенно тёмные, но и белые тоже хороши...

– Помню, бабушка делала лукум с розовыми лепестками. Она у меня южанка, – с лёгкой улыбкой, вызванной воспоминаниями, проговорила Хэтти. – А потом, как мы сюда приехали, уже никакого варенья из абрикосов, никакого лукума с розами... Да и бабушки-то уже нет.

Элиза шмыгнула носом и взяла подругу под руку.

– Я тебе сочувствую.

– Ты обещала мне рассказать что-то. Я, между прочим, заинтересовалась твоими недоговорками и намеками, – напомнила Хэтти, когда они оставили Дом Исцеления далеко за деревьями, беседками и сараями.

Тут парк уже переходил в почти настоящий лес. Он тянулся вдоль всего Альгрея, и только дорожки со скамейками и фонарями напоминали, что это всё еще парк. Иногда газеты писали о храбрых грибниках, которые уходили с тропы и терялись на склонах лесистого холма. Что странно: ниже ведь была железная дорога, её очень хорошо слышали все обитатели Дома Исцеления!

– Но ни слова о пациенте, – предупредила Элиза.

– Ни словечка, – согласилась Хэтти.

– Я беременна, – брякнула подруга.

Хэтти, подобрав юбки, села на пень. Элиза осталась стоять, зябко сутуля худые плечи.

– Я не приняла вовремя противозачаточное снадобье. Думала, он любит меня... Но нет. Завтра он уезжает… к своей невесте.

Сказала и заплакала.

Это было так обычно и буднично. Дом Исцелений полнился похожими историями. Мало того, каждую неделю Главная сестра Глория Финн говорила с девушками о том, что утешать пациента можно абсолютно всеми доступными им способами, если только сами сестры не против. Отношения между больными и девушками порицались лишь на словах. Любовная практика считалась хорошей встряской для выгоревших, обессилевших, уставших от жизни, раненых магов. Многие из них потерпели поражение от более сильных на соревнованиях или в поединках чести. Кое-кто получил физические увечья и не справился с выгоранием на полицейской службе или в регулярной армии. Были маги-работяги с тяжелой работой – спасатели, которые выезжали в шахты на обвалы, на заводские аварии и прочие ужасные происшествия. А после помощь требовалась уже спасателям!

Сестры-утешительницы могли утешить любым способом, а мужчины-маги о некоторых способах вспоминали ой как нередко. Молодой пациент Элизы прибыл покалеченным на стройке, где работал подъёмником – многие брали на такую работу сильных магов-стихийников, это было дешевле машин. Здоровенная плита размозжила парню ногу и, как ни старались братья-исцелители, спасти её не удалось. Кроме того, пациент лишился магического дара. Элиза сделала всё возможное, чтобы вытащить его из депрессии… и вот результат. Выбраться-то он выбрался. За счёт краткого и яркого, наверняка полного эмоций романа. Однако теперь Элиза была ему не нужна.

– Но старшие сёстры всегда напоминают, чтобы мы предохранялись! Сама сестра Финн всегда сама раздаёт противозачаточные порошки, и следит, чтобы в аптечке Дома они не переводились! – сказала Хэтти. – И ведь... Элиза, ведь ещё не поздно? Ты еще можешь…

Элиза перестала плакать и сердито, даже зло сказала:

– Конечно, не могу! Ребенок ни в чём не виноват! Да и...

Она едва не назвала имя пациента. Буквально запихала его себе обратно в глотку и, переждав пару секунд, продолжила:

– Виновата лишь я. Он не хотел, чтобы дома знали. Я сама написала его родне. И его невеста стала ему писать. Она... Он уедет к ней, а я...

Хэтти вздохнула. Она не знала, чем помочь Элизе и как её утешить. На таких, как сестры-утешительницы, обычно не женятся. Вот почему тут ценятся разведенные женщины или молодые вдовы.

– Надо сказать главной сестре, – сказала Хэтти. – Она что-нибудь придумает.

– Нет, не надо! Пока... Пока не говори, не говори никому, – запротестовала Элиза. – Страшно!

Хэтти понимала, что страшно. И про себя решила, что подождёт пару дней, понаблюдает, как всё складывается, а потом все-таки посоветуется с кем-то из старших. Конечно, узнав об этом, приятельница может возненавидеть Хэтти. Никому не хочется быть доносчиком и предателем! Но как быть, если девушка останется без работы и с ребенком на руках? А ведь её могут выгнать за нарушения.

Да, надо будет сказать – но не сейчас. Чуточку позже. За пару дней ничего не случится. Так уговаривала себя Хэтти, ещё не зная, что ждёт впереди.

Хэтти не думала, что снова столкнётся с Гленнаром Конуэем так скоро – всего-то через пару дней. На сей раз он в полном одиночестве шёл по коридору хирургического отделения, куда её вызвали помочь в послеоперационном блоке. Молодая женщина-маг не справилась с управлением магической повозкой, разбилась сама и погубила двоих пассажиров. Самоходные полумеханические, полумагические повозки редко выходили из строя, но если такое и случалось, опытный маг вполне мог управиться с механизмом. Но этой женщине не повезло: что-то пошло не так, она не справилась. Теперь магичка вышла из бессознательного состояния и мучилась от осознания, что её промах стоил двух человеческих жизней.

И вот, когда Хэтти шла к пациентке, её перехватил Конуэй.

– Почему вы один? – напустив на себя мягкую строгость, спросила девушка. – Вас проводить в вашу палату?

Пациент огляделся, словно не понимая, как сюда попал. И пожал плечами.

– Я не знаю, – сказал он. – Я искал тебя. Ты будешь моей сестрой-утешительницей?

Хэтти пожала плечами.

– Простите, лээрт Конуэй. Я сейчас занята. Вы сможете найти вашу палату или позвать кого-нибудь?

– Ты собираешься ослушаться приказа? – спросил пациент резко.

Теперь он выглядел оскорбленным, а не растерянным. Зато растерялась Хэтти. От Конуэя веяло не самыми приятными эмоциями, но они были так перемешаны, что определить их так вот сразу девушка не могла. И что же ей в таком случае делать?

Тут, к счастью, из послеоперационной палаты выглянул брат Родорт.

– Хэрриет! – окликнул он. – Я один не справляюсь, прошу помощи!

И махнул рукой Конуэю, как будто ничуть не удивился.

– Лээрт Конуэй, солнечных вам дней! Хотите подождать вашу сестру-утешительницу в приемном покое?

Хэтти обомлела.

– Меня?

– Почему тебя? У него своя сестра-утешительница, недавно назначили, – удивился Родорт. – Главная сестра Глория как раз её повела к лээрту Конуэю. Но я так понимаю, его там нет.

Брат-исцелитель улыбнулся, излучая тепло и доброту. Конуэй его не пугал – в отличие от Хэтти, у которой просто мороз по коже шёл от одного только безумного взгляда пациента. Но сейчас Конуэй хотя бы не был так страшно возбуждён и ничего не говорил о врагах.

Пациент пожал плечами и согласился подождать свою сестру-утешительницу. Родорт позвал помощницу, чтобы проводила его, а Хэтти отправилась к больной. Та была погружена в бессознательное состояние, на осунувшемся лице виднелись следы слёз. Плохо: даже в магическом сне женщина страдала. Хэтти знала, чем помочь – но боялась, что этого может быть недостаточно. Заглушить чувство вины и муки совести – совсем не то, что избавить от них.

Взяв несчастную за руку, Хэтти попыталась сосредоточиться, но не тут-то было. Не тот у неё был сейчас настрой! Она прикрыла глаза, однако стало ещё хуже: запомнившийся взгляд Конуэя проникал прямо в сердце. Безумный, потерянный в своих видениях, странным образом увидевший спасение в Хэтти, Конуэй будто молил о помощи этим взглядом!

– Хэрриет, надо помочь сначала ей, а потом уже другим, – мягко сказал брат Родорт, садясь рядом и гладя девушку по плечу. – Пока тебе не назначили личного пациента, ты помогаешь всем – так уж у нас заведено.

– Я понимаю, но... Брат Родорт! Позвольте мне просить у сестры Глории этого пациента. Лээрта Конуэя.

Хэтти сама не знала, зачем попросила об этом. Ведь Конуэй так её пугал!

– Сначала закончим начатое, – сказал брат-исцелитель, и Хэтти покорилась.

От его невысказанного участия, от понимания и сочувствия девушке стало всё-таки легче. Она смогла, наконец, сосредоточиться на несчастной пациентке, обратиться к её измученному сердцу при помощи магического посыла – а затем, когда та вышла из беспамятства, и поговорить с нею.

– Она откликнулась, – с облегчением сказал брат Родорт. – Спасибо тебе, Хэрриет! Теперь ты можешь отдохнуть.

Хэтти спросила, может ли она идти – не у исцелителя, а у женщины, имени которой так и не узнала. Та лишь слабо улыбнулась, пожимая сестре-утешительнице руку.

– Да, благодарю, сестра, – прошелестела пациентка еле слышно. – Мне всё ещё трудно жить, но теперь я уже не хочу умереть.

У Хэтти в горле тут же встал ком. Она не смогла ответить, только покивала – и поскорее вышла. Родорт, кажется, сказал что-то за её спиной, Хэтти не расслышала, но женщина тихо засмеялась. Смех – это хорошо, если он не исполнен горечи. Её утешительница как раз не ощутила, только облегчение и даже тихую радость.

Хэтти прислонилась к стене спиной и постояла так пару минут, приходя в себя. После магического вмешательства, после вторжения в чужую душу и в чужие чувства ей хотелось и плакать, и смеяться одновременно. И ещё хотелось собраться, наконец, с духом и заявить лээрте Глории, что она хочет взять на себя ответственность за утешение Конуэя. Но, как оказалось, было уже поздно: в больничных покоях девушка увидела, как этого пациента ведёт под руку не слишком молодая, чуть полноватая, но всё ещё красивая сестра Малин. Ах да, Родорт ведь сказал: ему уже нашли сестру-утешительницу. Опытную, зрелую – возможно, именно такую, как ему надо. Что ж, Хэтти была готова с этим примириться, по крайней мере, так она себе сказала. Может быть, лишь чуточку приврав себе.

Ей всё казалось, что с Конуэем не будет просто, что постель не поможет – а у Малин это был излюбленный метод. Хэтти считала, что с этим человеком надо быть предельно терпеливой и отзывчивой, создать эмпатический контакт, настроить его на себя и вытягивать из тьмы безумия. Долго, медленно – потому что, если дёргать Конуэя, как репку из грядки, он точно полыхнёт. Магия огня, стихийная магия, требовала очень много сил и эмоций. Как можно было такому человеку определить сестру Малин, простую и приземленную? Но так решила Главная сестра. Скорее всего, хотела, чтобы Конуэй хотя бы на время погасил свой огонь самым несложным, но одним из наиболее приятных способом…

На сегодня у Хэтти особых дел уже не было, и она отпросилась у сестры Глории прогуляться по городу. Та согласилась. Когда большой нужды в лишних руках не было, сестрам разрешалось гулять вне стен Дома Исцеления.

Вот и сейчас отпустила. Правда, заодно надавала кучу поручений, которые обычно выполняли помощницы – девушки на испытательном сроке. Зайти на почту – отнести посылки от сестер к пациентам и получить письма. Купить в чайной лавочке «тот самый чай, ты знаешь», забрать из аптеки заказанные Глорией травы (в основном для противозачаточного зелья). Все эти дела не заняли бы слишком много времени и, признаться, сделали бы прогулку не бесцельным блужданием по городу, а вполне осмысленной вылазкой, и Хэтти с радостью согласилась.

Но когда она выходила из аптеки с остро пахнущими свёртками трав в корзинке, то столкнулась лицом к лицу с непредвиденной проблемой.

Проблема, сверх меры надушенная и нарумяненная, отпрянула о Хэтти и прошипела:

– Шлюха!

На почте было тихо, почти безлюдно. И никакими эмоциями даже не пахло! Точнее, почти никакими: кроме умиротворения. Хэтти вздохнула с облегчением. Спокойная и уравновешенная дама-почтмейстер за стойкой со стеклом посмотрела на сестру-утешительницу без улыбки, но и без осуждения. Она тоже была из тех, кто понимал суть работы утешительниц, всё это копание в чужих эмоциях и бесконечную отдачу своих. Когда девушка уже расписывалась в бланке за оплату почтовых отправлений, женщина вдруг взглянула на подпись и уточнила:

– Вы же Хэрриет Рэдферн? Дочь Валдроя Рэдферна?

– Всё верно, – ответила Хэтти чуть настороженно.

У неё ещё не улеглись эмоции после стычки с Марнией, на душе было паршиво, а тут ещё такое жирное упоминание о собственной семье! А с ними дело обстояло не проще, чем с Линфойдами.

– Ваш отец – он как, здоров?

– Два месяца назад был вполне здоров, – осторожно ответила девушка.

Именно столько времени назад она видела отца – и он произвёл на неё не лучшее впечатление, тем более что встреча происходила в его доме, где желанным гостем оказалась вовсе не Хэтти, а её бывший муж Торн.

Дама за конторкой удивилась, приподняла брови, но дочернюю непочтительность никак не прокомментировала. Только слегка качнула головой и сказала:

– Вы б ему сообщили, что ли, что его тут ждёт заказное письмо, за которое необходимо расписаться. Уже почти месяц! Извещения шлём каждую неделю, а ответа нет. Может быть, распишетесь за него и отнесёте сами?

– Спасибо за доверие, но я с ним не общаюсь по личным причинам, – как можно твёрже ответила Хэтти. – Могу заплатить, чтобы почтальон принёс его…

– Да он уже относил, относил, – махнула рукой почтовая дама. – В том-то и дело, что ваш папенька отчего-то не открывает почтальону. Умерли там все, что ли?

– Нет, если б мои родители умерли – уверена, что я бы об этом знала. Уж нашлись бы люди, которые сказали бы мне, – нахмурилась Хэтти.

Почтовая дама опустила очки на нос и сделала умоляющие глаза.

– Прошу вас, лээрта Рэдферн…

У Хэтти едва не слетело с языка поправка: «Линфойд». Ох, боги-боги, ложные и истинные, как же ей не хотелось быть носительницей обеих этих фамилий!

– Я не нарушу никаких правил? – спросила она, почти сдаваясь. – Всё-таки я не Валдрой Рэдферн.

– Конечно, вы не он! Но ведь папенька-то ваш уже точно все правила нарушил, не забирая письмо, – заторопилась дама. – Вы только подумайте, заказное, из самой столицы, из Марилонда, вдруг там что важное?! Так что вы просто уж поставьте вот тут подпись, только не перепутайте, не Линфойд, а Рэдферн, и забирайте! Иначе придётся обратно отправлять, а это, шутка ли сказать, переправлять через столицу на остров Грэди.

Тут Хэтти почувствовала и страх, и усталость. Как будто этой даме предстояло самой тащить письмо обратно, причем пешком и вплавь!

Как тут не поддаться и не забрать заказное?

И вот, получившая корреспонденцию для Глории Финн, расписавшаяся за чужое письмо, с полной корзинкой снадобий из аптеки, несколько раздражённая неожиданной миссией, Хэрриет Линфойд оказалась у двери отчего дома, куда пообещала заглядывать так редко, как только сможет. В идеале – никогда. Но кто и когда достигал идеала?

***

Дом Рэдфернов был старый и постепенно ветшающий. Когда-то он строился как дача, но потом у отца в Марилонде отчего-то стали хуже идти его дела. Он заявил, что разорён, и уехал с семьей в Альгрей. И отныне не просто на лето, а на оставшуюся жизнь. Раньше Хэтти радовалась, что они на два-три месяца переезжают сюда, в более северный город, чтобы переждать иссушающую жару, которая царила в Марилонде или у бабушки в Сильгрее. Приехав в Альгрей, они ещё время от времени ездили навещать бабушку… Но вот уже лет десять, как поездки прекратились. Хэтти скучала по узким улочкам Сильгрея, нагретым солнцем, по морским пляжам, где берега покрыты крупной плоской галькой – белой и округлой, похожей на пирожки. А что было здесь? Чувство ненужности и одиночества. Сбежать от него замуж не помогло. Зато в Доме Исцеления девушка была на месте. Там от неё была польза, там в её участии и утешении нуждались люди.

***

Мама оказалась дома, хотя и отворила не сразу. Вид у неё был усталый и бледный. Достаточно бледный для того, чтобы у Хэтти изнутри тут же растеклось по душе липкое, как пятно от сладкого чая, чувство вины. Ну вот как она могла так равнодушно отнестись к родителям, так спокойно говорить почтовой даме, что не хочет с ними общаться! Конечно, обида была немаленькая, но ради родителей как-то иногда можно и поступиться собственными чувствами! Мысленно ругая себя, Хэтти уже почти решила, что отныне будет навещать отчий дом раз в две недели. Или чаще, если родители нездоровы. Но ничего такого произнести не успела, потому что мама потянулась к дочери и сказала:

– Ну наконец-то! Одумалась? Торн, Валдрой, посмотрите-ка, кто пришёл!

Торн… Куда уж без него?

Пока отец и бывший муж не вышли, Хэтти, не отходя на всякий случай далеко от порога, коснулась щекой прохладной щеки матери и спросила:

– Привет, мам. У тебя всё хорошо? Очень бледная.

– Ах, это всё после вчерашнего. Признаться, мы слишком допоздна засиделись – всё беседовали. О тебе в том числе, Хэрриет!

Тут подошёл и отец. Торн, по счастью, не счёл нужным показываться Хэтти на глаза – видимо, сразу догадался, кто навестил его бывших тестя и тёщу. Хэтти не стала привередничать – не вышел и не вышел, она вообще не понимала, зачем бывший муж ошивается у её родителей. Протянула письмо отцу и выпалила:

– На почте очень недовольны, что ты не впускаешь почтальона, а, между прочим, тебе письмо!

Валдрой Рэдферн изобразил удивление. Его тяжелое, с глубокими складками около губ лицо пришло в движение. На лбу обозначились морщины: две вертикальные и три горизонтальные. Приподнялись густые брови. Чуть сморщился нос, отчего стало казаться, что мужчина вот-вот чихнёт. И, наконец, чуть оскалились желтые крупные зубы. Теперь Валдрой походил на старого бобра – или, может быть, на ондатру.

Соседи его любили, да и лээрте Линфойд он с самого первого знакомства пришелся по душе. На людях Валдрой обожал балагурить и изображать этакого рубаху-парня и всеобщего друга. Вот только Хэтти точно знала: это всего лишь личина. Личина для домашнего тирана, который терпеть не может неповиновения со стороны домашних.

Сейчас держать маску добродушного балагура было не для кого, и, взяв письмо, отец лишь сделал пренебрежительный жест в сторону Хэтти. Девушка с удивлением уловила плохо замаскированный равнодушием страх. Что-то было в том письме, запоздало догадалась она. Что-то неприятное, может быть, совсем нежелательное. Он не хотел его получать. Не хотел всеми силами. Но и выбросить, не читая, боялся.

– Ты можешь идти. Не стоит задерживаться в доме, который ты так ненавидишь, – произнес Валдрой.

Девушка поймала жалкий взгляд матери. Ей хотелось побыть с дочерью ещё хоть немножко, но, как обычно, Айрис Рэдферн почему-то ни слова не сказала поперёк и только кивнула:

– Иди, Хэрриет. У нас всё в порядке… Торн хороший мальчик, навещает нас почти каждый день.

– Не то что родная дочь, – сказал отец. – Которая предпочла стать проституткой, чем жить в честном браке с хорошим человеком.

– Честный брак! Хороший человек! Вот как это, оказывается, называется, – не смогла сдержаться Хэтти. – Ну что же, я и тогда и вправду уйду. Учтите, что усыновить Торна вы не можете: его мать ещё вполне жива и бодра.

Она бы хлопнула напоследок дверью – но мать ещё стояла на пороге.

– Если надумаешь отдохнуть от него – можешь подать заявку на неделю в Доме Исцеления, – ворчливо сказала Хэтти. – Может быть, хоть тогда ты поймёшь, что это не то, чем кажется.

Мать не ответила, только низко-низко опустила голову. Не придёт.

Девушка торопливо пробежала через небольшой дворик, заросший сорной травой, и захлопнула за собой калитку. Ужасно хотелось расплакаться, хоть она и знала, что так всё и будет. Знала и понимала, что чувство вины, которое испытывает, доставит удовольствие отцу! И на мать она злилась даже больше, чем на него! Что ей стоило хотя бы раз взять сторону Хэтти? Кипя негодованием, девушка пробежала по улице достаточно далеко, до Садового переулка, когда её окликнули.

– Хэтти! Ну и чего ты убежала, дурочка? Даже не поздоровалась, а все же не чужие люди!

Она резко обернулась. Не стоило Торну называть её дурочкой! Не сейчас, во всяком случае. Всё, что накопилось в Хэтти за последние дни – усталость, разочарование в себе и других, чужая боль, переданная от пациентов, злоба Марнии Линфойд, переживания за мать и неприязнь к отцу – всё это прорвалось наружу мощным магическим импульсом. Ударом, от которого Торн едва устоял на ногах. На своих длинных идеальных ногах, которыми он всегда гордился, будто человеку вообще пристало гордиться, что у него есть какие-то ноги.

– Ах ты, ведьма! – тут же вскричал Торн Линфойд, позабыв свой снисходительный тон.

Основной его эмоцией был страх. Что-то новенькое! В последнее время перед тем, как они расстались, Хэтти чувствовала от мужа примерно то же, что и от отца: властность. Желание подавлять, присваивать и растаптывать – но только когда рядом нет матушки, готовой то же самое проделывать со всеми, включая Торна.

Сначала он этого ничуть не показывал, и эмоции его были – бешеная страсть, но уже после свадьбы Хэтти стала замечать перемены. К её сожалению, она не сразу поняла, что происходит: была недостаточно опытна в распознавании сложных эмоций, да ещё тщательно скрываемых. Но Торн усиливал давление, и девушка стала почти физически ощущать, как становится такой же туповато-безответной, как собственная мать.

А сейчас Торн изменился: он боялся. И это не обрадовало Хэтти – в первую очередь потому, что сама она повела себя не лучшим для целительницы образом. А во вторую потому, что трусы могут быть опасными. Но сейчас её мало заботили чужие эмоции и страхи. Хотелось просто поскорее отделаться от бывшего.

– Хочешь получить ещё? – спросила она. – Правда, хочешь? Я могу!

Она не могла. Боялась причинить боль – особенно не магу. Вдруг это изувечит его? Что потом будет с человеком? Его личность разрушится окончательно. А у таких, как Торн, разрушения и так уже видны, без воздействия магии.

– Подожди! – Торн поднял руки ладонями вперёд. – Я только хотел сказать! Я навещаю твоих родителей не потому, что хотел тебя вернуть. Я просто… Понимаешь? У меня никогда не было отца. Да и мать…

Если бы не скомканный и засунутый недостаточно вглубь страх, то что бы осталось? Хэтти поневоле приблизилась к бывшему мужу, чтобы взглянуть на его эмоции. И стало скучно. Он вовсе не тосковал по семье, а всего лишь пытался манипулировать Хэтти, вызывая чувство жалости и вины. Нет, этого она уже достаточно хлебнула за свои двадцать восемь лет!

– Ты похудела. Осунулась, – быстро заговорил Торн, – тебе ведь нелегко… там? Скажи, чем я могу помочь? Просто чтобы твои родители не сходили с ума оттого, что ты отдаешься мужчинам каждый день.

Хэтти вспыхнула вновь и влепила Торну пощёчину.

– Я работаю в Доме Исцеления, а не в борделе. Усвойте это, вы… и хватит говорить о нас гадости! – сказала она сквозь зубы. – Никто и никогда не принуждает сестер Целительского Ордена отдаваться мужчинам, да ещё каждый день! Что вы знаете о магии и способах восстановить баланс? Что вы вообще можете знать о Доме?

Торн молча потирал щеку.

– Я не вернусь ни к тебе, ни к родителям, ты понял?

– Ты мне и не нужна! – буркнул Торн. – Почему ты считаешь, что я должен думать только о тебе? Я думаю о твоих несчастных, брошенных отце и матери! Ты хотя бы представляешь, как они там? Как твой отец с ума сходит оттого, что ты предпочла…

– Работу шлюхой честному браку с хорошим человеком, так, кажется, мне сказали пять минут назад? Ха, – презрительно сказала Хэтти. – Так вот, Торни, даже это лучше, чем быть с тобой и с отцом. Всё, что угодно, лучше! В доме Исцеления никто не унижает меня каждый день. Никто не заставляет постоянно уступать, кланяться, испытывать вину ни за что.

– Но ты сама виновата, твой характер виноват, – сказал Торн, словно не слыша того, что она только что сказала. – Послушай, я тебя догнал не за этим. Просто мама… моя мама просила передать тебе, чтобы ты еще раз подумала, не стоит ли тебе отказаться от нашей фамилии, ну я и подумал… Подумал, что ты можешь оставить себе всякое там, ну, платья, кое-что из мебели… Мне в основном интересно жилье и, может быть, те побрякушки, которые ты всё равно не носишь.

Ах, вот оно что. Вот он зачем галопом побежал за Хэтти! Конечно, стоило догадаться, что никакие чувства к бывшей жене и тем более к её родителям рядом не стояли! Он собирался сделать предложение новой пассии, неизвестно чем прельстившейся, но жить ему по-прежнему приходится с маменькой, а половину домика сдавать. Вот бы это был целый домик! И в придачу украшения. Их же можно подарить или продать, чтобы сыграть свадьбу. Девушке стало так противно, словно она отведала протухшей лапши.

– Прощай, – ответила она, разворачиваясь, чтобы уйти. – Ты и твоя мать… да и мой отец тоже – вы никогда не изменитесь и не поймете. Фамилию я тебе верну вместе со всем, что ты там мечтаешь вернуть, и живите счастливо, ну, или как получится! А я буду приносить пользу тем, кому нужна моя помощь. Оставьте меня в покое!

– Но Хэтти! Не стоит делать драму из простых житейских вещей!

– Прощай.

Она ушла, недовольная собой. В конце концов, она сегодня была отнюдь не образец мага из Дома Исцеления. Сорвалась, ударила Торна! Нельзя было проявлять такую несдержанность. На душе было премерзко, но в то же время Хэтти не ощущала никакой вины. Только немного совестно было за собственные вспышки гнева, вот и всё. И ещё – ей полегчало оттого, что злые эмоции получили выход. Она выбросила из себя так много, сколько сумела. И стала как будто чище изнутри.

Брат-исцелитель Родорт, несмотря на прохладный вечер, сидел на крылечке бокового входа в Дом. В руках он держал большую кружку, исходящую паром. Хэтти быстренько отнесла корзинку со снадобьями и письмами Глории и присоединилась к целителю, хоть и без кружки. Он протянул ей свою. Приятно пахнуло травяным чаем.

– Почему у меня ощущение, что тебя снова надо настраивать? – спросил приветливо и безмятежно.

От этих ровных и дружелюбных эмоций что-то внутри Хэтти разжалось, и захотелось немножко всплакнуть. Брат Родорт был так добр!

– Просто я сегодня… встретилась с разными там…

Она не договорила, только крепче сжала горячую кружку ладонями.

– Знаешь, – сказал Родорт, – а я вижу, отчего тебе тяжело. Нет, не потому, что эмпатам на такой работе всегда тяжело – все утешительницы эмпаты. Нет. Просто ты целитель, а не утешитель.

– Говорят, в Лильгрее сёстры могут быть исцелительницами, – шмыгнув носом, сказала Хэтти. – И там существует негласный запрет на личные отношения между персоналом и пациентами.

– Я уже разговаривал с Главной сестрой насчет этого. Насчет того, что у нас очень устаревшие методы, в нашем Доме, – брат Родорт погладил Хэтти по плечу.

Как всегда, не забыв добавить магии в прикосновение. Хэтти даже думала, что он неосознанно так делает – привык исцелять, вот и колдует.

– Родорт, – сказала Хэтти, – ты – одна из причин, почему я не ухожу. Ты и правда настоящий друг и брат.

Целитель слегка усмехнулся и забрал из рук девушки кружку. Не спеша отпил – и вернул, чтобы Хэтти и дальше согревала замерзшие ладони.

– Хэтти, – сказал он в тон сестре-утешительнице, – тебе всё здесь не так. За три месяца не привыкнешь, даже не надейся. Не настроишься на нужный лад. Знаешь, какова твоя главная ошибка? Ты пытаешься действовать не как целитель или утешитель, а как боец. Если ты сестра-утешительница, то не принимай болезнь как вызов, а плохие эмоции – как врагов. Попробуй проникнуться ими, а не бороться.

Она вспомнила, как хотела взаимодействовать с пациентом и кивнула. В этом была истина. Ей хотелось вызова и борьбы. Хотелось сжимать кулаки, стискивать зубы и так превозмогать все трудности. Потому, видимо, и желало сердце девушки помогать не кому бы то ни было, а сложному, невыносимому, непонятному и пугающему Конуэю.

– Я со многим тут не могу смириться, – пожаловалась Хэтти. – Сегодня… сегодня меня назвали шлюхой, и я, как бы ни возражала, всё равно на самом деле думаю, что мы здесь… недалеко ушли.

– Далеко, – пожал плечами брат Родорт. – Очень далеко! Сестры, если даже спят с пациентами, делают это не за деньги и не из тяги к постельным утехам. Это всегда любовь. Для многих сестер оказывается невозможным восстановить баланс магов иным способом – они проникают в суть больного, сплетаются чувствами с их чувствами… и не могут поступить иначе. У них всё исключительно по любви, которая, однако же, растворяется, стоит утешительнице и пациенту расстаться. Их обнажённые чувства перестают соприкасаться – и магия тает. Бывает, что любовь при этом не проходит, случаются чудеса… Но только стоит понимать, что не все утешительницы одинаковы. Ты, или Элиза, или вот ещё Анни – у вас магия чуть иная. Я не зря назвал тебя бойцом. Ты солдат, в тебе есть огонь. Пригаси его, пока не обожгла кого-то из больных.

– А Элизу? Как бы ты назвал сестру Элизу?

– Элизу, – в голосе Родорта послышалось тепло, – Элизу я бы назвал тёплой водой. Она обволакивает и обтекает, даруя исцеление доступным лишь ей способом. Она вода, которая способна утопить или оживить. Элизе незачем ложиться с мужчиной в постель – если только она не влюбится нечаянно просто так, без всякой магии.

– Это и произошло, – сказала Хэтти. – И я так и не решилась доложить лээрте Финн о том, что она…

Родорт снова забрал у девушки кружку – уже остывающую на осеннем ветру. Поглядел на остаток чая, вздохнул.

– Вот, значит, как. Она по-настоящему полюбила кого-то?

Несложно догадаться, кого. Родорт ведь сам распорядился, чтобы парня с ампутацией утешала именно Элиза. Но Хэтти с удивлением почувствовала эмоции, которые сейчас охватили Родорта.

– Она тебе нравится, брат, – сказала Хэтти.

– Нравится, сестра Хэрриет. И придётся, наверное, влезть в дело, в которое я бы ни за что не стал влезать, если бы… это была другая женщина.

Они помолчали. Брат-исцелитель, кажется, думал об Элизе – по крайней мере, Хэтти чуяла искреннюю и теплую привязанность, обращённую отнюдь не к ней, а тогда к кому? Скорее всего именно к темноглазой худенькой утешительнице. А сама Хэтти раздумывала о том, как бы половчее нарушить основное правило и разузнать немного о Гленнаре Конуэе.

О тёмном маге. Вернее, о стихийнике, который постепенно уходил во тьму. Маги различных стихий сами по себе не тёмные и не светлые – до той поры, пока всерьёз не выберут стезю. И уж если выберут – то свернуть с пути им будет трудно. Плохо, когда ты фанатик того или другого, фанатиком вообще плохо быть. Но хуже всего именно тьма.

Когда-то мир погрузился во тьму более, чем наполовину. Говорят, до сих пор существует его изнанка, где творятся страшные вещи. Говорят, там до сих пор правит орден Тёмной Магии – с его жуткими правилами и кровавыми традициями. Хорошо, что здесь, в этом мире, есть место Свету. Но порой Тьма проникает сюда с изнанки и захватывает души людей…

– Ты в порядке? Не замёрзла? – спросил Родорт, и Хэтти стряхнула с себя мрачное забытье.

Вокруг было так тихо, спокойно и красиво! Наверно, ночью ударят первые заморозки: вон какие алые и багровые блики бросает на небо закат! После заморозка станет яркой и пёстрой листва деревьев, а розы в саду, наверно, потемнеют и опадут.

– Нет, – ответила Хэтти неохотно. – Не замёрзла.

Хотя ноги в слишком тонких ботинках всё-таки озябли. Так, самую чуточку. Но ей всё равно хотелось пройтись по вечернему саду в одиночестве. И в последний раз взглянуть на те тёмно-красные розы – коснуться пальцами тугих прохладных лепестков, ощутить их бархатистость, вдохнуть слабый аромат.

Попрощавшись с братом Родортом, Хэтти обогнула Дом и пошла по тропке между кустами и деревьями. Сейчас больные уже не прогуливались тут: обычно гуляли перед обедом и до заката, а потом сад становился пустынным. Поэтому девушка вздрогнула, услышав шорох. И резко развернулась, готовая ударить, если нападут. Не бить первой всё-таки хватило ума, и хвала всем богам, истинным и ложным.

Потому что из кустов выбрался Гленнар Конуэй, протягивая девушке темно-бордовую, почти чёрную розу.

– Лээрт Конуэй, – пролепетала Хэтти.

– Напугал, – прошептал Конуэй с таким отчаянием, что у девушки сжалось сердце. – Напугал! Дурак…

И опустил руку с цветком. Сжатую так сильно, что между пальцами кое-где появилась кровь.

– Вы поранились, – сказала Хэтти.

– Правда, – ответил Конуэй с удивлением.

Но даже не поднял руки, а лишь стоял неподвижно, глядя перед собой.

– Почему вы не в своей комнате, лээрт Конуэй?

– Там враги, – сказал пациент, до этой секунды казавшийся Хэтти вполне нормальным, только немного расстроенным. – Враги, везде враги. Огонь лезет наружу, огонь везде. В венах огонь! Мне надо идти.

Он поднял руку, и Хэтти с ужасом увидела, что кровь отливает странным багрянцем. Как если бы ещё не зашедшее солнце зажгло в каждой капле и струйке по огненному отражению! Но нет, солнце уже закатилось, а это был тёмный и страшный огонь пожирающей человека изнутри магии. Или проклятия? Чтобы ответить на вопрос, нужен был опытный целитель, и Хэтти, разумеется, тут же вскричала:

– У вас кровь, а теперь будет ещё и ожог. Это же больно! Брат Родорт!

Но она не успела даже договорить имя своего друга и наставника. Конуэй отчаянно метнулся к девушке. Он отшвырнул розу прочь, схватил одной рукой за плечи, а другой, окровавленной, зажал рот. Хэтти в ужасе забилась, как лань, попавшая в ловушку. Ей показалось, что эта жуткая проклятая кровь, смешанная с огнём, прожжёт ей кожу.

Забилась – и тут же невероятным усилием воли заставила себя замереть. От Конуэя исходила опасность, но он и сам боялся ничуть не меньше, чем его жертва. Лучше было его не раздражать, не пугать и не злить.

– Не надо, не кричи, – шёпотом взмолился он. – Схватят – одурманят, и тогда снова война, снова враги и смерть. Лучше бы Тьма – но нет, будет только хуже. Не надо! Прошу, сестра, не надо!

Она вцепилась в его напряжённые пальцы своими – попыталась освободить рот. Но Конуэй держал крепко. Руки у больного были горячие, сухие, как раскалённая сковородка. Странно, что не обжигали и странно, почему не чувствовалась влага от крови. Подавляя желание начать выворачиваться или даже ударить магией, Хэтти осторожно погладила твердые костяшки сведенной до судороги мужской кисти.

От удивления Конуэй отпустил Хэтти, но та сделала над собой усилие, чтобы не заорать и не дать от него дёру. Настоящая сестра-утешительница не станет бежать от пациента, а подыщет какой-нибудь способ его успокоить. Правда, мысли Хэтти метались в голове, словно напуганные белки в ловушке. Пока она размышляла, что ей надо сделать или сказать, Конуэй вдруг снова привлёк её к себе. Но уже не так резко, а бережно, словно не нуждался в успокоении, а сам хотел утешить. Он легко сдёрнул с Хэтти шляпу, нещадно взъерошил аккуратно сколотые волосы – шпильки так и полетели прочь – и понюхал голову девушки.

Не ожидавшая этакой фамильярности, Хэтти всё-таки дёрнулась. И Конуэй погладил её по спине. Его рука заметно вздрагивала.

– И к тебе тоже подбирается зло, – с горечью заметил пациент. – Даже больше, чем к другим.

– Отпустите меня, – возмущённо пискнула Хэтти.

У неё даже голос отказал от таких вольностей! Зато стало так жарко, что куда там чаю Родорта!

– Не бойся, – сказал Конуэй, и Хэтти почувствовала, как он старается сдерживаться, чтобы не пугать её ещё больше. – Если тебе понадобится защита – я приду. Жаль, что ты не захотела быть моей утешительницей.

– Вы… Вам назначили сестру Малин, – сказала девушка, наконец, отпущенная на свободу.

Собирать шпильки с земли, да ещё в сумерках было как-то неловко, и она нахлобучила шляпу поверх растрепанных волос.

– Сестра Малин не подходит, – с досадой ответил Конуэй. – Ты подходишь.

– Я не буду с вами спать! – яростно выкрикнула Хэтти, уже готовая обогнуть больного и бежать к Дому Исцеления.

Остановило её только выражение боли на лице пациента. Всё-таки ранила – словами и эмоциями. Хотя не показалось ли ей, что к эмоциям он не то чтобы глух, а просто плохо восприимчив?

– Я не просил, – ответил Конуэй с трудом, едва дыша.

У него словно лицо свело от напряжения. Хэтти подумала, что надо бы извиниться, но пациент уже развернулся к ней спиной и пошёл прочь. По плечам было видно: оскорблён. До глубины непонятной и тёмной души.

– Я не просил, – повторил он, удаляясь. – Но ты можешь просить всё, что хочешь.

Хэтти поняла, что еле дышит, лишь когда сердце пропустило удар-другой, неприятно замерев в груди. Приложила ладони к горящим щекам, с усилием вдохнула и выдохнула. И привычно отругала себя за резкость. Разве настоящая сестра-утешительница будет так дерзка с пациентом? Ей ведь объясняли, и не раз: надо быть ровной, спокойной, откликаться на чувства, передавать больному положительные эмоции. Никто только вот не объяснил, откуда их брать! Никто не сказал, как их генерировать, когда страшно, больно и трудно дышать, а главное – когда не можешь понять, что он, к демонам, чувствует, этот больной!

Она вдруг поняла, что раздосадована и зла. Надо было успокоиться, вот что. Хэтти сделала шаг к Дому и чуть не наступила на ни в чем не повинную розу, оставшуюся валяться на дорожке. Подняв цветок, девушка коснулась прохладных лепестков. Затем осторожно, боясь пораниться, провела пальцем по стеблю. И удивлённо охнула: не было на нем шипов. Стебель оказался гладким, это был сорт роз, у которых вывели все шипы. Но под пальцами оказалось ещё и липко. Кровь всё-таки была. Что-то ранило Конуэя, что-то – не роза. И кровь была полна магии в тот момент, когда пациент касался Хэтти. Утешительница задумчиво обернула стебель носовым платком и отправилась к себе в комнату. Зажгла свет, чтобы убедиться, что не проглядела в сумерках парочку шипов. Нет, цветок оказался невинен и безоружен.

– Как странно, – сказала Хэтти. – Непонятно.

Ей вдруг захотелось поплакать. Вполне понятное чувство после пережитого за целый день! Но она не стала. Просто умылась и легла, забыв даже спуститься в кухню и поесть – а ведь пропустила ужин. Да и спать было в общем-то рановато!

Но Хэтти вымоталась и решила, что самым лучшим отдыхом будет именно сон. Уснула она быстро и до самого утра не видела ни единого сновидения.

Просыпаться от того, что в коридоре что-то происходит, кажется, стало обыкновенным делом в Доме Исцеления. Хэтти вздрогнула, когда ей показалось, что она слышит голос Гленнара Конуэя. Но тут в комнату постучали, и раздался голос одного из самых пожилых братьев-исцелителей, Орнальда.

– Сестра Хэрриет! Прости, что разбудил, но дело, по-видимому, важное.

Хэтти поскорее поднялась и запахнула халат, чтобы прикрыл понадёжнее и тело, и помятую за ночь рубашку. Волосы собрала в пучок и прикрыла чепчиком – расчесывать уж точно было некогда. Мельком глянула в зеркало – лицо бледное, серые глаза испуганно округлились, но в остальном всё в порядке. Отперла дверь и увидела на пороге родителей. Первым её желанием было захлопнуть дверь, да ещё столом изнутри подпереть. Но взгляд мамы… Как давно Хэтти не видела этого сияния! И чувствами от матери веяло добрыми, хорошими. Радость? Радости мама не испытывала очень давно. А вот отец был растерян, обеспокоен и взволнован сверх меры.

– Хэтти, девочка, – сказал он торжественно, – собирай вещи. Тебе больше не придется мыкаться по чужим углам. И тем более служить здесь…

Он обвёл комнату рукой, но было ясно, что имеется в виду вовсе не скромная спальня сестры-утешительницы, а весь Дом Исцеления.

– Сестра Хэрриет, я могу вас оставить с ними? – спросил брат Орнальд мягко. – Потому что я вижу, что вы не вполне рады.

– Идите, брат, – вежливо ответила Хэтти, хотя ей хотелось вытолкать из комнаты отца и мать, а вовсе не старенького исцелителя. – Спасибо вам.

– Собирайся, что же ты стоишь? – сказала мать суетливо и фальшиво. – Мы скоро сможем отсюда уехать, разве ты не рада покинуть это место?!

– Я не сдвинусь с места, пока не услышу, что произошло, – твердо сказала Хэтти.

– Боги услышали мои мольбы, – сказал отец, который вряд ли хоть один гимн знал наизусть, да и в храм не заглядывал с момента окунания дочери в Чистый Источник. – Мы будем богаты.

– Может быть, вы будете богаты как-нибудь отдельно от меня, а я поживу одна, без вас? – спросила Хэтти прерывающимся голосом.

Не веяло от них эмоциями, которые, по её представлению, могли быть у людей на грани обогащения. Да и откуда им взяться, богатствам-то?

– Не будь ребёнком, Хэтти, быстро одевайся и пошли, – скомандовал отец. – Или ты забыла, что ты всё ещё моя дочь и должна меня слушаться?

– Я взрослая женщина, присягнувшая Ордену Исцеления, и никуда не иду, – Хэтти села на кровать и вцепилась в её основание обеими руками. – Уходите, или я позову охрану!

– Но доченька, – пролепетала мама.

– Не мямли, Айрис, – велел отец. – Лучше скажи своей дочери, что для неё и для её семьи сейчас будет самым лучшим выходом сделать так, как сказано в письме. Раз уж она всё-таки притащила его в дом, то пусть и отвечает! Жду её готовой и одетой через три минуты.

Процедив эту речь сквозь губу, так, словно, Хэтти и в самом деле в чем-то провинилась, отец вышел из спальни. Айрис, будто её под колени ударили, опустилась рядом с кроватью на стул.

– Мам?

Мать покачала головой.

– Умоляю тебя не отказываться, – сказала она. – Всё-таки состояние, остров, дом…

– Мам!

– Он меня со свету сживет, если ты откажешься. И вот… у тебя месяц на выполнение условий завещания твоего дяди, васкога Рэсми Рэдферна-Тэйта.

– У меня? Почему это – у меня? Разве у васкога Тэйта не должно быть полным-полно куда более близких родственников? Разве письмо не было адресовано отцу? – спросила Хэтти.

Дурное предчувствие охватило её и качнуло туда-сюда, словно ветер – тонкое деревцо.

– Оно было адресовано твоему папеньке, Хэтти. Но в нём говорится о тебе, – ответила мама. – У васкога Рэдферна-Тэйта перед смертью возникло желание завещать свое имущество тебе, доченька. Его семья давно скончалась, ты была ещё крошкой, когда твой кузен Уэлли заразился странной болезнью и умер, а с ним и его родители. Папенька ведь рассказывал.

– Нет, не рассказывал, – упрямо сказала Хэтти, ничего такого не помнившая.

Она только знала, что у семьи отца были богатые родственники, дядя и двоюродный брат с женой. Но о том, что они умерли, девушка и понятия не имела. Дедушка и бабушка с отцовской стороны ушли по серебристой нити в темноту ещё раньше, чем родичи с материнской. Другая родня вовремя не поддержала Валдроя, когда дела у того пошли хуже, чем ему бы хотелось, да так постепенно их семья и отделилась от всех, кроме тётушки Луции, которая безмятежно проживала тут, в Альгрее. Хотя, кажется, там был двоюродный брат отца, погибший в сравнительно молодом возрасте от руки какого-то сумасшедшего.

– Ну, может быть, ты просто забыла, у тебя не слишком хорошая память, – сказала тем временем Айрис. – Но суть одна: ты внучатая племянница богатого человека. И ты его наследница. Читай же, Хэрриет.

Хэтти вовсе не хотелось читать письмо, адресованное отцу. Но пришлось взять его в руки, а мать принялась цитировать почти наизусть – девушка лишь иногда бросала взгляды на бумагу, чтобы понять, что уж у Айрис-то память что надо.

Когда после долгого и витиеватого вступления дошло и до условия, Хэтти встала с кровати и отбросила письмо, словно дохлую лягушку – лишь бы подальше.

– Если ты не хочешь вернуться к Торни, то подумай, что сделать для того, чтобы найти кого-то другого, – торопливо сказала мама. – В первую очередь надо уйти из Дома Исцеления и покинуть город – он слишком маленький, тут все тебя знают, и…

Хэтти закрыла глаза. Как же противно было слушать этот заискивающий, словно извиняющийся перед всеми и за всё голос!

– Мама! Я никуда не уйду отсюда и никуда не поеду. Мне это всё не нужно! – вскричала она. – Если вам так дорого наследство, давайте я вам его сразу же отдам!

 Айрис встала напротив дочери и посмотрела ей в глаза. Хэтти чуть не сжалась в комок, ощутив страх, растерянность и подавленность мамы.

– Но так не получится, – сказала Айрис. – Посмотри сама, видишь? Надо ехать на остров. Мы с отцом на тебя рассчитываем. То, что сказано в письме – про твоё замужество в течение года, про рождение ребёнка…

Хэтти обняла мать за плечи и поразилась, как та исхудала. Прижала её к груди, сказала:

– Мам. Я тебя очень люблю. Правда, очень-очень. Ты ужасные вещи сейчас говоришь, мам, но я понимаю: это всё отец, он просто тебя в какой-то момент совсем запугал. Но я его тоже всё ещё готова простить и полюбить, если б только он немного поменял своё мнение обо мне. Да и о тебе тоже! Мам, ну зачем нам замок, остров? Зачем?

– А ещё огромный счёт в банке, – мать говорила так, словно читала заученную роль, как если бы это были не её слова, и Хэтти насторожилась. Что-то в этом было не так! – Куча денег на то время, пока ты не вступишь в права окончательно – то есть пока не родишь ребенка. Куча денег, Хэрриет! Ты только подумай. И тебе даже не надо искать мужа – Торн ведь хоть сейчас готов, чтобы ты к нему вернулась.

Хэтти застонала.

– Мама! Но я-то не готова к нему вернуться! Он такой… Такой мерзкий!

– Хэрриет, – Айрис схватила Хэтти за руки. – Послушай! Обещай подумать над этим. Обещай, что ты подумаешь, а пока пойдем и подпишем бумаги – прошу тебя! Я готова заступиться за тебя перед Валдроем, сказать, что ты ещё немного сможешь побыть тут, если ты сейчас пойдешь с нами в контору.

Хэтти показалось, что она ослышалась.

– Ты… что? Скажешь ему что-то наперекор? Правда?

Мама покивала.

– Я тоже люблю тебя, Хэрриет. И не думаю, что вы здесь все – падшие женщины. Я никогда так не думала! Ты всегда умела исцелить меня одним только прикосновением, вот и сейчас – ты обняла меня, и я, кажется, стала сильнее и храбрее. Тебе не надо ни с кем спать, чтобы изменить его и сделать… здоровым. Я в тебя верю, Хэрриет. Но послушай, послушай. Нам надо попасть в этот замок и на этот остров – нам, нашей семье! Дело даже не в деньгах, пусть отец и говорит, что мы в них нуждаемся. Не могу тебе всего рассказать, но это важно.

Она говорила горячо… и неуверенно. Словно понимала, что её заносит всё дальше не туда, куда надо бы. А может, перестала верить в слова своей роли? Как знать! Хэтти сжала руки матери в своих и сказала:

– Ладно. Дай мне минутку, чтобы одеться. Если мы друг другу поможем, то отец не сможет сломить нас. Будем держаться друг за друга, хорошо?

Мать снова закивала. Хэтти, закусив губу, принялась одеваться так быстро, как только могла. Между делом она лихорадочно соображала, что ей делать дальше. Остров, замок, баснословные богатства – всё казалось абсолютно нереальным и потому не очень привлекало. Казалось, что там, в этом замке, непременно будет ловушка. А что условия – быть замужем, родить ребенка? Словно какие-то древние времена, когда женщина не имела права что-нибудь наследовать и вообще иметь какую-то собственность: подобное было возможно только, если рядом есть какой-то мужчина. Муж, брат, отец, дядя, опекун – кто угодно, только б не она сама.

Ну хорошо, может, дядя Рэсми был очень странный и старомодный. Но ребенок-то тут при чем?

Чем дальше Хэтти размышляла, тем ей меньше всё это нравилось. И она даже начала жалеть, что согласилась на компромисс. Но отступать она не привыкла – даже чуя проигрыш. И потому вышла из комнаты с матерью рука об руку, готовая к бою.

Отец сидел на скамейке в конце коридора, всем своим видом показывая, как заждался.

– Наконец-то, – буркнул он, окидывая взглядом Хэтти. – Что это на тебе за обноски? Ты к нотариусу собираешься, а не на свалку, Хэрриет! И где твои чемоданы?

– Ей пока лучше остаться здесь, Валдрой, – как и обещала, вступилась за дочь Айрис. – Только представь, что будет, если она вернется в отчий дом и все тут же узнают о наследстве!

– Отчего же они узнают? – нахмурился отец.

– Затем, что при появлении дома красивой девушки с сомнительной репутацией начнутся расспросы и кто-нибудь из нас, твоих любимых глупышек, непременно проболтается, – ответила мама голоском упомянутой ею «глупышки».

Хэтти едва не уронила перчатки, которые как раз хотела надеть. Ничего себе, мать, оказывается, здорово научилась хитрить! Едва услышав о «любимых глупышках», Валдрой слегка смягчился лицом и кивнул.

– Верно.

– Женщины ведь так глупы! – подлила масла в огонь Айрис.

Это звучало противно, но Хэтти теперь прислушивалась не к интонациям и не к словам, а к чувствам, и они не обманывали: мать словно чего-то выжидала. Хотя чему удивляться? Многие годы жизни с тираном заставят научиться разным хитростям. Вот только сама Хэтти не превзошла маму, а сбежала от этого! При первой возможности поспешила замуж, а при второй – поселилась тут, в Доме Исцеления…

 – Это точно. Хорошо. Пусть Хэтти пока побудет здесь. Позже я побеседую с её начальником – пусть усвоит, что моя дочь больше не подстилка для…

Откуда-то вдруг появился брат Родорт – Хэтти даже не поняла, как он оказался рядом. Поклонился, слегка коснулся руки Валдроя и сказал:

– Ваша дочь никогда не была ничьей подстилкой. Вот и не делайте из неё… такую. Даже просто на словах. Боги всё слышат, но у них плохие уши. Могут решить, что вы желаете странных вещей для своей дочери – и воплотить желаемое. Осторожнее со словами, лээрт Рэдферн, осторожнее!

Валдрой снова насупился, однако ничего не сказал. Только надул щёки и, резко развернувшись, направился к выходу. Даже не убедившись, идут ли за ним дочь и жена!

Но они пошли, взявшись для храбрости за руки. Хэтти чувствовала, что её жизнь меняется. И всё ещё не верила, что перемены будут к лучшему.

Родорт ведь правду сказал. У богов плохие уши.

Завещание в нотариальной конторе зачитывали долго и нудно. Хэтти никак не могла отделаться от сравнения унылой процедуры с похоронным ритуалом, во время которого жрецы перечисляли достоинства умершего, перебирали имена Истинных богов, шёпотом поминали Ложных, в основном Болсира, Дайне и Сомзана (так положено, иначе обидятся и навредят покойному на том свете), затем переходили к успокоению удрученных горем родственников… И конца-края этому не было.

Так и тут. Бесконечные «если», условия, оговорки: если уже замужем, то должна забеременеть в условленный срок, если уже беременна, то пусть сохранит ребенка, в случае его потери во время вынашивания или родов пусть не тянет с зачатием нового наследника… Наследнику, кстати, необходимо было дать фамилию Рэдферн, фамилию отца в таком случае возможно сделать второй.

В письме всё было пересказано куда короче – только самая суть. И хотя бы за это можно было поблагодарить почившего дядю Рэсми.

Но зато отец был доволен услышанным. Он, казалось, обжевывал губами каждое слово, каждую подробность – и в конце с фальшивым пафосом изрёк:

– Наконец-то наша дочь не будет торговать телом, а выйдет замуж за человека, которого я сочту достойным и родит ребенка, чтобы получить статус, недвижимость и деньги.

Хэтти так и взвилась:

– Разве родить ребенка за деньги лучше? Разве это – не торговля телом, да ещё и не только своим? Как по-вашему, хорошо ли звучит условие – в случае потери ребенка не тянуть с зачатием нового? Я что, курица, которую будут держать только ради яиц?

– Ты что… разве не хочешь детей? – растерялась мама.

– Хочу! Но не ради того, чтобы получить какое-то там наследство! Я хочу любимого ребенка от любимого человека… А не как вы меня родили: для того, чтобы родня косо не смотрела! Но то, что вы предлагаете, еще хуже, потому что косо на меня глядят и так!

Отец и мать переглянулись и почти одинаково свели брови к переносице.

– И ты не хочешь, – сказал Валдрой, – чтобы твоя пожилая матушка прожила остаток отпущенного богами времени в роскоши и умиротворении? Хорошая же ты дочь! А ещё что-то лепечешь о любви. Где же она, твоя любовь, когда речь заходит о твоих бедных больных стариках? Ты должна нам, очень много должна. Дочерний долг – самое важное в твоей жалкой жизни.

Не походил он на бедного и тем более больного старика! Крепкий, румяный мужчина. Хэтти знала, что у Валдроя Рэдферна должность в городском суде, а мать частенько за деньги помогает соседкам: то посидеть с детишками помладше, то помочь с учебой ребятам постарше. Так что всё необходимое для жизни у её родителей имелось: жилье, одежда, и не самая плохая, домашняя утварь, еда. Да и старыми пятидесятилетняя Айрис и пятидесятичетырёхлетний Валдрой тоже вряд ли могли считаться. Больные? Тоже нет. Валдрой всегда следил за своим здоровьем, а Хэтти помогала Айрис справляться с небольшими недугами. Всерьёз никто из них не болел.

Однако речь была предназначена, конечно, не Хэтти, а нотариусу – чтобы продемонстрировать, какая у лээртов Рэдфернов плохая дочь. Хэтти только зубами скрипнула, когда ей велели обмакнуть металлическое перышко ручки в чернила и поставить подпись.

– Я не хочу в этом участвовать, – уперлась девушка.

– Тут есть приписка, и в ней сказано, – сказал нотариус, – что вы можете обратиться к дворецкому поместья на острове Грэди. Дворецкого зовут Кастор Солл, и связаться с ним можно через курьера.

– Зачем мне обращаться к нему? – насупилась Хэтти.

– Тут написано, – сказал нотариус, – что если у вас, молодая лээрта, будут сомнения, то дворецкий покажет вам имение. Весь остров Грэди: с пристанью, гостиницей, садом, лечебницей, домом с пристройками…

Мать как-то сжалась и была подавлена. Да и отец на самом деле ничему не радовался, а был напряжён и даже напуган. Хэтти, уловив эту напряжённость, и сама подобралась. А потом сжала кулаки и спросила:

– А если я… и после экскурсии откажусь от наследства?

Валдрой и нотариус переглянулись.

– Не может быть такого, чтобы ты отказалась от благополучия, твоего и твоей семьи, – почти мягко сказал Валдрой. – Тем более, что от тебя совершенно не требуется никаких жертв. Всё только самое приятное: выйти замуж, родить ребенка. То, что так естественно для каждой женщины! Как всё-таки жаль, что у вас вышла размолвка с Торном.

– Кажется, только мне и Марнии Линфойд не жалко, что она вышла, – высказалась Хэтти.

– Торн бы очень подошёл нам, но я готов идти на уступки, – сказал отец. – Если у тебя есть на примете другой достойный мужчина – так и быть, выходи не за Торна.

Ей это всё нравилось меньше и меньше, к тому же было не вполне понятно, отчего отец так нервничал. Она бы даже сказала, что он старательно и глубоко пытался спрятать свой страх, но тот всё-таки торчал наружу. Как если бы в комод хаотично напихали белья и один уголок всё время высовывался из ящика, белея в темноте. И вот этот страх был не вполне ясен для Хэтти, хоть и объяснял излишнюю и довольно прямолинейную грубость. Валдрой умел хитрить и прикидываться, но почему-то сейчас оставил эту привычку.

– Не давите на меня, – сказала Хэтти, думая о том, как бы избежать или наследства, или назойливых родственников.

Потому что уж если жить в замке на острове, то можно и без родителей.

– Но мы же можем туда съездить? Раз уж нас приглашают, – умоляюще спросила Айрис, и Хэтти, хоть и понимала, что поездка дастся им нелегко, согласилась.

Нотариус обещал тут же связаться с дворецким из дома на острове Грэди, и прием, наконец, был закончен. В соседней комнате уже ожидало немало народу: видимо, долгое оглашение завещания и препирательства после него создали такую очередь.

***

Хэтти вернулась в Дом Исцелений измотанная. Она даже хотела пропустить обед, но в дверь робко постучали. Это была Элиза.

– Ты не составишь мне компанию? – спросила она. – Я почему-то всех боюсь. На меня как-то косо смотрят.

– Что ты, – ответила Хэтти. – Тебя тут любят.

– Мне так страшно! Что, если меня выгонят?

Элиза припала к плечу Хэтти и тихо-тихо заплакала. Только по вздрагивающим хрупким плечам да еле слышному сопению было понятно, что девушка плачет. И Хэтти вдруг воспряла. Усталость как рукой сняло. Она обняла подругу покрепче и сказала:

– Ну ладно, поплакала и хватит. Иди сюда, я помогу тебе умыться.

Откуда она знала, что лучше подействует на Элизу? Почему выбрала именно такие слова? Хэтти не знала. Просто что-то подсказало ей, как лучше утешить. Через минуту обе девушки, держась за руки, уже шли в трапезную обедать.

Аппетит у Элизы всегда был довольно скромный, а тут она вдруг, блестя глазами, принялась набирать на тарелки и сырный салат, и суп с крупно порезанными овощами и лапшой, и маленькие котлетки с пряными травами, и мясной рулет.

– Ого, – сказал брат Родорт, снова как-то незаметно оказываясь рядом. – Люблю, когда у людей хороший аппетит! Можно составить вам компанию, сестры?

У него на подносе была лишь тарелка с горкой тёртой моркови, кусочек запечённого мяса на ломтике хлеба и чашка бульона. Хэтти же и вовсе не хотелось есть. Она вдруг почувствовала себя и бодрой, и не голодной, только как будто слегка на взводе. И не удивилась, когда Родорт похлопал её по руке.

– Ничего, – сказал он, – когда привыкнешь правильно обращаться с тем, что получила от других людей – будет полегче.

– Мне не тяжело, – удивлённо сказала Хэтти.

Выбрала суп, как у Элизы, и поджаренный хлеб. Все втроем они сели за стол поодаль от остальных, чтобы никому не мешать разговорами.

– У тебя подъём потому, что ты удачно утешила Элизу. Но он скоро пройдет, потому что у неё проблема была невелика, – сказал брат Родорт, продолжая разговор.

Элиза вскинула на него удивлённый взгляд, но ничего не сказала. Зато Хэтти заметила, что Родорт избегает смотреть на девушку. Неужели стесняется своих чувств?

– Но тем, с кем ты сегодня ушла, нужна помощь не утешителя. Там требуются диагностика и целительство, – сказал Родорт и отпил немного бульона.

– Валдрой Рэдферн даже не маг, – сказала Хэтти, пытаясь осознать услышанное и не в силах этого сделать. – А вот мама… Я сегодня, кажется, помогла ей.

– Я её видел, – Родорт слегка поморщился.

Он отправил в рот кусок мяса, прожевал и кивнул, будто соглашаясь с какой-то из собственных мыслей. Затем покачал головой, словно другая мысль оказалась неверной.

– Твоих сил на двоих не хватит. Но если я могу посоветовать, кого выбрать для исцеления, я бы посоветовал отца. Да, я понимаю: он не маг, но мы здесь оказываем помощь магам не потому, что обычные люди не нуждаются в наших практиках. Более того, братья-исцелители нередко навещают городской госпиталь и дом умалишённых.

– Я не знала, – промямлила Хэтти.

– Конечно, не знала. Ты здесь только третий месяц, – сказала Элиза, доселе молчавшая.

Хэтти, сидевшая напротив Родорта и рядом с Элизой, увидела, как при звуках голоса подруги лицо брата-исцелителя изменилось. Нет, оно и так не было жёстким или суровым. Брат Родорт не обладал ни чеканным профилем, ни идеальными чертами лица – самый обычный мужчина самых средних лет, с доброй улыбкой и задумчивыми серыми глазами. Но, едва он перевёл взгляд на Элизу, как его словно озарило изнутри тёплым мягким светом.

«Если я найду на свете человека, который посмотрит на меня так – я тут же схвачу его в объятия и не отпущу!» – подумала Хэтти.

Но она понимала, что на самом деле этого будет мало. Ей надо бы ещё и самой смотреть так же.

– Я не выбрала бы отца, – сказала Хэтти, рассеянно кроша поджаренный хлеб. – Если уж говорить о том, на кого тратить силы, то это была бы мама. А лучше…

Она запнулась.

Лучше что? Лучше бы ей взяться за Конуэя? А ведь эти слова едва не слетели с её губ. Но нет, пугающий, странный и в то же время непонятно притягательный пациент ей не по силам.

– Нет, ничего. Да, я бы попыталась помочь именно матери. Я уже немного жалею, что не попыталась раньше.

– Мне кажется, ты пыталась, только не вполне осознанно, – сказал брат Родорт. – Но я хочу тебя предупредить, Хэрриет: твоя мать все-таки маг, эмпат и менталист, и она сильнее, чем ты думаешь. Она словно под гнётом чар, причём наложенных разными магами в разное время. Тебе с нею будет сложнее, особенно пока ты ещё не очень опытна. К примеру, ты даже не пыталась диагностировать её, а ведь она под этим гнётом уже давно. Поэтому будь повнимательнее и не спеши.

Закончив свою речь, он снова загляделся на Элизу, которая в это время с отменным аппетитом доедала суп и мясо, попеременно беря еду то с одной, то с другой тарелки.

– Оставлю вас, – сказала Хэтти.

Она вполне наелась и действительно могла идти. Ей вдруг захотелось отправиться к Главной сестре и попросить пациента посерьезнее, чем прежние. Может быть, ту женщину, с которой уже беседовала вчера, ей ведь всё ещё нужна помощь.

– Я с тобой, – выпалила Элиза, отчего-то зарумянившись.

– Ты и половины не съела, – улыбнулась Хэтти. – К тому же… Я бы порекомендовала тебе поговорить с братом-исцелителем Родортом, причем без меня. Мне кажется, этот разговор будет полезен вам обоим.

Теперь слегка покраснел и Родорт.

На лестнице третьего этажа больничного крыла был небольшой балкончик. Хэтти любила это место. Выступ здания защищал балкончик от ветра, а рядом росла красивая рябина. Весной дерево богато цвело, запах был яркий и пряный, летом дарило густую тень клумбе под ним. Осень раскрашивала листья и гроздья ягод во все оттенки красного, а зимой на рябину прилетали птицы. Как раз сейчас, в любимое Хэтти время года, дерево было особенно красивым. Багровые с рыжими прожилками листья, красновато-оранжевые кисти ягод резко контрастировали с пасмурным небом.

На балкончике стояло две низеньких скамейки для любителей отдохнуть здесь. Сестры-утешительницы и братья исцелители частенько искали уединения. Нынче, конечно, долго тут сидеть было холодновато, но всё-таки ради успокоения девушка опустилась на скамеечку, стараясь натянуть шерстяную юбку так, чтобы как можно лучше спрятать щиколотки.

Любуясь разноцветьем осени и дыша свежим воздухом, Хэтти приводила нервы в порядок. Успокаивалась, возвращала себе ощущение равновесия. Как жаль, что равновесие – такая шаткая штука!

Кажется, Хэтти в конце концов задремала, потому что как иначе объяснить, что руки и ноги затекли и стали совсем холодными? Она неловко пошевелилась на скамеечке, пытаясь чуточку размяться, прежде чем вставать… и вдруг услышала голоса от приоткрытой застекленной двери. Кажется, сестры-утешительницы собрались на лестнице – их было никак не меньше трех. Девушке вовсе не хотелось, чтобы её застали за подслушиванием, но ноги плохо слушались, и она всё никак не могла встать. Между тем кто-то из сестёр довольно громко сказал:

– Он просто ужасен. В жизни мне не доставалось такого сложного пациента!

И Хэтти показалось, что она узнала голос.

– Тише, сестра, – сказала другая утешительница. – Ты же знаешь: так нельзя. Не обсуждай…

– Да плевать! После него мне самой нужен исцелитель… И утешитель тоже, – тут первая сестра засмеялась.

– Жаль, что утешать умеют лишь женщины, да, Малин? – спросила третья сестра. – Но ты можешь обратиться за этим ко мне, уж я-то…

Малин! Хэтти передумала вставать, только подышала на застывшие пальцы и прильнула к деревянной части дверцы. Неужели она говорит с подружками о Конуэе?

– Нет, мне бы подошёл и он, если б он не был таким… Даже слов не подобрать! Казалось бы: мужчина сильный, хоть и нестабильный, крепкий – ой, и потрогать есть чего, будем честны! Да только я к нему и так, и сяк – нет, не расшевелить. Как мне работать с эмоциями, если их нет? Не выколупаешь его из этой скорлупы, сколько ни старайся!

– Может, Главная сестра Финн и брат Родорт его неправильно диагностировали? – уже серьёзнее спросила вторая сестра.

– Да брат Родорт вообще неспособен диагностировать. Бездарь, – фыркнула Малин.

Сестры ещё похихикали, самозабвенно сплетничая о других – не посмели только сказать гадости про Главную сестру, и пациентов больше не обсуждали. Затем они ушли, и Хэтти тихонько выбралась из своего укрытия.

После того, что она услышала, после всего, что узнала за последние дни, она поняла, что ей кое-что необходимо сделать. Прямо сейчас.

Не откладывая! Иначе испугается, или отложит на потом, или вообще уедет отсюда и не сумеет вернуться. А ей надо быть здесь – она это чувствовала. Развернувшись на каблучках, Хэтти почти бегом поспешила к Главной сестре Дома Исцеления.

– Хорошего дня, сестра Хэрриет, – сказала Глория Финн, не поднимая головы от книги, которую читала, сидя на приземистом диванчике у большого окна.

В этот пасмурный день в кабинете оказалось на удивление светло, хотя ни один светильник не был зажжён. Сияние шло отовсюду и ниоткуда, как будто сам воздух был пронизан солнечными лучами. Видя, как Хэтти заозиралась, Глория пояснила:

– Свет умиротворения. Когда достигаешь определенного уровня, всё словно начинает происходить само собой именно так, как тебе надо. В том числе это касается и освещения.

– Удивительно, сестра Глория, – чуть поклонившись, сказала Хэтти.

Тут и правда оказалось не только светло и тепло, но и спокойно.

– Ты хотела мне что-то сообщить?

– Да, сестра Глория. Согласно правилам, сестра Глория.

– Сядь, Хэтти, и перестань так волноваться, ты же едва дышишь, – сказала Главная сестра. – Что бы ни произошло, это не стоит такого всплеска. Учись контролировать…

– Сестра Глория, можно передать пациента мне?! Я понимаю, что сестра Малин… Но он сам просил, вы помните? Если пациент выбрал, то…

– Я знаю, Хэрриет. Но как быть с сестрой Малин?

Хэтти запнулась.

Легко было сейчас наябедничать на эту неприятную женщину с её слащавой улыбкой превосходства на красивом, уже чуть увядающем лице! Гадости вообще делать несложно и даже в какой-то мере приятно. Да и потом, как это по-человечески – желать владеть ситуацией, устранять соперниц, подниматься выше! Легко одержать победу, когда у тебя есть оружие против твоего недруга – правда, приз очень уж сомнительный.

И Хэтти, всего мгновение подумав, сказала:

– Вы правы, сестра Глория, нельзя лишать сестру Малин её заработка.

– Дело не только в заработке, сестра Хэрриет. Утешительница эмоционально настраивается на лад пациента, и это великий труд.

– Вы правы, сестра Глория.

Хэтти с тоской подумала, что ей ничего бы не стоило настроиться на лад Конуэя. Он сам к ней тянулся. Не к постели с нею, а к дружбе, не так ли? К человеческому участию и сочувствию. «Я не просил!» – с горечью сказал он вчера вечером.

Сестра Малин вряд ли сумела настроиться на Конуэя, иначе не хаяла бы его в открытую перед другими утешительницами, не жаловалась бы на него.

Сестра Глория смотрела на Хэтти долгим и спокойным взглядом, ожидая, видимо, что та что-нибудь скажет или просто уйдет.

Хэтти же могла только опустить голову и развернуться к двери, но уже открыв её, сказать:

– Если она не справится, сделайте меня его утешительницей, сестра Глория. Я прошу!

– Ты ведь скоро покинешь нас, – произнесла Главная сестра. – Как я могу доверить его тебе? Подумай сама: от него отказалась Нила… и если Малин тоже откажется, а ты примешь его и уйдешь, что будет с ним?

У Хэтти не было ответа, кроме как «я не уйду, пока он не станет здоров», но она так и не сумела выговорить это вслух. Разве что сестра Глория услышала эти эмоции, или увидела по спине и плечам девушки, что она действительно желает помочь Конуэю, или поняла всё исходя из многолетнего опыта. Во всяком случае, Главная сестра сказала:

– Я знаю, что Малин плохо справляется. Я поговорю с ней.