Всего одна капля, и я найду тебя

Пролог

Голос прорезал зал, как удар секиры по ледяному щиту.

— Ктара!!!

Этот звук — мощный, низкий, как гул подземного грома — был мне знаком. Я не слышала его больше полувека. С тех пор, как последний раз скрылась в туманах северных морей.

— Ктара!!!

Рев медведя, раненого и яростного. И затем он появился — огромный мужчина, закованный в потрёпанные шкуры, с топором, залитым кровью, в руке. Он ввалился в зал, где шла свадьба — современная, элегантная, наполненная светом люстр и запахом дорогих духов.

Музыка умолкла. Гости застыли, бокалы с шампанским застыли на полпути к губам. Взгляды метались от распорядителя к молодожёнам, ища подсказку: это шоу? Перфоманс? Часть церемонии?

Я сидела за дальним столиком, наблюдая. Моё бордовое гипюровое платье на комбинезоне было идеально для этого вечера — стильное, незаметное, позволяющее раствориться в толпе. Теперь все взгляды медленно, но верно поворачивались ко мне.

Исполин, тяжело дыша, шатаясь, прошёл сквозь зал, оставляя кровавые следы на белом мраморе. Он остановился передо мной. Его глаза — голубые, как ледники, — были полны боли и отчаянной надежды.

— Зачем ты здесь? — мой голос прозвучал тихо, но так, что его услышал каждый в зале. Я не повышала тона. Не нужно.

Он рухнул на колени. Древние доски пола затрещали под его весом.

— Он умирает, — прошептал он одними губами. Кровь сочилась из раны на его плече, тёмная, почти чёрная. — Он умирает… Помоги. Ты же можешь…

Я медленно поднялась. Ни один мускул на моём лице не дрогнул.

— Ты помнишь цену?

Мой голос был ровным, холодным, как поверхность ледникового озера. Я не издевалась. Он знал. Знал лучше многих.

Он кивнул, сжав зубы от боли.

Цена жизни — жизнь. Так было всегда. Чудеса не бывают даром. Особенно мои.

Одним плавным движением я встала. Бордовая юбка взмыла вверх и рассыпалась золотой пылью. По моим плечам, рукам, бёдрам стекало, наливаясь плотью, новое одеяние — платье из сплошных золотых монет, чешуйка к чешуйке, как драконья кожа. Оно облегало каждую линию тела, холодное и живое одновременно.

Гости ахнули. Кто-то уронил бокал. Вспышка камеры телефона — и устройство в руках у гостя рассыпалось в пепел. Я не люблю свидетелей.

— Пошли. Открывай.

За спиной исполина воздух вспорола огненная рана. Не красивые переливы порталов из сказок, не мерцающая водная гладь. Адская пасть, пышущая жаром и запахом дыма, крови и древней пыли. Врата в другое время, в другое место.

Я шагнула первой.

Часть первая: Долг

Мы вышли на поле, где только что закончилась битва. Вернее, резня. Дым стелился по земле, смешиваясь с туманом. Вокруг лежали тела — не в современных доспехах, а в кольчугах, латах, стёганых гамбезонах. Середина века. Где-то в Европе.

Харджун, тяжело опираясь на топор, привёл меня к одному из тел. Юноша, почти мальчик, с лицом, ещё не познавшим жесткость взрослой жизни. Волосы цвета спелой пшеницы слиплись от крови, струившейся из раны на голове. Грудь не поднималась.

— Сын, — хрипло выдохнул Харджун. — Мой последний…

Я склонилась над телом, не касаясь его.

— Он тебе этого никогда не простит, — сказала я без эмоций. — Но это твой выбор.

Харджун вытащил из-за пояса монету. Не простую золотую — древнюю, с выбитым на ней ликом солнца с закрытыми глазами. Он протянул её мне.

Я приняла монету. В ладони металл затрещал, расплавился и потек по моей коже тёплыми золотыми ручейками, вливаясь в платье, добавляя новую, идеальную чешуйку к миллионам других.

Договор скреплён. Это не просто оплата. Это передача права. Теперь всё, что принадлежало этому юноше — его имущество, его дыхание, сама ткань его существования — принадлежит мне. Рабство, которое не заканчивается даже с физической смертью. Только я решаю, когда его душа сможет обрести покой.

Я — последний Драмкар.

Когда-то, в эпоху, которую ваши летописи называют мифологической, нас звали ангелами. Мы парили высоко над облаками, могли даровать жизнь или наслать мор, решить любую проблему смертных. Но за всё требовалась плата. У каждого из нас — своя. Мы ушли из этого мира, когда цена стала слишком высока для тех, кто просил. Или вымерли, растеряв силу, как мамонты в вечной мерзлоте. Не знаю.

Я осталась одна.

Харджуна я знала. Пять столетий назад он был начальником личной охраны моего мужа. Я тогда была юна, наивна, заперта в золотой клетке родственных связей в Королевстве Сардиния. Но это — история для другого времени.

Я провела рукой над лицом юноши. Рана на голове затянулась, как будто её и не было. Мёртвенно-бледная кожа порозовела. Лёгкие, будто по команде, вздохнули. Глаза открылись.

Он сфокусировался на мне. И первое, что он произнёс, не крик ужаса, не молитву, а с восторгом и облегчением:

— Да не может быть! Ты не сказка! Он всё-таки нашёл тебя!

Я отступила на шаг, ощутив ледяную иглу в груди. Хм. Я ожидала истерики, отрицания, страха. Человек умер и воскрес — должна же быть паника. Но этот парень… он был рад меня видеть.

— Чёрт побери, — тихо выругалась я. Похоже, я слишком долго пряталась.

Поле битвы растворилось. Мы стояли снова в свадебном зале, теперь втроём: я, Харджун, опирающийся на своего окровавленного, но живого сына, и двести ошеломлённых гостей.

Зал замер в новой, ещё более напряжённой тишине. Потом её прорвали аплодисменты. Сначала неуверенные, потом всё громче. Они решили, что это часть шоу. Невероятно реалистичное, шокирующее, но шоу. Подарок эксцентричной гостьи.

Молодожёны смотрели на меня широко раскрытыми глазами. Свадьба была безнадёжно испорчена. Вся магия их дня — клятвы, слезы, поцелуй — затмилась моим появлением, порталом, воскрешением и платьем из золота.

Чёрт. Я не планировала раскрываться ещё лет сто, если не двести. Современный мир с его камерами, интернетом и жаждой сенсаций — худшее место для того, кто хочет остаться в тени. Мне нужно было исправить ситуацию. Или, по крайней мере, заплатить за беспокойство.

За всё нужно платить. Это моё первое и единственное правило.

Я подняла руку, и аплодисменты стихли.

— Прошу прощения за этот… спектакль, — сказала я, и мой голос зазвучал тепло, почти человечно. Я добавила в него нотки смущения, которых не чувствовала. — Это не должно было быть столь эпично. Мой подарок планировалось доставить иначе.

Я посмотрела на Харджуна. Нам не нужны были слова. За четыреста лет службы он научился читать мои приказания в повороте головы, в выражении глаз.

Он кивнул и шагнул к ещё дымящемуся порталу, который теперь висел в углу зала, как зловещая картина. Через мгновение он вытащил оттуда небольшой, но массивный на вид деревянный сундук.

С достоинством ветерана, служившего царям и императорам, Харджун с поклоном откинул крышку.

Внутри, на тёмном бархате, лежали пятьдесят слитков чистого золота. Их тусклый, глубокий блеск заставил зал ахнуть по-настоящему. Для меня это была пыль, крохи с моего неисчислимого состояния. Для молодой семьи — это было избавление от ипотеки, финансовая независимость, будущее.

— Пусть это станет фундаментом вашего общего дома, — сказала я, глядя на невесту, чьи глаза наполнились слезами. Хорошие слезы. Слезы облегчения.

Я повернулась, давая понять, что спектакль окончен. Моё платье из золотых монет снова рассыпалось искрами, превращаясь в скромное, но безупречно сшитое вечернее платье темно-бордовое.

— Я должна идти.

Я не стала ждать ответов, прощаний. Я шагнула в портал, который сжался за мной, как рана, и исчез, оставив в зале только запах озона и тишину, полную немых вопросов.

Харджун и его сын последовали за мной. У них не было выбора.

Часть вторая: Воспоминания. 1347 год. Остров Эрискей

Холод.

Он был первым, что я ощутила, выйдя из портала не на свой укромный остров близ Шотландии, а в прошлое. Память, настигшая меня с силой прилива, когда я взяла монету Харджуна. Память о другом холоде.

1347 год. Небольшой остров Эрискей у северо-западного побережья Шотландии. Не деревня — горстка каменных хижин, прижавшихся к скалам, как ракушки к утёсу. Ветер ревел, рвал платки с голов женщин и гнал по небу свинцовые тучи.

Меня вела под руку крепкая, тёплая ладонь. Рука моего мужа, Аргайла.

Он привёл меня в свой «замок» — высокую каменную башню, мрачную и неуютную. В большом зале на грубых дубовых лавках сидели его люди: родственники с лицами, вырезанными ветром и боем, воины в потёртых кольчугах, друзья с колючими взглядами.

И посреди них — я.

Четырнадцатилетняя девочка с огромными глазами цвета грозового неба, с волосами, как сплав меди и золота, с губами, которые здесь считали бы слишком чувственными. Кукла из тёплого юга, завезённая в царство льда и стали.

Я была чужая. Непонятная. Не нужная.

Но Аргайл, лорд этих скал, не смог пройти мимо, увидев меня в Неаполе, куда приехал по делам торговым и дипломатическим. Он купил меня у моих «родственников» — группы Драмкаров, что прятались среди людей, но давно растеряли силу и выродились в алчных интриганов. Я была их последним козырем — юная, полная нерастраченной мощи, которую они не могли контролировать, но надеялись продать.

Освальд купил меня, думая, что покупает экзотическую жену с солидным приданым. Он не знал, что покупает бурю.

В том зале, под тяжёлыми взглядами его клана, мне было холоднее, чем от пронизывающего ветра с моря. Мне нельзя было «светиться» — показывать хоть намёк на силу. Нельзя было выходить под дождь — вода имела свойство странно вести себя в моём присутствии, застывая в воздухе или испаряясь неестественно быстро. Нельзя было привлекать внимание.

Но я чувствовала, как за мной уже следят. Не только глазами северных воинов.

Я чувствовала Его.

Тот, от кого бежали мои сородичи. Тот, кто охотился за нашей силой. Кто жаждал поглотить последнее, что осталось от Драмкаров.

Одной капли моей крови, одного неосторожно проявленного дара было бы достаточно, чтобы он почуял меня. Нашёл меня здесь, на краю света.

В зале горел огонь в огромном камине, но он не мог прогнать ледяной страх, сковавший моё сердце.

«Всего одна капля», — подумала я, глядя на свои бледные, сложенные на коленях руки. — «Всего одна капля, и он придёт».

А за окном бушевала не только погода. В мире шла война, которую позже назовут Столетней. По всей Европе, ещё не достигшей этих диких берегов, ползла чёрная тень чумы. Горели костры, смешиваясь с дымом погребальных pyre. Паника и смерть стали спутниками людей.

И я, запертая в каменной башне с чужим мужем среди чужих людей, понимала: мои предосторожности вот-вот станут бессмысленными.

Кровь и Право Молчания

Ветер с моря гудел в бойницах башни, словно опьяневший великан. Он приносил запах соли, водорослей и вечного холода. А внутри, в большом зале каменного «замка» на острове Эрискей, было жарко и душно от дыхания людей, дыма очага и запаха забродившего эля.

Мой муж, лорд этого клочка скал и вереска, уже был пьян. Его друзья — бородатые, шрамыстые воины с лицами, вырубленными непогодой и боем, — тоже. Смех становился громче, речи — слюнявее. И, как это всегда бывало, вечер плавно катился к кульминации — дружескому поединку. Не для смерти, для славы. Для того, чтобы вспомнить молодость и продемонстрировать силу перед гостями.

Среди этих гостей был и он. Новичок. Прибыл с одним из купцов с материка. Невысокий, тщедушный, с неприметным лицом цвета засохшей глины. Он сидел в углу, пил мало, говорил редко. Вызывал не опасения, а легкое презрение. Южная мушка, занесенная северным штормом.

Я наблюдала из своего кресла у очага, рядом со свекровью, Морвен. Мне было холодно, хотя пламя пылало в двух шагах. Холодно изнутри. Я прижимала к груди маленького Фергюса, нашего сына, которому не было и года. Его теплое дыхание было единственным утешением в этом каменном мешке, полном чужих обычаев и чужих людей.

Два воина, скинув потные туники, вышли на расчищенный центр двора, на «арену». Засверкали тренировочные мечи — тупые, но от ударов которыми все равно оставались синяки и сломанные кости. Зазвенела сталь, понеслись выкрики, смех, одобрительный рев.

И вот, в самый разгар этого хаотичного веселья, невзрачный гость поднялся.

Он не кричал. Он просто вышел на середину двора, и его тихий, но отчетливый голос прорезал гамму, как лезвие по шелку:

— По крови и праву камня, я вызываю тебя, Аргайл, сын О`Дорстена, на поединок. За твой титул, твой очаг и твою землю. 

Тишина упала с такой тяжестью, что ею можно было подавиться. Даже огонь в очаге, казалось, замер. Все знали этот ритуал. Древний, дикий, но нерушимый закон острова: лордом становится тот, кто убил предыдущего. Произнеся заветные слова, чужак отрезал все пути к отступлению. Отказаться — значило навеки покрыть себя позором, перестать быть мужчиной в глазах клана.

Освальд замер, его пьяное, раскрасневшееся лицо вдруг посерело. Он был пьян в стельку. Его руки дрожали от выпитого эля. Но отказ был невозможен.

Словно в страшном сне, я увидела, как он медленно, с усилием поднимается. Как его оруженосец, бледный как смерть, подносит ему не тренировочный, а настоящий клеймор — огромный двуручный меч их рода. Звук выходящей из ножен стали был оглушителен в этой тишине. Он резал воздух и мою душу.

И тогда я увидела. Не глазами, а внутренним взором, той частицей силы Драмкара, что еще дремала во мне. Я увидела, как через полчаса всё это закончится. Я увидела отточенный, как у хищной птицы, бросок чужака, неловкий, запоздалый блок Аргайла. Увидела, как сталь войдет ему под ребро, как он рухнет на каменный пол, хрипя. Увидела себя — вдову. Или новую жену этого тщедушного убийцы. Увидела, как он, став лордом, одним из первых указов избавится от «чужого семени» — прикажет утопить моего сына в ледяных водах залива.

Нет. Это слово загорелось у меня в груди белым пламенем. Нельзя этого допустить. Я не могу перенести бой, не могу отменить будущее, которое уже проступило передо мной, как рисунок на промокашке. Будущее, увиденное Драмкаром, неотвратимо. Но я должна что-то сделать. Должна!

Мой взгляд, дикий, бегающий, полный немого ужаса, встретился со взглядом Морвен. Моя свекровь. Женщина, пережившая двух мужей и троих сыновей, прежде чем один из них стал лордом. Её лицо, изборожденное морщинами, как скалы морщинами штормов, было непроницаемо. Она наклонилась ко мне, и её шепот, сухой как осенний лист, коснулся моего уха:

— Есть лазейка. Ты можешь выйти на поединок. Но только за мгновение до последнего вздоха твоего мужа. Это право мести. Жены. Он должен видеть это. Даже если ты проиграешь, твой сын станет лордом. Сражаться с женщиной — позор. Победить в таком поединке — не победа, а клеймо. Ему не позволят насладиться плодами такой «победы».

Я смотрела на неё, почти не понимая. Она предлагала мне, с моим-то скрытым могуществом, притвориться беспомощной женщиной, идущей на верную смерть? И тогда я поняла её игру. Она видела то же, что и я: пьяный воин против трезвого убийцы. Аргайл обречен. Но если он умрёт в честном (по их меркам) бою, а потом погибну и я, власть перейдет к её внуку, моему сыну. А она, как бабка и регент, будет править от его имени. Она спасала не меня. Она спасала кровь своего рода и свою власть.

Прошаренная старуха. И у меня, похоже, не было выбора.

На арене уже звенела сталь. Настоящая. Освальд, казалось, протрезвел от ужаса и ярости. Его клеймор пел свою дикую, смертельную песню. Он дрался отчаянно, яростно, нанося чужаку раны — плечо, бедро. Но тот, этот невзрачный червяк, преобразился. Он двигался с пугающей, экономичной эффективностью. Не атаковал, а защищался, уворачивался, изматывал. Ждал. Ждал одной ошибки.

Я ждала вместе с ним. Отсчитывала секунды. Вдохи. Выдохи. Я видела, как тень будущего сгущается, становится неизбежной. Морвен сидела неподвижно, её рука холодной костью лежала на моей. Она успокоилась. Она решила, что я пожертвую собой. И я решила. Но не так, как она думала.

Хрен этому ублюдку, а не Эрискей.

Где-то в глубине, в самых тайных уголках моего существа, проснулось оно. Первородная сила Драмкара. Я почувствовала, как по спине прошла волна жара, как кожа зазубрилась, готовясь выпустить то, что веками было скрыто — крылья из света и тени. Нет. Бессмысленно. Раскрыться сейчас — значит навлечь на себя и сына куда более страшную опасность, чем этот наёмный убийца.

Вдох. Выдох. Успокойся.

И тогда время… замедлилось. Не остановилось — я еще не была не была настолько сильна. Но растянулось, как густой мёд. Я видела, как меч чужака описывает смертоносную дугу. Видела, как уставший, потерявший равновесие Аргайл пытается подставить свой клинок. Видела, как сталь соскальзывает и вонзается ему в живот.

Он падал. Медленно, как в кошмаре. Чужак, его лицо теперь искажено не выражением концентрации, а чистой, алчной радостью, заносил меч для последнего, добивающего удара.

Я двинулась.

Не побежала — ринулась. Так, как могла только я. Мир вокруг проплывал смазанными пятнами. Звуки растянулись в низкий, утробный гул. Я была между ними раньше, чем чужак успел опустить руку. Его меч со скрежетом встретил мой кинжал — маленький, женский, который я носила на поясе. Искры брызнули в замедленном темпе, как огненные жучки.

Я не стала смотреть в глаза умирающему мужу. Не могла. Вместо этого я подхватила его выпавший из ослабевших пальцев клеймор. Он был невероятно тяжел. Традиция: мечи менять нельзя. Бьешься тем клинком, что начал бой.

Сзади кто-то — голос старейшины — заскрипел ритуальными словами: «…и жена может вступить в бой на последнем вздохе, дабы отомстить… Если одолеет до истечения духа его — станет главой… Если падёт — дети и род живы будут…»

Чужак смотрел на меня с плохо скрытым изумлением и брезгливостью. Ему не сказали самой интересной части древнего закона. Той, что знали только свои: «Кто примет вызов от жены и поднимет на неё оружие, тот навеки отринут обществом честных людей. С таким можно не церемониться. Живым с острова его не выпустят».

В душе я засмеялась. Хоть что-то сегодня пошло не по его плану.

Наш «бой» начался. Я не дралась. Я изображала драку. Как учили в моём прошлом, в тех мирах, где я была кем-то большим, — чтобы победить, иногда нужно казаться слабой. Я отскакивала, пируэтом уворачивалась от его тяжёлых, но точных ударов, притворялась, что едва удерживаю чужой меч. Я тянула время. Считала удары сердца Аргайла там, на холодном полу. Они затихали.

Чужак начал злиться. Его движения стали резче, грубее. Он хотел поскорее покончить с этой комедией.

Хватит, — подумала я.

Я перестала отступать. Моё тело, пять тысяч лет изучавшее искусство войны в бесчисленных мирах, вспомнило. Не широкий взмах клеймора — им нужно пространство. А короткий, угловатый, отточенный толчок. Я вложила в него не столько силу мышц, сколько силу воли. Силу ярости за свой недолгий, хрупкий мирок, который он пришёл разрушить.

Сталь вошла в его шею ниже каски с тупым, влажным звуком. Голова отлетела не сразу — клинок был слишком тяжёл и туповат для чистого удара. Она упала набок, держась на клочке кожи и сухожилий, прежде чем тело рухнуло.

В этот же миг, там, на полу, оборвалось последнее, хриплое дыхание Освальда. Я отпустила его. Сознательно. Рана была смертельна. Вылечить её моей силой, не раскрыв себя, было невозможно. А быть ему после этого — побеждённым, спасённым женой, — это была бы смерть хуже физической. Пусть уходит воин. Герой. Не живой упрёк.

Я стояла, тяжело дыша, опираясь на окровавленный клеймор. Ветер с моря гудел теперь прямо у меня в ушах. Вокруг стояла тишина. Такая густая, что в ней звенело.

Теперь моё слово — закон, — пронеслось у меня в голове.

Да, конечно. Размечталась.

Никто не знал, что делать. Сценарий клана был прост: пышные похороны лорда, обезглавливание преступника, изгнание его сообщников, а потом — недели, а то и месяцы кровавой круговерти, пока мужчины рода не выяснят, кто из них сильнейший. А тут… живая я. Женщина с мечом. Победительница.

И что им теперь со мной делать?

Первым не выдержал Аластер, дядя Аргайла, человек с седыми, как морская пена, усами и взглядом старого волка.

— Женщина не может управлять кланом! — его голос, хриплый от эля и ярости, прорвал тишину, как тот самый клеймор.

Его слова повисли в воздухе, и зал, будто ждал только этой команды, взорвался. Гул голосов, крики возмущения, редкие, но громкие голоса поддержки — всё смешалось в какофонию. Я стояла в эпицентре этого шторма, всё ещё сжимая окровавленную рукоять чужого меча, чувствуя, как леденящая пустота сменяет жар битвы.

Морвен поднялась. Её движение было не быстрым, но полным неоспоримого авторитета. Она не кричала. Она просто встала, и её молчание оказалось громче всех криков.

— Закон острова, — произнесла она, и её слова падали, как камни, заглушая гамму, — гласит: «Правит тот, кто победил в ритуальном поединке». Ни слова о поле. Она вышла в последний миг. Она победила. Клинок её мужа в её руке — свидетель. Вы хотите оспорить закон предков?

— Это противоестественно! — не сдавался Аластер. — Она чужестранка! Диковинка! Клан не пойдёт за юбкой!

Я набрала воздуха в лёгкие. Голос, когда я заговорила, звучал не так, как у испуганной девочки с юга. Он звучал низко, хрипло и так же неоспоримо, как слова Морвен.

— Клан пойдёт за силой. Я только что её доказала. Этот «гость», — я пнула ногой безголовый труп, — пришёл не один. У него были сообщники. Здесь или на материке. Они ждут вестей. Если завтра лордом станет не их человек, а «беззащитная вдова», как вы полагаете, что они сделают?

В зале снова притихли, но теперь в тишине читалось уже не недоумение, а холодный, трезвый страх. Угроза была осязаемой. Куда реальнее, чем абстрактные «традиции».

— Ты хочешь, чтобы мы тебя защищали? — процедил один из молодых воинов, племянник Аластера.

— Я хочу, чтобы вы защищали свой дом, — поправила я. — А я дам вам для этого время. Объявите, что лорд Аргайл пал от руки вероломного гостя, нарушившего законы гостеприимства. Что его жена отомстила, но, убитая горем, удалилась в траур. Власть передаётся её малолетнему сыну. Регентами будут совет старейшин во главе с Аластером… и Морвен.

Я давала им то, чего они хотели — видимость нормальности. Видимость мужской власти. Но вставляла в уравнение свекровь и сохраняла легитимность за своим сыном.

— А ты? — спросила Морвен. Её старые, проницательные глаза смотрели на меня без прежней снисходительности. Теперь в них читалось уважение и… осторожный расчёт.

— Я буду вашей тенью, — сказала я так тихо, что услышали только самые близкие. — Вашим тайным клинком. Пока вы будете готовить остров к обороне, я узнаю, кто послал этого человека. И сделаю так, чтобы они навсегда забыли дорогу к Эрискею.

Я видела сомнение в их глазах. Но видел и проблеск понимания. Женщина-правитель — это чудовищно. Но союз с тихой, беспощадной силой, с духом-мстительницей, со «злой феей» их рода — это уже укладывалось в картину мира. В картину, нарисованную их же сагами.

— И какой ценой? — хрипло спросил Аластер, уже не протестуя, а торгуясь.

— Ценой верности моему сыну. Ценой принятия моих решений, когда я буду их озвучивать. И ценой молчания. Обо всём, что вы видели сегодня.

Я обвела взглядом зал, позволив им на миг увидеть не Ктару, невестку с юга, а ту, кем я была когда-то. Искру нечеловеческой воли в глазах цвета грозового неба.

Они отводили взгляды.

Морвен медленно кивнула. — От имени клана и совета… мы принимаем эти условия. Во имя выживания.

Это была не победа. Это было перемирие, выкованное на наковальне необходимости. Я стала не лордом, а призраком при власти. Невидимым правителем.

Я вытащила клеймор из пола и протянула его Аластеру.
— Похороните моего мужа с его оружием. Как подобает воину.

Я повернулась и пошла прочь, оставляя за спиной гул голосов, начинавших обсуждать новую, странную реальность. Мой путь лежал не в покои лорда,  а в темноту, где мне предстояло спланировать свою первую за многие столетия настоящую войну. Не оборону. Не бегство. А наступление.

На пороге я обернулась, бросив последний приказ на всё ещё застывшую толпу:
— Принесите мне всё, что было на убитом. Каждый клочок. Тело сожгите на утёсе и развейте пепел. Чтобы и тень его не осталась на этой земле.

Я вышла в ночь. Ветер, тот самый, что принёс смерть, теперь обдувал моё горячее лицо. Охота, от которой я бежала пять тысяч лет, только что приняла новый оборот.

Теперь у меня был свой остров. Свои люди. И древняя, как само время, решимость — платить той же монетой. Монетой крови и безмолвной ярости.

Крылья и Вечность

Полет

Ночь.

Она не просто спускается — она ткётся. Нежная, бархатистая, прохладная. Она обволакивает меня, проникает сквозь стены, сквозь камень, сквозь кожу. И там, где она соприкасается с самой сердцевиной моего существа, начинается движение.

Сначала — лёгкий зуд под лопатками, словно прорастают крылья бабочки из кокона. Потом — глубокая, медленная боль, приятная и мучительная одновременно, как распрямление затекших мышц после тысячелетнего сна. Через тонкую ткань моего платья проступают сначала контуры, а затем и сама фактура: чёрная, как смоль в безлунную ночь, кожаная перепонка, пронизанная сетью тёмных, почти невидимых сосудов. Она мягкая, пушистая у основания, но к краям становится жёсткой, заканчиваясь острыми, длинными перьями-стержнями. Они не перья птицы — они скорее напоминают полированный вулканический обсидиан или сталь, закалённую в звёздном огне. Мои ведущие перья.

Я не расправляю их — они расправляют меня. Наполняют каждую клетку ощущением свободы, которой нет равных. Я отрываюсь от холодного каменного пола своей комнаты на Эрискее беззвучно. Окно открыто настежь — я приказала не закрывать его никогда. Стражники внизу, если и видят тень, скользящую из башни лорда, принимают её за огромного филина или орла. Местные зовут меня как-то иначе — не запомнила их грубый щебет. «Козодоем», кажется. Пусть. Сейчас я не Ктара, не вдова Аргейла, не тайный правитель. Сейчас я — летучее создание ночи, и моё царство — бездонный купол над миром.

Взмах — и я взмываю, разрезая холодный, солёный воздух. Ещё один — и крыши хижин, каменная башня, весь островок превращается в тёмное пятно на серебре лунной дорожки. Последнее усилие — и я пронзаю первое, рыхлое облако. Влажная прохлада омывает лицо. Ещё выше.

Здесь, выше облаков, под звёздами, которые за пять тысяч лет почти не изменили свой рисунок, я свободна. Я знаю — ненадолго. Знаю, что скоро придётся снова вплетать крылья в невидимый кокон под кожей, спускаться в каменный мир запахов эля, человеческого пота и интриг. Но сейчас — полёт.

И охота.

Да, охота. Потому что я — Драмкар. И нам, как бы нас ни обожествляли в древних скрижалях, нужна кровь. Мы — не вампиры ваших сказок. Нам нипочём дневной свет, серебро и осиновый кол. Наша жажда — не проклятие, а физиология. Чем больше мы используем первородную силу — чтобы видеть будущее, чтобы лечить, чтобы двигаться быстрее ветра — тем чаще эта жажда пробуждается. Это топливо. Или, скорее, плата. Всё имеет свою цену. Даже для нас.

Я парю, вглядываясь в лунный ландшафт внизу. Лес на материке — тёмное, колышущееся море. Где-то там — олень, волк, буйвол, рысь. Я безумно голодна. Последние дни — напряжение, бой, убийство, постоянная готовность — истощили мои резервы. Я чувствую, как голод сосёт подреберье, заставляет мир вокруг окрашиваться в чуть более резкие, хищные тона. Я слышу шорох мыши в траве за милю, чувствую тёплое дыхание спящего зайца в норе.

Чем больше я использую силу, тем чаще приходится выходить на охоту. И тем ближе тот момент, когда мой бесконечный забег превратится в тупик. Когда я больше не смогу прятать свои нужды, свою природу.

Осталось всего две тысячи лет.

Эта мысль проносится, холодная и ясная, даже среди опьянения полётом. Два тысячелетия — срок по человеческим меркам невообразимый. Для меня — финишная прямая. Последний отрезок договора с самой собой, с судьбой, с теми древними законами, что старше этого мира.

Если Он не найдёт меня за эти две тысячи лет — я свободна по-настоящему. Не на несколько часов полёта, а навсегда. Магические путы, наложенные в эпоху, когда ещё дымились жертвенники Ура, ослабнут. Мне больше не придётся бояться дождя. Не придётся изображать из себя человека, сжиматься, ужиматься, скрывать каждое движение, каждую мысль, каждую вспышку силы.

Две тысячи лет. И я почти у цели.

Мысль сладка, как нектар. Опасна, как яд. Расслабляться нельзя. Именно сейчас, на последних милях, охотник наиболее опасен.

Внезапно, внизу, на опушке леса — движение. Не умом, а всем существом я чувствую мощный, горячий всплеск жизни. Лось. Величественный, с ветвистыми рогами, тёмным силуэтом выходящий на лунную поляну попить из ручья.

Инстинкт древнее разума. Я складываю крылья и падаю вниз, как камень. Ветер свистит в ушах. Земля несётся навстречу с пугающей скоростью. В последний момент, за какие-то футы от верхушек сосен, я расправляюсь. Бесшумно, как тень совы. Мои «перья» не шелестят. Они режут воздух с тихим, едва уловимым шипением.

Лось замирает, почуяв неладное. Он поднимает могучую голову, ноздри раздуваются. Но уже поздно.

Я не нападаю, как зверь. Я прикасаюсь. Приземляюсь ему на круп, обхватываю шею не руками, а самой аурой, силой, которая на мгновение делает воздух вокруг густым, как смола. Он не успевает испустить звук. Мои «стальные» ведущие перья-клыки находят цель у основания черепа — не чтобы убить, а чтобы ввести что-то вроде паралича. И затем — контакт.

Это не укус вампира. Это слияние. На несколько секунд я ощущаю бурлящий поток его жизни: силу мышц, тягу к соли, память о зимних стужах, грубое спокойствие лесного великана. И я беру лишь крошечную часть — чистую, животворящую энергию, эссенцию. Его сердце бьётся чаще, он слабеет, опускается на передние колени, но не умирает. Через час он встанет и побредёт прочь, слабый, но живой. Мы не убиваем без нужды. Мы — не палачи. Мы — садовники, берущие лишь необходимый урожай.

Тепло разливается по моим жилам. Голод отступает, сменяясь приятной, могучей сытостью. Сила, только что потраченная на охоту, возвращается втройне. Я отстраняюсь, взлетаю с его спины легче пуха. Лось тяжело дышит, но уже пытается подняться.

Я снова в небе, наполненная, острая, живая. Звёзды кажутся ближе. Две тысячи лет… Всего две тысячи лет. И, возможно, это не конец, а новое начало. Возможно, я смогу снова летать не тайком, по ночам, а когда захочу. Смогу показать своё истинное лицо не как угрозу, а как… что? Как чудо? Как кошмар?

Неважно. Сейчас есть полёт. Есть ночь, сотканная из свободы и темноты. Емеется сила, бьющая в крыльях, в каждой чёрной чешуйке моей кожи.

Я делаю широкий круг над спящим островом Эрискей. Там, в каменной утробе башни, спит мой сын. Там бродят мысли моих временных «подданных». Там плетутся их маленькие, жалкие на фоне вечности интриги.

Пусть. У них есть их мир. А у меня — есть этот. Высокий, холодный, бескрайний. И два тысячелетия на часах, тикающих в такт биению моего древнего сердца.

Я устремляюсь к самой яркой звезде, чувствуя, как крылья матери, сплетённые из её любви, тоски и надежды тысячелетия назад, несут меня вперёд. К свободе. Или к последней, самой большой битве.

Но пока — просто вперёд.