Вторая жизнь доктора Анны

Красные огни маячков скорой помощи полосовали ночь, словно раны. Я неслась вперед как безумная. Каждый вдох – сирена, надрывающая грудь, каждый выдох – сдавленная мольба, чтобы успеть. Впереди – клубящийся ад: искореженный металл в предсмертных судорогах, липкий черный дым, запах бензина и панического страха, въевшийся в память сильнее любого лекарства. ДТП. И в этой искореженной могиле – дети.

– Стой! Дальше нельзя! – голос, отчаянно пытающийся меня остановить, резанул по барабанным перепонкам. Оранжевый жилет спасателя маячил передо мной, как символ бессилия и бюрократии.

– Там дети! – выплюнула я, срывая его руку, словно паутину. – Я должна их вытащить.

Секунды, пока просачивалась мимо застывших в оцепенении мужчин, растянулись превратившись в вечность. В голове, как на сломанной карусели, проносились обрывки страшных воспоминаний о сыне, которого я должна была спасти. Не о том ты, Аня, думаешь, не о том. Сейчас моя цель – это то, что впереди. Вот спасу детей, а потом уже обо всем подумаю спокойно. Потом. Дома. Одна. А сейчас надо действовать, потому что цена бездействия – детская жизнь. Снова.

Бензин, словно живой, хлестал под ноги, дразняще шипел, будто подталкивая к последней роковой черте. Языки пламени жадно лизали искореженный капот, взбираясь выше к лобовому стеклу, угрожающе потрескивая. Внутри слабый испуганный плач, заглушаемый ревом огня. Они живы… пока еще живы.

Меня рвануло вперед, в эпицентр рукотворного ада. Адреналин – лучший и самый опасный наркотик, выжигающий страх, но притупляющий разум. Я не чувствовала обжигающего жара, только ледяную сталь решимости и отчаянное желание добраться до них, успеть. Снова успеть.

– Стой, дура! Рванет! – крик, уже обжигающий ухо, пропитанный безнадежностью.

– Не успею… – прошептала я одними губами, словно заклинание, хватаясь за искореженную дверь. Металл скрежетал, сопротивлялся. Время таяло, как лед под палящим солнцем. В голове лихорадочно замелькали инструменты, что мне могли пригодиться из машины скорой: лом, гидравлические ножницы… Но времени не было. Просто не было.

Господи, помоги мне…

Рывок. Отчаянный, отчаянный рывок.

Дверь, словно сдавшись, поддалась, с визгом разрывая остатки креплений. Внутри – два заплаканных, испуганных лица, заляпанных кровью и копотью. Мальчик и девочка лет семи и пяти, прижавшиеся друг к другу, как перепуганные зверьки.

– Тихо, мои зайчики, все хорошо, сейчас я вас вытащу отсюда, – стараясь говорить спокойно, ровно, профессионально, хотя внутри обезумевший зверь разрывал грудную клетку, крича от ужаса и бессилия.

Я потянулась к мальчику, чтобы отстегнуть ремень. Пальцы дрожали, но я справилась. Легкий рывок – и он, хныкая, оказался у меня на руках. Передала ребенка подоспевшим спасателям.

– Бегом! Там девочка! – крикнула я, возвращаясь к машине.

Второй ремень отстегнулся сложнее. Испуганная девочка вцепилась в меня, как в спасательный круг.

–Мамочка… – прошептала она, дрожа всем телом.

– Я здесь, я помогу, солнышко, – проговорила я, стараясь не выдать дрожь в голосе. С трудом оторвав ее от сиденья, я крепко прижала девочку к себе, закрывая своим телом от возможного огня. – Бежим! – закричала я, чувствуя, как пламя подбирается все ближе. Передала девочку из рук в руки спасателю и…

Вспышка, ослепившая даже сквозь закрытые веки. Оглушительный грохот, разорвавший и без того истерзанную тишину ночи. Затем всепоглощающая волна жара, словно огненный смерч, испепеляющий кожу, выбивающий дыхание из легких. Я почувствовала, как меня подбрасывает в воздух, словно тряпичную куклу, швыряет куда-то в беспросветную пустоту.

Но это был не просто взрыв.

Вместе с обезумевшим пламенем в мир ворвалось НЕЧТО. Разлом. Искажение пространства, которое отказывался принимать даже мой, повидавший многое разум медика. Словно материя мироздания треснула под напором неведомой силы. Что-то неестественное, пульсирующее, сжирающее все вокруг: свет, звук, саму реальность.

А потом… пустота. Мертвенная, леденящая душу темнота. Но это не смерть. Я чувствовала это нутром. Это нечто другое. Ощущение, словно меня вывернули наизнанку, пропустили через адскую мясорубку, вытянули в бесконечную нить и скомкали обратно в бесформенный комок. Ветер, воющий в ушах, пронзительный крик, застрявший в горле, словно осколок стекла.

Я летела. Падала? Плыла? Сквозь мрак, сквозь хаос, сквозь… что, черт возьми, это вообще такое?

И вдруг резкий оглушительный толчок, словно я с размаху врезалась в невидимую непробиваемую стену.

И… звенящая тишина.

Тишина, которая казалась оглушительной, невыносимой после адской симфонии взрыва. В ушах до сих пор звенело.

Я лежала на земле, щекой ощущая холодную влажную траву у лица. Попыталась открыть глаза. Небо… Оно было другим. Совершенно не таким, как то, что я видела каждый день над родным городом. Слишком яркое, слишком глубокое, слишком… чужое. Неправильное.

Где я? Что, черт возьми, произошло?

Последнее, что помнила, – взрыв, дети, огонь, разъедающий плоть…

И Разлом. Этот чудовищный Разлом, разорвавший реальность, втянув в себя все и вся.

С большим трудом поднявшись на дрожащие непослушные ноги, я огляделась. Лес. Древний, густой, непролазный лес, который раньше видела только в иллюстрированных сказках. Ни дорог, ни машин, ни звука мотора. Никаких признаков цивилизации.

Только я.

И гнетущий, липкий, леденящий кровь страх. Где я?

Но этот вопрос не долго мучил мое сознание. До меня донесся женский крик, наполненный болью и страданием. Словно бы мало со мной случилось сегодня. Я без раздумий рванула на звук.

Рефлекс. Дрессировка длиною в жизнь. Я рванула на звук, словно меня дергали за невидимую нить, вшитую прямо в мозг, минуя сознание. Должна помочь. Должна успеть. Автоматизм, вбитый годами вызовов, пропитавший каждую клетку тела, не давал времени на раздумья, не оставлял шанса на страх. Только действие.

Я выскочила на поляну, прямо к придорожной полосе. "Дорого-богато", – мелькнуло в голове, когда узрела изящную карету. Лакированное дерево, позолоченные вензеля, гербы на дверцах – словно я попала на съемочную площадку для исторического фильма. Но сейчас не до кино. Возле этой передвижной роскоши в муках сжалась женщина. Роды. И очевидно, что первые. Судя по округлившемуся животу, срок уже на последних днях. Двое мужчин, мечущихся вокруг нее, не имели ни малейшего представления, что делать. Один, судя по камзолу и кружевным манжетам, муж, заламывал руки, бормоча что-то бессвязное. Второй – здоровенный детина в ливрее изумрудного цвета, кучер, нервно озирался по сторонам, словно ждал, что кто-то решит за него эту сложную задачу. Чтоб вас, горе-родитель! Куда вы ее повезли рожать, в чисто поле, что ли?

– Что стоите?! – заорала я, не церемонясь. Адреналин от ДТП еще не успел покинуть меня, а здесь новый всплеск, как удар током, хлестал в кровь, вытесняя остатки сознания, выжимая страх, оставляя только четкие команды. – Мужчина, костер. Кучер, вода. Живо! Разводите костер! Большая кастрюля или что у вас там для воды.

Оба замерли, уставившись на меня, наверное, как на сбежавшую из дурдома инопланетянку.

– Я врач! – рявкнула я, теряя последние нити терпения. – Жизнь человека в опасности. Быстро выполнять! Шевелитесь!

Муж, кажется, очнулся первым и, сдавленно вскрикнув, бросился к карете, бормоча что-то невнятное: "Дорогая, потерпи". Кучер, все еще в ступоре, наконец-то почесал затылок пятерней размером с лопату и неуклюже заковылял в сторону повозки.

– Горячую воду! Ищите в вещах чистые простыни, полотенца, все, что может сгодиться на тряпки. Все чистое сюда! И главное – без кружев, они нам не помогут, – командовала я, подбегая к роженице. Ее лицо – маска страданий, искажено болью, волосы спутались и выбились из прически, а одета она была… странно. Словно собралась на бал или в театр, честное слово. Кружева, пышная юбка с кринолином, перчатки до локтей, благо хоть корсет не наперла на беременный живот. Дамочка словно сбежала с костюмированной вечеринки. Это вообще законно – так одеваться беременным? И куда только смотрел муж, таща беременную на такие мероприятия?

– Да как же вы додумались-то… – начала было я фразу, чтобы отчитать несознательных будущих родителей, но сдержалась, вовремя прикусив язык. Не сейчас. Сейчас главное – ребенок. И его мама.

Я опустилась на колени рядом с роженицей, быстро, профессиональным взглядом оценивая ситуацию. Раскрытие приличное, ждать осталось недолго.

– Дышите глубоко, – внушала я, как учили когда-то в институте, потом повторяли на бесконечных курсах повышения квалификации. – На схватке тужьтесь. Не волнуйтесь, я рядом. Я помогу.

Вода, кое-как нагретая кучером над костром в каком-то непонятном котелке, быстро остывала, но другого выхода не было. Хоть что-то. Вещи из сундуков кареты оказались на удивление бесполезными. Горы атласа, шелка, бархата, кружев… Этим даже пыль не вытрешь нормально, не то что роды принять.

Время тянулось медленно, как патока, тягуче и монотонно. Я, привыкшая к сверкающим стерильностью операционным, чувствую себя до жути беспомощной в этом лесу. Ни инструментов, ни медикаментов, ни нормального освещения. Только я, роженица и вопиющая некомпетентность окружения. Но деваться было некуда. И я делала все, что могла, используя знания и опыт, накопленные за годы работы.

Внезапно меня кольнуло странное незнакомое чувство. Я взглянула на свои руки, словно впервые их увидела. Это вроде бы мои руки, но словно и не мои. Кожа упругая и молодая. Да и беглого взгляда на мое тело хватило, чтобы понять, что и тело тоже изменилось. Более похудевшее, и одежда явно на мне висит и излишне свободная. Я что, при попадании в разлом похудела и помолодела? Да ну, бред какой-то. Да быть не может! Это все от усталости, недосыпа и пережитого дикого стресса. Еще и не такое померещится. Разобраться с этим можно будет… потом. Если доживу до этого "потом", конечно. Сейчас главное – спасти малыша.

– Еще немного, – подбадривала я роженицу, стараясь говорить уверенно и спокойно, как можно чаще повторяла ее имя, чтобы женщине было легче. – Головка уже видна. Вот-вот. Тужьтесь, моя хорошая, тужьтесь. Еще чуть-чуть.

Наконец, после долгих, казалось, бесконечных и мучительных минут, раздался громкий пронзительный крик новорожденного. Живой! Здоровый! Слава богу. Самое страшное позади.

Я приняла ребенка торопливо, но аккуратно обтерев его от крови и слизи. Быстрые движения, отточенные до автоматизма. Оценка по шкале Апгар… И тут… замерла, забыв, как дышать.

На нежной коже младенца, словно изморозью на хрупком стекле, мерцали причудливые, завораживающие, странные рисунки. Вязь, незнакомая ни одному врачу на Земле. Узоры, похожие на морозные, переплетались в сложные руны, сияющие слабым внутренним светом.

– Поздравляю, у вас мальчик, – проговорила я, ставя диафрагмальное дыхание, стараясь не выдать обуревающее меня удивление. Что это, черт возьми, такое?

Измученный мужчина, рыдая от счастья, рухнул на колени рядом с женой, целуя ее руки и обнимая.

– Спасибо вам, добрая женщина, – прошептал он, захлебываясь слезами. – Вы спасли жизнь моей Эльзе и нашему сыну! Он – наделенный.

Наделенный? Чем вообще? Болезнью какой? Я таких симптомов не знаю.

– Мой мальчик родился с даром, – с гордостью, граничащей с благоговением, сказал счастливый отец, не замечая моего побледневшего лица и нарастающего замешательства. – Он – маг.

И тут словно небеса разверзлись и оглушительная молния ударила прямо в голову, до меня вдруг дошло. Костюмы. Карета. Странные слова. Заколдованный лес, как сошедший со страниц сказок братьев Гримм.

Я не просто оказалась в другом, неизвестном мне месте. Я попала в другой мир.

Шок схлынул, оставив после себя лишь гудящую пустоту в голове. Словно вынули часть меня, а взамен залили какой-то вязкой, тягучей субстанцией. "Магия? Другой мир? Да это же бред сивой кобылы!" – отчаянно пыталась я уговорить себя, цепляясь за остатки здравого смысла. Но морозные узоры на коже младенца, эти искрящиеся руны, что никак не могли быть плодом моего воспаленного воображения, да и странные изучающие взгляды окружающих красноречиво говорили об обратном. Куда ни глянь, все кричит о том, что это не моя реальность. Я влипла. По самые уши.

Энтони Уинморт, отец новорожденного, оказался на редкость здравомыслящим человеком. Практичный взгляд, немного циничный, но успокаивающий. После короткого, но конструктивного обсуждения он предложил мне поехать с ними в их поместье.

– Мы дадим вам время прийти в себя, Анна, – сказал он. – И дадим кров над головой. А там и решим, что делать дальше.

Отказываться было глупо. Где я, простите, должна ночевать в этом сказочном лесу? Под кустом с говорящими белками?

Поместье Уинмортов оказалось настоящим замком! Ну ладно, ладно, до замка ему еще расти и расти, но все равно внушало трепет. Огромный трехэтажный дом, сложенный из серого, словно бы состаренного камня, с остроконечными башенками, устремленными в небо, и высокими окнами, похожими на бойницы, утопал в зелени ухоженного парка. Ровные лужайки, подстриженные кусты, фонтаны с нимфами… Идиллия, да и только. Внутри – настоящий лабиринт коридоров, просторные залы, увешанные портретами предков (наверняка каждый второй – чародей или волшебник, правда, я не уточняла), и лестницы, скрипящие под ногами, словно недовольные вторжением чужака. Каждая половица здоровалась со мной скрипом: "Эй! Ты кто такая?" Хотя, может, это мое разыгравшееся воображение.

Жизнь в доме текла своим чередом, подчиняясь строгим вековым правилам и устоям. Подъем, завтрак в огромной столовой, где каждый член семьи занимал свое строго определенное место, дневные прогулки по парку и обязательный вечерний чай у камина. Все чинно, благородно и… жутко скучно. Я, привыкшая к бешеному ритму московской скорой, к крикам, сиренам, крови и поту, чувствовала себя словно бабочка, пришпиленная булавкой к бархатной подушке. Я – птица в золотой клетке.

Уинморты оказались на удивление гостеприимными людьми. Эльза, славная женщина с добрыми глазами и улыбкой, согревающей душу, осыпала меня благодарностями, буквально не давая мне проходу.

– Вы спасли нас, Анна! Если бы не вы… – повторяла она словно мантру. Энтони же, хоть и был более сдержанным, внимательно наблюдал за мной, словно пытался разгадать сложнейшую головоломку, вычитая ответы по выражению моего лица.

За ужином, после нескольких дней молчаливого сосуществования, дней, полных вопросов без ответов, я решилась. Хватит ходить вокруг да около, пора внести ясность.

– Мне нужно вам кое-что рассказать, – начала я, ощущая, как в горле пересохло, а ладони покрылись липким потом. Эльза и Энтони внимательно смотрели на меня, предчувствуя неладное. – Я… не из этого мира.

В столовой повисла тишина, в которой даже тиканье напольных часов казалось оглушительным. Эльза удивленно вскинула тонкие брови, а Энтони, казалось, даже не удивился. Выглядел он так, словно ждал этих слов уже давно.

– Я… врач, – продолжила я, с трудом подбирая слова. – Работала на скорой помощи в Москве. Это… большой город в другом мире, на планете Земля. У нас нет магии, но есть наука, медицина… в общем, все совсем по-другому.

Эльза открыла рот от изумления, а Энтони задумчиво погладил гладко выбритый подбородок. Если честно, я полагала, что они и сами об этом должны были догадаться. Я про то, что я из другого мира, а не конкретно про то, что я из Москвы. Просто одета я не так, говорю не так, да и знания у меня не соответствуют знаниям женщин этого мира. В общем, я вся не соответствовала этому миру, но все тактично молчали и мило улыбались.

– Я слышал о таких, – наконец произнес Энтони, нарушив тишину. – Попаданцы. Но обычно они заканчивают плохо. Их считают сумасшедшими, используют в своих целях… в общем, ничего хорошего. Знания о другом мире здесь не ценятся. Здесь правят только те, у кого есть сила… или власть.

– Значит, не стоит никому рассказывать о том, кто я такая, – грустно кивнула в ответ на слова главы семейства.

– Да, лучше держать это в тайне, – согласился со мной Энтони.

– Но, милая, как же тебе дальше быть? – Эльза с сочувствием посмотрела на меня. – В том мире у тебя осталась семья? Дети? – она, как молодая мама, сразу же подумала о том, каково мне лишиться самого родного и дорогого, что есть у женщины.

– В том мире меня ничего не держало, – произнесла я, пытаясь проглотить ком, который вдруг появился в горле и не давал нормально дышать. У меня не получилось справиться с эмоциями, и меня прорвало: – Я… я была почти одна, – прошептала я, внезапно ощутив нестерпимую боль в груди. Забытую, загнанную в самый дальний угол души. – У меня была семья… муж, сын… Они погибли в автокатастрофе несколько лет назад. С тех пор я… ушла в работу с головой. Там, в скорой, среди крови и боли, было проще не думать. Не чувствовать… Но теперь… теперь я чувствую все снова. С такой силой…

– Поэтому, – продолжил Энтони, глядя мне прямо в глаза пронзительно и внимательно, – я настоятельно советую вам никому не рассказывать о том, кто вы такая. Это опасно. Притворитесь… обычной девушкой, потерявшей память. Скажите, что вас нашли в лесу. Это будет проще. И безопаснее.

Я кивнула, понимая, что он прав. Говорить правду в этом мире – верный способ нажить себе кучу проблем. Ложь – это лучшая защита.

Эльза, оправившись от шока и моей внезапной исповеди, вдруг оживилась.

– Анна, дорогая! – воскликнула она. – У меня есть к вам просто замечательное предложение! Станьте няней для нашего малыша Мэтью. Или… гувернанткой. Вы такая добрая, такая заботливая… Я уверена, вы прекрасно поладите с ним. Да и нам помощь не помешает.

Я с благодарностью посмотрела на Эльзу. Предложение было заманчивым, очень заманчивым. Теплый кров, еда, стабильный доход… Что еще нужно для того, чтобы просто пережить этот непростой период? Но я не могла злоупотреблять их добротой. Я не хотела быть обузой, приживалкой.

– Эльза, я очень ценю вашу щедрость, – ответила я мягко, – и вашу доброту, но я, к сожалению, не могу согласиться. Я бесконечно благодарна вам за помощь, за этот прием и за то, что вы готовы предложить, но я не хочу злоупотреблять вашей благодарностью. Мне нужно начинать свою жизнь. Самой. С нуля.

Я видела, как в глазах Эльзы плещется разочарование, но я была непреклонна в своем решении. Я должна найти свой путь в этом странном новом мире.

Дни в поместье Уинмортов текли, как патока по ложке – густо, сладко и до оскомины однообразно. Я довольно быстро влилась в роль феи-крестной для юной мамочки Эльзы, с головой погрузившись в заботы о наследнике дома Уинмортов. Научила Эльзу пеленать туго, как космонавта перед полетом (шутка, конечно, просто как учили меня еще в роддоме -дцать лет назад), объяснила, как правильно прикладывать к груди, чтобы ребенок не сосал воздух, а получал питательное молочко, и как делать легкий массаж животика после кормления, чтобы эта маленькая колбаска не мучилась от газиков. Эльза, счастливая до визга и безмерно благодарная, впитывала мои знания как губка, попавшая в воду. Смотреть на них было радостно и мучительно одновременно. Каждый раз, глядя на Эльзу, умиленно склонившуюся над сынишкой, я видела перед глазами лицо своего Антона… Его звонкий, как колокольчик, смех, его непослушные вихры соломенного цвета на голове, его маленькие, но сильные ручки, крепко обнимающие меня за шею… И сердце, словно старый граммофон, заедало на одной и той же ноте тоски, готовое вот-вот разлететься на тысячу осколков.

Глава семейства, как и полагалось, занимался делами поместья и потому часто пропадал в столице. Эльза не расстраивалась, она, мне кажется, с головой ушла в материнство и потому даже не замечала его отсутствия. В те же дни, когда он бывал в поместье, мы часто собирались у камина, и Энтони задавал мне вопросы о моем мире. Ему было интересно слушать о моем потерянном мире, путаные рассказы о московской скорой, о пробках размером с галактику, о сложных случаях, когда грань между жизнью и смертью была тоньше волоса…

И смотрел он на меня при этом каким-то странным оценивающим взглядом, словно пытался понять, насколько безнадежен мой случай и не пора ли меня сдать в ближайший дурдом. Ну или как он тут называется? Лечебница для душевнобольных?

Эльза же воспринимала мои рассказы как сказку на ночь. В ее глазах плескались восторг и неподдельный интерес.

И вот однажды вечером Энтони вызвал меня в свой кабинет. В его обиталище всегда пахло старой кожей, дорогим табаком и властью. На столе под тяжелой бронзовой лампой с зеленым абажуром лежала аккуратная стопка документов.

– Я сделал для вас документы, Анна, – произнес он, протягивая мне эту пачку. – Теперь вы Анна Блэквуд. Сирота. Потеряла память, как бабушка очки. Была найдена в лесу, словно гриб после дождя. Все, как мы и договаривались, – произнес мужчина полушутя.

Я взяла документы в руки, чувствуя легкую, но ощутимую дрожь. Новая жизнь. Новые имя и фамилия. Новая ложь, словно дорогой парфюм, призванная скрыть старые запахи.

– Если вы хотите, – продолжал Энтони тоном, будто предлагал мне чашечку чая, – теперь можете смело искать себе место в этом мире. Никто не будет задавать лишних вопросов. Никто не сунет свой нос не в свое дело.

Я благодарно кивнула, чувствуя, как ком подступает к горлу. Не знаю почему, но он не давал мне дышать, когда вроде бы не было причин для расстройства.

– Спасибо, Энтони, – прошептала я одними губами. – Я не знаю, чем я могу отплатить вам за вашу помощь.

– Просто будьте счастливы, Анна, – ответил он с легкой, едва заметной улыбкой. – Это будет лучшей наградой для меня. И самым большим одолжением. Вы сделали для нас больше, чем кто бы то ни был.

Выйдя из кабинета, я долго стояла в коридоре, вглядываясь в потемневшее от старости зеркало и прижимая новенькие документы к груди. Что дальше? Куда податься? Чем я, собственно, хочу заниматься? В голове вакуум, словно кто-то выкачал оттуда весь воздух. Вернее, если честно, я прекрасно знаю, чего хочу. Хочу помогать людям. Хочу лечить. Хочу быть врачом. Но… хотеть не вредно, как говорила моя бабушка.

Вспомнился недавний разговор с Эльзой. Мы сидели в саду, наслаждаясь непродолжительным перемирием с местными комарами, пока малыш Мэтью мирно посапывал в своей коляске, укрытый кружевным балдахином. Я показывала Эльзе, как делать легкий массаж, чтобы у малыша правильно развивались мышцы и кости. В качестве подопытного выступала тряпичная кукла.

– У вас очень умелые руки, Анна, – заметила тогда Эльза, мечтательно закатывая глаза. – Вам бы повитухой быть.

– Я врач, Эльза, – ответила я, невольно выпрямляясь, словно глотая аршин. – Я лечила людей. Это мое призвание. Это то, что у меня получается лучше всего, – я понимала, что повитуха в этом мире тоже врач, но отчего-то это сравнение меня задело, больно царапнув где-то внутри.

Эльза удивленно вскинула брови, будто я призналась, что выращиваю в подвале инопланетных кузнечиков.

– Врач? – переспросила она, словно сомневаясь, что правильно расслышала. – Но… женщины в нашем мире НЕ могут быть врачами. Это не женская профессия. Это… немыслимо. Женщина может быть… женой, матерью. Ну, или там… служанкой, в конце концов. Но не врачом. Это мужское дело. Суровое бремя. И вам оно не по плечу. По крайней мере, здесь, у нас.

Ее слова врезались в память болезненной занозой, словно кто-то плюнул в лицо. В их чопорном патриархальном мире женщине отводилась роль: "принеси, подай, молчи в тряпочку и иди откуда пришла". Нет большего унижения, чем это осознание. В моей прошлой жизни женщины были и президентами, и космонавтами, и хирургами, а здесь… "Знай свое место, женщина!"

Я тогда постаралась промолчать, делая вид, что просто не расслышала слова Эльзы, но я их запомнила. И вот сейчас, шатаясь в темном коридоре с жалкими бумажками в руках, я чувствовала, как хрупкое зерно надежды, едва проклюнувшееся в моей душе, безжалостно топчут сапогами реальности.

И вот после тех памятных событий, после которых прошло несколько дней, произошло то, что перевернуло мой мир с ног на голову. Это произошло совершенно случайно, как и все важные события в моей жизни. Я вышла в сад, чтобы не сойти с ума от тоски и немного проветрить голову, забитую мрачными мыслями, и вдруг заметила мальчишку, спешащего по дорожке, ведущей к хозяйственному корпусу. Он был худеньким, одетым в залатанную, кое-как сшитую одежду и нес в руках огромную, неподъемную на вид корзину, наполненную овощами и чем-то еще, укрытым сверху грубой мешковиной. На его юном лице застыла гримаса сосредоточенности, словно он решал сложнейшую математическую задачу.

– Кто этот мальчик? – я остановила пробегающую мимо горничную.

– Этот-то? – и девушка хмуро бросила взгляд на мальчика, а затем перевела удивленный взгляд на меня. Я утвердительно кивнула. – Сын кучера Жака, что погиб на войне. Его зовут Антонио, он каждую неделю приходит в поместье Уинмортов, забирает пожертвования – еду, одежду, бинты и все, чем они могут помочь военному госпиталю, что располагается неподалеку, в старом поместье, – объяснила мне девушка. – Когда его отца раненым привезли в тот госпиталь, он ушел туда ухаживать за ним, да так и остался, – добавила горничная, безразлично пожимая плечами.

От Эльзы я знала, что одно из поместий, принадлежащих когда-то знатному роду, было переоборудовано под временный военный госпиталь, куда свозили раненых солдат с фронта. В королевстве шла война за территории, кажется. Эльза как-то обмолвилась, что "наши доблестные воины сражаются за мирное небо над нашими головами". Об этом я знала. Но никогда не думала, что увижу… это.

Я замерла как громом пораженная. Кровь отлила от лица, колени предательски задрожали. Я не в силах была отвести взгляда от этого мальчишки. Он… Он был точной копией моего Антона. Те же светлые непослушные волосы, чуть тронутые солнцем. Те же огромные, распахнутые миру голубые глаза-озера. Те же ямочки на щеках, появляющиеся, когда он улыбался или хмурился, пытаясь поднять непосильную ношу… Удар под дых, словно меня сбросили с высокой скалы.

Он прошел мимо меня, не заметив. Будто бы призрак. Сквозь меня. И я словно безумная бросилась за ним, едва не споткнувшись о корень старого дуба.

– Мальчик! – завопила я, задыхаясь и срывая голос. – Подожди! Постой!

Иллюстрации к книге

На следующее утро, едва жалкие лучи рассвета просочились сквозь непомерно плотные шторы, я уже металась по дому, как электровеник, забытый в розетке. После вчерашней встречи с мальчиком, который был словно Антон, вылепленный из другого куска реальности, сон сбежал от меня, оставив лишь ворох беспокойных мыслей и навязчивое желание обследоваться у психиатра. В голове пульсировала одна мысль, словно заевшая пластинка: "Госпиталь. Я должна быть там". Неважно, в каком качестве. Пусть буду сиделкой, разносящей суп по палатам, уборщицей, натирающей полы до блеска, или даже живым экспонатом в музее медицинских курьезов. Лишь бы быть рядом с этим ребенком, лишь бы хоть издали увидеть его еще раз. Главное, чтобы моя медицинская квалификация не вызывала подозрения, а то вместо больницы я рискую угодить в заведение с мягкими стенами и диетическим питанием.

За завтраком, как обычно, собралась наша веселая компания из трех человек и одной недокормленной канарейки. Энтони, как истинный лорд, прятался за газетой, поглаживая фарфоровую чашку с кофе, словно это был фамильный бриллиант. Эльза с видом оскорбленной невинности задумчиво ковыряла ложкой в овсяной каше, глядя на нее так, будто та лично оскорбила ее высокое происхождение. А я… Я пыталась собрать остатки самообладания в кулак и выложить им то, что бурлило в моей голове, словно химический реактор.

– Я решила, – выпалила я, прервав затянувшееся молчание, густое как кисель.

Оба словно по команде оторвались от своих занятий и посмотрели на меня с любопытством, как на говорящую собаку.

– Что решила? – сдержанно поинтересовался Энтони, откладывая газету на стол.

– Я хочу устроиться… в госпиталь, – ответила я, стараясь говорить как можно увереннее, хотя внутри все дрожало.

Эльза, кажется, всерьез подавилась кашей. По крайней мере, ее лицо внезапно приобрело оттенок переспелой свеклы.

– В госпиталь?! – сдавленно воскликнула она, едва откашлявшись. – Но… зачем? Там же… грязно, страшно и… заразно. Там кровь и раненые.

Я глубоко вздохнула, представляя, как начну сейчас объяснять про призвание, долг и прочие высокопарные материи.

– Я хочу помогать, – просто сказала я, опуская глаза. – Я занималась этим в моем мире, так что кровь, грязь и человеческие страдания меня не удивят. И мне кажется, что там я могу быть полезной.

Эльза непонимающе покачала головой, словно пытаясь решить сложную математическую задачу.

– Но, Анна, ты же… ты же нужна здесь, – взмолилась она. – Мэтью такой маленький, ему нужен уход, забота… Мне нужны твои советы, твоя… поддержка, в конце концов.

– Эльза, я уеду не на край света, – мягко перебила я ее. – Госпиталь находится в соседнем поместье. Мы практически соседи. Я смогу навещать вас почти каждый день. И ты уже многому научилась. Честно слово. Ты отличная мать, ты просто недооцениваешь себя. Ты справишься, я уверена.

Энтони молча наблюдал за нашей женской драмой, приподняв бровь в немом вопросе.

– И кем же вы собираетесь там работать, Анна? – спросил он, иронично прищурившись. – Медсестрой? Боюсь, что без наличия диплома, подтверждающего вашу любовь к бандажам и клизмам, вас туда просто не возьмут.

Я сглотнула, собираясь с силами, как перед прыжком в ледяную воду.

– Пусть буду… сиделкой, сестрой милосердия, – произнесла я, стараясь придать своему голосу непреклонной уверенности. – Я хорошо умею ухаживать за больными. Уверяю вас, у меня есть опыт.

Энтони некоторое время молчал, словно обдумывая мои слова. Делал он это искренне или просто тянул время, я так и не поняла. Затем вздохнул с видом человека, которому только что сообщили о повышении налогов, и произнес:

– Ладно. Я могу дать вам рекомендательное письмо. Скажу, что вы служили у нас… экономкой, например. Умеете вести хозяйство, исполнительны, трудолюбивы… В общем, идеальная кандидатура для работы в госпитале. Подойдет?

Я благодарно кивнула, чувствуя, как от сердца откатился камень размером с булыжник.

– Спасибо, Энтони. Это очень поможет, – я с благодарностью посмотрела на мужчину.

– Но, Анна, – продолжил Энтони, серьезно глядя на меня поверх очков, – я должен вас предупредить. Держите язык за зубами обо всем, что касается вашей… прошлой жизни. Вообще обо всем. Никаких историй о метро, смартфонах и прочих чудесах техники. Помните, вы сирота с потерей памяти. А люди с потерей памяти мало что помнят. И уж тем более никаких рассказов о том, что вы врач. Это может вызвать ненужные вопросы и ненужное внимание. Понятно?

Я послушно кивнула, чувствуя себя шпионом, получившим секретное задание.

– Я понимаю. Я буду молчать, как воды в рот набрала, – и я провела рукой около плотно сжатых губ, намекая на молнию, но потом вовремя спохватилась и убрала руки от лица.

Энтони вздохнул и посмотрел в потолок, видимо, намекая, что я неисправима. Но было видно, что на его лице появилось некое облегчение, словно с меня только что сняли смертный приговор. Я думаю, что, несмотря на всю ту благодарность, что он испытывал по отношению ко мне, все же я тяготила его своим присутствием в этом доме.

– Вот и отлично. Сейчас я напишу вам рекомендательное письмо. А вы пока собирайте вещи, прощайтесь с Эльзой и готовьтесь к новой жизни.

Он поднялся из-за стола и, слегка шаркая ногами, направился в свой кабинет, где его уже ждали чернила, перо и гора неразрешенных вопросов с поместьем. Эльза же смотрела на меня заплаканными глазами, словно я лично отравила ее любимого хомячка.

– Я буду скучать, Анна, – прошептала она всхлипывая. – Кто теперь будет учить меня всяким хитростям? Кто будет хвалить меня, что я хорошая мама? Кто будет говорить мне, что я красивая, даже когда я выгляжу как выжатый лимон?

– Не грусти, Эльза, – обняла я ее, стараясь не расплакаться самой. – Я же буду приезжать. К тому же… насчет красивой… да ты всегда прекрасна, даже когда споришь со мной, как опытный адвокат, – попыталась я отшутиться и заставить девушку улыбнуться. Мне тоже было грустно с ней прощаться.

Эльза слегка улыбнулась сквозь слезы, словно сквозь тучи пробился луч солнца.

– Пойдем, – резко сказала она, отстранившись от меня и вытирая слезы тыльной стороной ладони. – Нужно подобрать тебе что-нибудь… подходящее. Ты же не можешь явиться в госпиталь без сменных платьев, белья и вообще без личных вещей.

И она, словно ураган, потащила меня в свою гардеробную, где платья висели рядами, словно гвардейцы на параде. Кружева, шелка, бархат, атлас… чего там только не было. А я, глядя на это великолепие, думала лишь об одном: нужно как можно скорее попасть в госпиталь. И увидеть мальчика, похожего на моего Антона. И пусть я параноик и мне пора показаться врачу, я просто обязана убедиться, что с ним все в порядке.

Эльза принялась ревностно опустошать свой гардероб, словно готовила его к внеплановой эмиграции. Платья, словно вспорхнувшие перепуганные пташки, с шуршанием летели на кровать, образуя пеструю гору из каскадов кружев, шелка и атласа. Я же с упорством бульдозера отбраковывала все чрезмерно роскошные экземпляры. Все эти бархатные туалеты с кринолинами, конечно, достойны восхищения, но в больнице я бы в них чувствовала себя как новогодняя елка в морге. В конце концов, я иду туда не на бал дебютанток, а людям помогать, и мое появление не должно вызывать приступов зависти у больных.

– Анна, ну что ты упрямишься? – капризно надулась Эльза, отбрасывая в сторону простенькое платье из темно-синей шерсти, невыразительное, как унылая мелодия на похоронах. – Тебе нужно что-нибудь поярче. Чтобы поднимать настроение больным. Ты же будешь как лучик солнца в этом месте боли и тоски.

– Эльза, дорогая, я не клоун, чтобы развлекать публику, – мягко возразила я, стараясь сохранить дружелюбный тон. – Я иду ухаживать за больными, помогать им, а не устраивать цирковое представление. Да и слишком яркие цвета, знаешь ли, могут раздражать. Представь себе человека с мигренью, на которого внезапно вываливается ведро апельсинов, – и я показываю на ярко-оранжевое веселенькое платье, которое настоятельно рекомендовала мне примерить Эльза.

В итоге после долгих и мучительных дебатов мы с горем пополам пришли к компромиссу. В мой скромный саквояж отправились несколько однотонных платьев из плотного хлопка приглушенных цветов: серый, как осеннее небо в сезон дождей, бежевый, как невкусная, но полезная овсянка, и темно-зеленый, напоминающий застоявшуюся воду в пруду. Идеальный набор для скромной незаметной сиделки либо экономки, не привлекающий лишнего внимания и не вызывающий подозрений о том, что она сбежала из будущего.

Пока я запихивала вещи в старенький саквояж, который где-то раскопала Эльза, так как от дорогущего кожаного с гербовым вставками я отказалась, в комнату постучал Энтони.

– Анна, я тут подумал и решил, что отвезу тебя до госпиталя сам, – произнес он с видом человека, принявшего важное государственное решение. – Во-первых, так будет быстрее, во-вторых, я заодно переговорю с главным врачом, доктором Армстронгом. Мы с ним давние друзья и партнеры по игре в бридж, так что, думаю, смогу упростить тебе трудоустройство.

Я искренне обрадовалась. Рекомендательное письмо – это, конечно, хорошо, но личное знакомство – это совсем другой уровень. Теперь мои шансы устроиться на работу в больницу, существенно выросли. "Главное – не сболтнуть лишнего, – напомнила я себе. – И держать язык за зубами".

Эльза с опухшим от слез лицом и трагическим выражением в глазах стояла в дверях, держа в руках кружевной платок, словно Офелия, оплакивающая Гамлета.

– Береги себя, Анна, – прошептала она, обнимая меня на прощание так, словно я отправляюсь не в соседнее поместье, а на войну. – И приезжай почаще. Мне будет ужасно тебя не хватать.

Я обняла ее в ответ.

– Обязательно приеду, как только появится свободная минутка. И ты тоже приезжай в гости, не сиди тут одна. Попьем чай с пирожными, посплетничаем о соседях, обсудим последние модные тенденции … ну, насколько это возможно в этих обстоятельствах.

Мы вышли из дома. Энтони, проявляя присущую ему галантность, помог мне забраться в карету, бросил прощальный взгляд на Эльзу, которая махала нам платком, словно провожала в последний путь, и мы тронулись.

Дорога до госпиталя заняла около получаса. Поместье, где располагался госпиталь, оказалось поистине огромным. Когда мы подъехали к главному зданию, я невольно ахнула, с трудом сдержав нецензурное выражение, которое так и рвалось наружу. Это был не просто госпиталь, а настоящий старинный особняк, больше напоминающий старинное аббатство, правда, после зомби-апокалипсиса, потому как вокруг него бродили, еле передвигая ногами, пациенты. Высокие стрельчатые окна, увитые плющом стены, массивная деревянная дверь с бронзовым молотком в виде грифона – все это создавало атмосферу загадочности и величия, от которой по спине пробегали мурашки.

– Внушительно, не правда ли? – сказал Энтони, заметив мое ошеломленное выражение лица. – Когда-то здесь жила одна из самых влиятельных семей в округе, но со временем поместье пришло в упадок. Сейчас здесь располагается госпиталь благодаря стараниям доктора Армстронга. Он вложил в него все свои сбережения и превратил это мрачное место в островок надежды для нуждающихся.

Сердце забилось чуть быстрее, а ладони предательски вспотели. Все происходящее казалось каким-то сюрреалистическим сном. Я, врач двадцать первого века, попала в прошлое и пытаюсь устроиться на работу в больницу. "Ну, Анна, соберись! Ты же врач, а не кисейная барышня из романов Джейн Остин, – мысленно отчитала я себя. – И хватит сравнивать все с сериалами. Пора уже вернуться в реальность… ну, насколько это возможно в этой нереальной ситуации."

Но в то же время… внутри меня росло какое-то странное предчувствие. Предчувствие, смешанное со страхом, надеждой и отчаянной решимостью. Страхом быть разоблаченной как самозванка, надеждой увидеть мальчика, похожего на моего Антона, и решимостью во что бы то ни стало быть с ним рядом.

Пока Энтони с грохотом стучал бронзовым молотком в массивную дверь, я старалась успокоить нервы и привести свои мысли в порядок. Дышала глубоко и медленно, стараясь представить себя не в этом сюрреалистическом месте, а на пляже с лазурной водой и теплым песком. Молилась всем известным и неизвестным богам, чтобы у меня все получилось. Получилось убедить доктора Армстронга в своей компетентности, получилось увидеть мальчика, получилось… не сойти с ума от всего этого безумия.

Дверь со скрипом отворилась, и на пороге появился высокий худощавый мужчина в белоснежном халате безукоризненного кроя и старомодном пенсне на носу. Он выглядел так, словно сошел со страниц учебника по истории медицины. Это, должно быть, и был доктор Армстронг.

"Ну что ж, Анна, пришло время показать, на что ты способна, – мысленно приободрила я саму себя. – Сейчас начнется самое интересное… и захватывающее собеседование в моей жизни".

Доктор Армстронг, смерив нас взглядом поверх пенсне, похожим на взгляд профессора, оценивающего работу нерадивого студента, произнес ровным, немного отстраненным голосом:

– Энтони, старина, рад видеть тебя в добром здравии. Какими судьбами занесло тебя в нашу обитель?

– Приехал с прошением, Арчибальд, – ответил Энтони с дружеской улыбкой. – Позволь представить тебе Анну Блэквуд. Это… гм… моя протеже. Она ищет работу и, насколько я знаю, здесь требуются люди.

Доктор Армстронг внимательно оглядел меня с головы до пят. Его взгляд был пронизывающим, словно рентген, или скорее как у мясника, выбирающего лучший кусок мяса. Я старалась сохранять невозмутимое выражение лица, хотя внутри меня бушевал ураган. "Только бы не ляпнуть чего-нибудь не того", – молилась я про себя.

– Мисс Блэквуд, – произнес он после паузы, – любопытно… И что же вы умеете делать? Кроме того, что умеете очаровывать моих друзей, конечно.

– Я… имею опыт ведения хозяйства, организации быта, – начала я, старательно избегая прямого взгляда в его глаза цвета зимнего льда. И мысленно добавила: "И еще у меня диплом врача, но об этом лучше пока умолчать. А то еще заподозрят меня в шпионаже или, чего доброго, в увлечении феминистскими идеями". – Я могла бы заниматься закупками, следить за порядком, быть экономкой или… кастеляншей.

Лицо доктора Армстронга слегка скривилось в подобии улыбки. Мне почему-то вспомнилась чеширский кот.

– Боюсь, мисс Блэквуд, должность экономки и кастелянши у нас занята. Весьма компетентными дамами, надо сказать. Они держат все в ежовых рукавицах, я бы даже сказал, в стальных. Но… у нас постоянно требуются сестры милосердия. Работа нелегкая, требует сострадания и преданности делу. Готовы ли вы к такому?

В тот момент, когда доктор Армстронг сказал, что должности экономки и кастелянши заняты, у меня внутри все опустилось, и я почувствовала, как по венам разлилась горечь. Но в момент, когда мне предложили должность сестры милосердия, по-нашему – медсестры, я готова была подпрыгнуть и броситься на шею мужчине, расцеловав его в обе щеки.

– Да, доктор Армстронг, – ответила я, стараясь придать своему голосу твердость и уверенность. – Я готова. Я хочу помогать людям, – у меня даже голос дрогнул, хотя я старалась взять себя в руки.

– Прекрасно, – сказал доктор Армстронг, и в его глазах мелькнул какой-то странный огонек. Что-то вроде… триумфа? Или, может быть, это просто игра света от его монокля. – В таком случае, мисс Блэквуд, добро пожаловать в госпиталь Святого Луки. Или, как некоторые его называют, "Обитель потерянных надежд".

– И почему же это место так называют? – пока мы говорили и выясняли наличие должностей, мы уже прошли внутрь особняка и разговаривали в холле, в котором снова туда-сюда работницы госпиталя.

– В этот госпиталь отправляют только самых тяжелораненых и тех, кого, скорее всего, спасти не удастся, – грустно кивнул мужчина.

– Надеюсь, я смогу помогать нуждающимся, – сказала я дежурную фразу, а у самой все внутри танцевало от радости, а губы так и стремились растянуться в радостной улыбке. Думаю, она бы пришлась не к месту, в связи с чем я опустила голову вниз. Это выглядело как жест смирения и скромности, и доктор Армстронг смотрел на меня с каким-то… интересом? Его взгляд был слишком пристальным, слишком изучающим. Меня это насторожило. Впрочем, его интерес не вызывал во мне ничего, кроме чувства легкой брезгливости. Он, безусловно, был привлекательным мужчиной в своей старомодной манере, но что-то в нем отталкивало. Какая-то надменность, холодность… Или, может быть, это просто мое субъективное мнение.

Энтони, заметив неловкость момента, поспешил вмешаться:

– Ну что же, Арчибальд, рад, что все уладилось. Мне пора возвращаться. Проводишь меня до кареты? А то боюсь заблудиться в этом лабиринте коридоров.

Доктор Армстронг кивком велел одному из санитаров проводить меня внутрь, а сам ушел с Энтони. У дверей я обернулась и поймала взгляд Энтони, он был таким теплым и поддерживающим, что я невольно улыбнулась.

"Удачи тебе", – прошептал он одними губами, а я кивнула в ответ.

Меня отвели в небольшую комнату, которая, судя по запаху антисептика, хлорки и еще чего-то неопределенно медицинского, служила складом медикаментов и по совместительству местом для неспешного распития чая санитарами. Там меня представили старшей сестре – высокой властной женщине с суровым лицом и цепким взглядом, способным просверлить дыру в стальном листе.

– Это Анна Блэквуд, – объявила старшая сестра, окинув меня оценивающим взглядом. – Она будет помогать нам. Покажите ей ее обязанности и будьте к ней снисходительны. Она новичок, – и тут же обратилась ко мне: – Хотя, с другой стороны, поблажек не ждите. Работать придется много и усердно.

Затем меня представили остальным сестрам милосердия. Они встретили меня настороженно, с нескрываемым любопытством. Я чувствовала себя как зверь в зоопарке, выставленным на всеобщее обозрение. Все взгляды были прикованы ко мне, изучали, взвешивали. Мне было не по себе, но я старалась улыбаться и держаться приветливо.

– Очень приятно познакомиться, – сказала я, стараясь придать своему голосу непринужденность. – Надеюсь, мы с вами подружимся.

В ответ я получила лишь несколько кивков и сдержанных улыбок. Казалось, они не слишком рады пополнению.

После знакомства меня отвели в мою комнату. Она находилась в самом конце коридора, на одном из верхних этажей. Похоже, чем ниже твое социальное положение, тем выше тебе приходится подниматься по лестнице. Когда-то, до того как особняк стал госпиталем, здесь жили слуги. Комната скорее напоминала чулан, чем жилое помещение. Она была крошечной, квадратных метров пять от силы, с маленьким мутным окошком, выходящим во двор. Сквозь него пробивался слабый луч света, едва рассеивающий царивший полумрак. Мебели было немного: узкая скрипучая кровать, больше напоминающая гроб на ножках, тумбочка с отбитым углом и старый шкаф, дверцы которого держались на честном слове. В углу стоял эмалированный тазик с надтреснутым краем. Видимо, для умывания. "Все удобства во дворе, как говорится", – с кислой усмешкой подумала я. Но, несмотря на скромную обстановку, комната казалась мне вполне… терпимой. По крайней мере, здесь было где приклонить голову.

– Здесь вы будете жить, – сказала санитарка, которая меня привела и по совместительству исполняющая обязанности ходячей энциклопедии больницы. – Ваша соседка по комнате мисс Эмили – очень милая девушка. Надеюсь, вы подружитесь. Она тут всех обаяла своей наивностью и добротой.

– Благодарю, – ответила я, стараясь не показывать своего разочарования от комнаты, где предстояло проживать.

Позже вечером, когда я копалась в своем саквояже, пытаясь создать подобие уюта в этом унылом помещении, в комнату вошла моя соседка. Это была молоденькая девушка лет двадцати с большими голубыми глазами, обрамленными темными ресницами, и лучезарной улыбкой. Она излучала столько позитивной энергии, что, казалось, могла осветить всю комнату.

– Здравствуйте, – сказала она звонким голосом. – Я Эмили. Рада с вами познакомиться.

– И я рада, – ответила я, улыбаясь в ответ. – Я Анна. Надеюсь, мы с вами подружимся. И вместе будем бороться с тяготами больничной жизни.

– Обязательно подружимся! – воскликнула Эмили. – Здесь очень одиноко, когда нет друзей. А у меня почти никого тут нет, кроме больных.

Я почувствовала, как внутри меня разливается тепло. Кажется, у меня появилась еще одна подруга в этом новом мире. Возможно, все не так уж и плохо.

Но все оказалось даже хуже, чем я могла предположить. Эмили была словно говорящий фонтан, откуда хлестали истории одна мрачнее другой. Стоило нам только немного обжиться в комнате размером с собачью будку, как ее словно прорвало. Она тараторила о госпитале, пациентах, сестрах, докторе Армстронге… И чем больше она выкладывала, тем сильнее сгущался мрак. "Да уж, бесплатный сыр бывает только в мышеловке, а я, кажется, угодила прямо в капкан", – саркастично подумала я.

– Знаешь, Анна, – зашептала Эмили, свесившись с края своей кровати и болтая ножками, – доктор Армстронг не совсем… такой, каким кажется.

– В каком смысле? – насторожилась я. "Уж не маньяк ли он, часом?" – пронеслось в голове. Я бы не удивилась.

– Ну, он же тебе понравился, да? Такой представительный, учтивый… прямо джентльмен, – и девушка сделала какое-то мечтательно-одухотворенное лицо, видимо, изображая влюбленную девушку.

– Он скорее надменный и холодный, – перебила я, пожимая плечами. "Учтивый? Да он смотрит на меня как на таракана!" – мысленно возмутилась я. – Но суть не в этом. Что ты хотела сказать?

Эмили демонстративно вздохнула, словно собираясь выдать государственную тайну. "Ну, давай, Емеля, выкладывай свои тыквы", – с иронией подумала я, готовясь к худшему.

– Просто… ты же знаешь, что сюда не самых здоровых присылают на лечение. То есть он так говорит, что лечит, а на самом деле… просто ждет, когда они помрут, – прошептала девушка, посмотрев по сторонам, словно бы нас мог кто-то услышать.

Я опешила. "Что, простите? Это что, черный юмор у них тут такой?" Внутри все похолодело от ужаса.

– Что за чушь ты несешь? Как это – ждет, когда помрут? Он же врач! Его долг – спасать жизни, – я с недоверием и ужасом смотрела на девушку.

– Долг, долг, – отмахнулась Эмили как от назойливой мухи. – Да кому он нужен, этот долг? Он сюда самых безнадежных свозит, тех, от кого другие врачи отказались. А потом выставляет счета… О-го-го! Особенно знатным господам. Им же важно, чтоб их родственнички в приличном месте умирали, вот он и дерет с них три шкуры. А если из попечительского совета кто попадет, так тут вообще… Умасливает их как может. То чаек с пирожными, то прогулка по саду, то комплиментики… Ну, ты понимаешь, – и девушка многозначительно закивала, словно бы я точно должна знать и понимать, на что она намекает.

Я сидела, раскрыв рот от изумления. "Вот это да! А я-то думала, попала в богом забытую дыру, а тут филиал Ада. И Армстронг, видимо, главный демон."

– Но это же… это же возмутительно! Как такое возможно? Почему никто не пожалуется? – наконец-то я вышла из ступора.

Эмили печально улыбнулась.

– А кому жаловаться? Если кто и попробует, доктор Армстронг умеет рты затыкать. Он же здесь главный. Да и потом… куда бедным больным деваться? На улицу? Здесь хоть кормят и крыша над головой есть. А если жаловаться начнем, нас самих выгонят. А мне работа нужна. Хоть какой-то доход. Я же сирота, и меня содержать некому, – пожаловалась девушка.

– Но… это же преступление, – возмутилась я, чувствуя, как во мне закипает праведный гнев. – Нужно сообщить властям, в Министерство здравоохранения… – осеклась на полуслове. Кажется, меня понесло, и я сболтнула лишнего.

Эмили как ошпаренная схватила меня за руку. Глаза ее стали огромными от ужаса.

– Тише ты. Не говори так громко. Кто-нибудь услышит. Умоляю тебя, Анна, не выдавай меня. Если доктор Армстронг узнает, что я тебе все это рассказала, мне точно несдобровать, – и в глазах собеседницы плескался неподдельный страх.

Я посмотрела в ее большие, полные страха глаза и поняла, что не могу ее предать. "Хотя очень хочется", – мрачно констатировала я.

– Хорошо, – пообещала я, стараясь не выдать охватившего меня отвращения. – Я никому не скажу. Но… как ты можешь спокойно работать в таком месте? – я нахмурилась.

– А что мне остается? – вздохнула Эмили, словно несла на себе весь мир. "А остается уволиться и найти другую работу. Но куда ж проще причитать и ничего не менять", – язвительно подумала я. – Зато у нас тут весело! – попыталась она разрядить обстановку, но безуспешно.

"Весело? Да тут от одной атмосферы в петлю влезть хочется!" – так и хотелось ответить, но я промолчала.

– Доктор Армстронг, знаешь, глаз положил на пару новеньких сестер. Любит он молоденьких и красивых. Так что будь с ним осторожнее, – предупредила меня соседка по комнате.

Я почувствовала, как у меня мурашки пробежали по коже. Представила, как доктор Армстронг с сальными ухмылками подкатывает к молоденьким медсестрам… "Да уж, не зря он мне сразу не понравился", – подумала я с отвращением.

– Он… пристает к сестрам милосердия? – у меня все передернуло от омерзения.

– Ну, напрямую – нет, – успокоила меня Эмили. – Но намеки всякие делает, подарочки дарит, в сад гулять приглашает… Если отказываешься, конечно, не уволит. Но жизнь сделает не сахар. Сама понимаешь, – скривилась девушка. – Я вот отказала и теперь живу под крышей, которая течет, в самой маленькой комнатушке и выполняю самую грязную работу, что есть в госпитале.

Я молча кивнула, осознавая, в какое змеиное гнездо я попала. Госпиталь Святого Луки оказался не благотворительным учреждением, а рассадником порока и мерзости. И в центре всего этого – доктор Армстронг, хитрый, алчный и, судя по всему, еще и любитель юных нимф.

"Но я не уйду, – сказала я себе. – Не сейчас. Я должна найти Антона, или как там его зовут в этом мире. Иначе зачем я вообще сюда приехала?"

– Скажи, а ты знаешь мальчика, который здесь работает? – спросила я, стараясь говорить как можно спокойнее.

– А, ты про Антонио? Знаю. Он тут на птичьих правах. Сирота вроде как. Доктор Армстронг его приютил, чтобы даром работал, – грустно хохотнула девушка.

– В каком смысле? – я нахмурилась еще сильнее.

– В прямом, – пожала плечами Эмили. – Жалованья он не получает. Только еда и койка в подвале. И пашет как вол. Что прикажут, то и делает. И утки за больными выносит, и дрова колет, и полы моет… Все на нем, – перечислила Эмили круг обязанностей мальчика.

Я почувствовала, как у меня сердце сжалось от боли, как будто меня ударили под дых. Гнев, ярость и злость захлестнули меня. Я должна вытащить ребенка из этого ада, и как можно быстрее.

– А где он сейчас? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Кто знает, – отмахнулась Эмили. – Он все время где-то шляется. То в кухне, то в прачечной, то в саду…

Я посмотрела на Эмили, которая уже зевала во весь рот. "Видно, я ее утомила своими допросами. Ну ничего, скоро и мой черед спать."

– Ладно, Анна, – сказала она, потягиваясь. – Пойду я спать. Устала. Ты тоже ложись. Завтра рано вставать.

Она забралась в свою кровать и тут же засопела. А я все сидела и смотрела в темноту, обдумывая услышанное. Госпиталь Святого Луки – это настоящая помойка, где правят алчность, ложь и похоть. И именно здесь я должна вращаться, чтобы найти сына.