Второй шанс для мачехи-визажиста

— Ты меня не стыди, Горыня. Не на что мне её ни лечить, ни кормить, понимаешь? Мать наша померла, отец тоже в землю лёг, а мне что — на своём хребте хворую тащить? В горячке вон третий день… — продиравшийся, как сквозь толщу воды, злой хриплый голос явно принадлежал молодому мужчине.

— Родня ведь твоя, Ждан, — буркнул второй, постарше. Видимо, тот самый Горыня. — Грех-то.

— Грех? — изо рта молодого мужчины вырвался короткий смешок. — Грех — помирать с голоду. А у посадского сынка живот не впалый. Сестрица ему моя издавна приглянулась. Вишь, какая… гладкая да белая. Вот пущай и платит.

— Ладно уж, будь по сему. Там Деян подойти должен, пошли-ка встретим.

Вскоре раздался тяжёлый топот, скрежет открываемой двери. На мгновение пахнуло холодом. Те двое, что находились рядом, — ушли. Воцарилась тишина.

Мирослава уже какое-то время пришла в себя и прислушивалась к каждому слову этих двоих, но глаза открывать почему-то не решалась. Лишь оставшись одна, попыталась вдохнуть поглубже. Подавилась, закашлялась. Во рту было так сухо и скрипуче, словно она наглоталась песка. Горло жгло. Очень хотелось пить.

Распахнув глаза, первое, что она увидела, — был потолок: низкий, с чёрными балками. Бревенчатые, все в копоти стены. Крошечное заледеневшее окошко, затянутое бычьим пузырём. В углу стояла глиняная печь, от которой тянуло сырым теплом. На полу валялась солома. Кажется, в ней что-то шуршало…

Мирослава лежала на лавке, укрытая жёстким и вонючим звериным мехом. В воздухе пахло дымом и чем-то кислым. Девушка попыталась сесть — и мир поплыл. В глазах замелькали чёрные точки, сердце забилось чаще. Нахлынули последние воспоминания.

Она возвращалась с международного конкурса мастеров по макияжу, на котором впервые за три года заняла первое место. Сознание ещё помнило запах гримёрки — смесь пудры, спиртового фиксатора и чужих духов. Ей аплодировали, лицо болело от постоянной улыбки. Держалась на одном упрямстве. Лишь когда самолёт оторвался от земли, нахлынуло облегчение: всё, можно выдохнуть, скоро будет дома.

А потом — толчок.

Не киношный «бах» и мгновенная тьма. Сначала будто кто-то схватил самолёт за хвост и резко дёрнул вниз. По салону прокатился нервный смех — тот, которым люди пытаются обмануть страх. Следом раздался крик. Первый, второй, третий. Свет моргнул, погас и снова вспыхнул. Гул двигателя стал другим.

Увидев белые лица стюардесс, Мирослава почувствовала, как желудок ухнул куда-то вниз. Пальцы так сильно сжали подлокотники кресла, что вскоре онемели. В голове всплыла идиотская мысль: у неё же в чемодане новые палетки, ещё не распакованные. За ней другая — спокойная, почти равнодушная: неужели я сейчас… умру?

Кто-то кричал, кто-то молился, кто-то рыдал, а кто-то ругался так грязно, будто словами можно было удержать самолёт в небе. Мирослава закрыла глаза и попыталась представить, что она не здесь, а в своей уютной квартирке, взятой в ипотеку под конские проценты. Но ничего не выходило.

Ей всего двадцать пять, она даже толком не пожила… Разве можно так рано умирать?

Затем случилась вспышка, разорвавшая мир пополам, и сознание Мирославы погрузилось в чёрную пустоту.

Тряхнув головой, девушка снова огляделась. Это место не было похоже на больницу. Как и те двое, что только что вышли, совсем не походили на врачей.

Она опустила взгляд и замерла, уставившись на собственные руки. Что с ними стало? Пальцы все такие же тонкие, но с обломанными ногтями, и кожа — грубая, с красными трещинами. На запястье синяк. На костяшках — ссадины, будто она не с кистью всю жизнь работала, а пахала в поле.

Мирослава машинально потянулась к голове и нащупала тяжёлую, спутанную массу. Волосы были намного длиннее, чем она помнила. Давно не мытые, сбившиеся в колтуны, они пахли дымом и старой шерстью.

Девушка попыталась сглотнуть, но ничего не вышло. Сухость сдавила так, что на глазах выступили слёзы. В этот момент снова раздался скрежет входной двери. Повернув голову, Мирослава увидела на пороге молодого рыжего парня в старом кафтане. Лицо с оспинами, жидкая бородёнка с усами, во взгляде — усталое равнодушие.

— Воды… — едва шевеля языком, прохрипела девушка.

— Полегчало, значит? — Взяв с подоконника деревянный ковш, он приблизился к Мирославе и протянул его ей. — По глоточку пей, водица студёная. Вдруг сызнова хворь нападёт?

Девушка маленькими жадными глотками быстро осушила весь ковш до дна. Сухость отступила, дышать стало легче. Наблюдавший за ней парень отвёл взгляд, словно ему было неловко на неё смотреть.

— Прости, сестрица, — после небольшой паузы сказал он. — В этом доме тебе больше оставаться нельзя. Нечем мне тебя кормить. Сгинешь со дня на день. А у посадского сынка… сыто жить будешь. В тепле да неге. Ну и что, что народ про него молвит, будто он людей своих побивает. Ты, главное, ласкова с ним будь.

***

Дорогие читатели, это мой первый опыт написания книги в жанре славянского фэнтези, а потому мне безумно важна ваша поддержка.

Не скупитесь на лайки и комментарии, помните, они кормят муза, а также помогают книге заиметь больше читателей.

Проды: 4 раза в неделю (СР, ПТ и ВС выходные)

Парень говорил странно. Мирослава понимала каждое слово в отдельности, но когда они складывались в предложения — смысл ускользал.

Кто он такой, чтобы называть ее сестрицей? Что за «посадский сынок»? С кем ей нужно быть ласковой и почему?

Спросить, однако, не вышло. Дверь снова отворилась, впуская в помещение холодный воздух. Вошли двое мужчин, на вид намного старше стоящего рядом с Мирославой парня. У одного был сизый, размером с крупную картофелину нос, у второго — маленькие, прищуренные глазки и густая черная борода до середины груди. Ничего более жуткого девушка в жизни не видела.

Оглядев Мирославу так, как обычно на рынке разглядывают товар, мужчины многозначительно переглянулись.

— И впрямь ладная у тебя сестрица, Ждан, — довольно крякнул носатый. — Глазища… эх. Отмыть, откормить — хоть самому в женки бери.

— Куда уж тебе, Горыня? Семеро по лавкам. А банька бы ей не помешала, — согласился бородач. — Девка видная. Не зря Кривда, посадский сынок, глаз на нее положил.

Бородач отстегнул от пояса небольшой мешочек и бросил его парню. Тот поймал на лету и мгновенно взвесил на ладони. Тяжеловато. Серебро приятно холодило кожу через тонкую ткань. Глаза заблестели от радости, которую он даже не пытался скрыть.

Двое мужчин прошли в помещение и обступили Мирославу с двух сторон. Подхватили под руки, подняли и повели к выходу. Девушка попыталась закричать, но горло сжало спазмом. Задергалась, но тело было слабым, быстро выдохлась. Да и сил у этих двоих явно больше — сопротивляться бесполезно. Вдруг еще оглушат?

Нет, ей нужно было оставаться в сознании, чтобы понять, что здесь, черт возьми, происходит. Кто эти люди? Почему они так странно выглядят? Куда она попала?

— Не бойся, девка, не обидим, — бросил на ходу тот, что звался Горыня.

Слова вроде успокаивающие, но в голосе не чувствовалось ни капли тепла.

Подбежавший парень накинул на плечи Мирославы тот самый вонючий мех, которым она укрывалась, лежа на лавке. В карман старой шерстяной серой юбки — внезапно сменившей ее строгий брючный костюм — что-то упало. Девушка нащупала холодный металлический обрубок. Вытаскивать не стала — ее как раз вывели за дверь.

Зимний мороз ударил в лицо, как пощёчина. Снег лежал на земле толстым слоем. И это в середине июля? Мирослава не могла поверить собственным глазам.

Двор был бедный: бревенчатая изба, перекошенный забор, сугробы вперемешку с золой, куча мусора у стены, копающийся в нем худой пес. У калитки стояли запряженные старой клячей, видавшие лучшие дни сани.

— Прощай, сестрица, — раздался в спину приглушенный шепот. — Не поминай лихом.

Оборачиваться Мирослава не стала. Ее больше интересовал вопрос — куда ее собираются везти?

В сани девушка села, уже не сопротивляясь. По одному виду этих двух типов было ясно, что церемониться они не станут. Если в избе их худо-бедно сдерживало присутствие того парня, сейчас защитников у нее не осталось. Надеяться можно было только на себя.

Ехали долго. Сани скрипели по насту. Лошадь фыркала, из ее ноздрей вырывался белый пар. Мирослава молча изучала окрестности. Деревенька, в которой они находились, была небольшой, сразу за ней начинался густой хвойный лес.

Мужчины поначалу пытались разговорить спутницу, но, поняв, что ничего не выйдет, махнули рукой и завели свои беседы. Время тянулось медленно. Волнение и головная боль до того измотали девушку, что она невольно задремала.

Когда открыла глаза, сани уже въехали в другую деревню. Побольше и побогаче. Бедные избы здесь сменялись двухэтажными теремами. На широких улицах кипела жизнь.

Впереди показался рынок. Мужики — кто в шубах, кто в тулупах — толпились у лавок, женщины в платках держали корзины.

— Рыба! Рыба жирная!
— Мёд! Пчелиный, густой!
— Соль заморская!
— Меха тёплые. Бери, хозяюшка!

Дым от жаровен стлался низко. Пахло кислой капустой и горячими лепёшками. На прилавках чего только не было: бочки, связки сушёных трав, деревянные ложки, горшки, свечи, вязанки лука, ткань, мотки ниток. Одним словом — всего, чего Мирослава и представить не могла.

Сердце девушки заколотилось так бешено, что стало больно.

Это определенно не спектакль, не реконструкция. И даже не сон после аварии.

В голове всплыли незамысловатые сюжеты любовных романов, которые она часто читала перед сном: попаданки в новые миры, вторые шансы для злодеек, «умереть и проснуться в чужом теле».

Они ее, конечно, забавляли, помогали расслабиться. Но вот желания самой оказаться в шкуре этих героинь у девушки никогда не было.

Не любила она потрясения. Ее жизнь была до радостного скучной, расписанной на годы вперед. Сначала карьера, приумножение доходов, к годам тридцати можно будет выйти замуж и завести ребенка.

А теперь…

Она сошла с ума? Или действительно умерла в той авиакатастрофе и попала… куда? Судя по людям и антуражу — это какое-то славянское средневековье. Знала бы в свое время, что пригодится, не прогуливала бы уроки истории.

Мирославу резко накрыла паника, в глазах потемнело, к горлу подкатила тошнота. Несмотря на то что ее со всех сторон окружали люди, девушка ощущала себя запертым в клетке зверем.

Зажмурившись, она попыталась применить давно забытую технику из курсов по управлению стрессом.

«Вдохнуть через нос, мысленно считая до четырех. Задержать дыхание на счет семь. Выдохнуть через рот на счет восемь».

Холодный воздух обжег легкие. Шум рынка на мгновение отступил, превратившись в глухой фон. Стук сердца чуть замедлился. Живот уже не так болезненно сжимался.

Разглядывая представленные в лавках товары, спутники Мирославы не заметили ее состояния.

— …Пушнина здесь, молвят, добрая, — заговорил бородатый, кивая в сторону длинного ряда, где на жердях висели шкуры — рыжие, серые, черно-бурые. — Останови сани, поглядим.

Носатый одобрительно хмыкнул и дернул вожжи. Кляча, фыркнув, послушно остановилась перед лавкой с мехами. Мужчины, кряхтя, выбрались из саней и привязали лошадь к столбу. На лежащую с закрытыми глазами, бледную как смерть Мирославу лишь мельком взглянули и махнули рукой.

В девке едва душа держится. Куда ей деваться?

Мирослава, между тем, затаилась. Послушно следовать за этими торговцами людьми в ее планы изначально не входило. Сначала думала вывалиться из саней в сугроб и дать деру. Но тут подвернулся удобный случай. Если затеряться в толпе, ее точно не отыщут. А как все утихнет, найдет кого-нибудь и попросит о помощи.

Не в каменный век же попала. Свет не без добрых людей. Не оставят в беде.

Стоило Мирославе выскользнуть из саней, как адреналин ударил в голову — слабость в ногах исчезла, сил прибавилось. Не думая, не рассчитывая, действуя на голом инстинкте — она скинула с плеч тяжелый мех и рванула вперед по утоптанному снегу.

Юбка мешалась, спутанные волосы хлестали по лицу. За спиной раздался злой окрик:

— Эй! Куда?! Держи ее!

Шум рынка обрушился на Мирославу со всех сторон. Мелькали хмурые и любопытные лица. Кто-то отшатнулся, кто-то протянул руку, чтобы остановить, но она успела проскочить мимо. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сделалось прерывистым, закололо в боку.

Ослабленные болезнью и недоеданием ноги быстро сдались. Через несколько десятков шагов девушку нагнал тяжелый топот. Чья-то жилистая рука вцепилась в ворот ее рубахи и грубо дернула назад — так резко, что Мирослава чуть не задохнулась.

— Тише ты, бешеная! — зло прошипел Горыня. — Ишь, распрыгалась! Мы ее к жениху почетному везем, а она…

Говорил он достаточно громко, чтобы стоящие рядом уняли свое любопытство и не вмешивались. Однако Мирослава молчать не собиралась.

— Вы — торговцы людьми, — закричала она во всю мощь своих горевших легких. — Хотите продать меня какому-то Кривде…

Договорить ей не дали. По затылку пришелся оглушающий удар — не кулаком, но чем-то твердым, ребром ладони или костяшками. Искры брызнули из глаз, мир поплыл. Рука Горыни вцепилась ей в волосы и дернула так, что боль пронзила, как молния. Слезы хлынули ручьем.

Подгоняя, Мирославу толкнули в спину. Девушка споткнулась о брошенный на землю короб, потеряла равновесие и полетела вперед. Уже готовясь упасть на смесь снега и грязи, она вдруг врезалась в крепкую, как дубовый ствол, мужскую грудь.

Руки, обхватившие ее предплечья, были сильными, пальцы — шершавыми, в мозолях. От незнакомца пахло морозной мятой и чуть горьковатым костровым дымом. Этот запах на мгновение наполнил сердце девушки надеждой.

Все еще оглушенная, с пульсирующей в затылке болью, она инстинктивно вжалась в новую опору и медленно подняла голову.

Мужчина был до того высоким, что макушка Мирославы едва достигала середины его груди. Широкоплечий, в добротном, но не новом кафтане. Лет тридцати, не больше. Мужественное лицо покрывала недельная щетина. Выбившиеся из-под меховой шапки и спадавшие на лоб пряди волос были цвета спелой пшеницы. Взгляд — тяжелый, исподлобья. Глаза цвета холодного янтаря. Такие она видела лишь однажды, по телевизору, в документальном фильме о жизни волков.

Взгляд незнакомца скользнул по ее лицу и тут же устремился к замершему в паре шагов Горыне. В нем не было ни гнева, ни удивления, ни любопытства. Одна лишь настороженность.

Мирослава вдруг ясно поняла: если сейчас промолчит, ее вернут похитителям. Вцепившись пальцами в грубую одежду, она едва слышно взмолилась:

— Спасите… Пожалуйста… Не отдавайте меня им.

Казалось, на эти слова ушли все ее силы. Шум рынка — смех, крики, лай собак — отдалился, будто ее накрыли стеклянным колпаком. Лицо мужчины с волчьими глазами расплылось, стало нечетким, как образ в запотевшем зеркале. А потом его и вовсе поглотила тьма. Или ее?

Первое, что увидела Мирослава, распахнув глаза, — были потемневшие от копоти бревенчатые стены и потолок. Спина ныла от жесткой лавки под ней. Сверху, вместо одеяла, был наброшен пропахший сыростью свалявшийся мех.

Сердце сжалось от страха. Неужели она попала в какой-то адский день сурка? Такая же нищая изба, как та, в которой она очнулась в первый раз. Сейчас дверь откроется и появятся те двое похитителей.

Девушка долго лежала не шевелясь, пытаясь унять подкатывающую к горлу тошноту и головокружение. Наконец, устав ждать, медленно привстала на локтях и огляделась еще раз.

Всё так, да не так. Эта изба была еще беднее, чем та, откуда её увезли. Между брёвен зияли крупные щели, сквозь которые с улицы тянуло морозом. В комнате, кроме лавки, на которой она лежала, стоял лишь сундук с покосившейся крышкой, да грубо сколоченный стол, одна ножка которого была короче других. Окно, затянутое желтым мутным бычьим пузырем, пропускало мало света и отчаянно дребезжало при каждом порыве ветра.

Сидеть и гадать, принадлежит ли эта нищая лачуга тем двум похитителям, было бессмысленно. Стиснув зубы от ломоты во всём теле и тяжести в будто залитой свинцом голове, Мирослава, постанывая, словно столетняя старуха, попыталась встать.

В глазах потемнело, ноги подкосились. Девушка покачнулась, уже готовясь встретиться с полом. Но ее вдруг резко подхватили сзади под мышки.

Сильные руки удержали её от падения и тут же отпустили. Обернувшись, Мирослава встретилась взглядом с тем самым желтоглазым незнакомцем, в которого врезалась на рынке. Ноздрей коснулся уже знакомый запах зимней мяты.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Лицо мужчины походило на маску — ничего не выражало. А в глазах Мирославы, помимо замешательства, можно было различить слабую искру любопытства.

На незнакомце была простая рубаха из грубой шерсти и темные штаны, заправленные в поношенные юфтевые сапоги. Светлые, пшеничного оттенка волосы были не короткими, но и не длинными. Мужчина стягивал их на затылке простым кожаным ремешком, но несколько непослушных прядей спадало на лоб. Кожа смуглая, загорелая, будто он много времени проводил на солнце. Взгляд тяжёлый — как у человека, который повидал в жизни слишком много, но мало говорил. Не красавец в классическом смысле, но с такой сильной мужской энергетикой, что в груди невольно возникало трепетное волнение.

— Как я тут очутилась? — первой прервала напряженную тишину девушка, отводя взгляд.

Мужчина отошёл на пару шагов, увеличивая разделявшее их расстояние.

— Вчерась с торгу тебя принес, — ответил он низким и хриплым, как скрип несмазанных петель, голосом.

Вчера? Неужели она проспала целые сутки?

На лице Мирославы ясно читался шок.

— А те двое… просто так меня отпустили? — нахмурилась она.

— Куда им было деваться? — невесело усмехнулся незнакомец, и в уголках его жёлтых глаз появились мелкие морщинки. — На твои крики сбежалась дружина, народ окружил. Паршивые псы дали деру в лесную чащобу. А ты повисла на мне, как тряпичная кукла. Пришлось забрать. Не бросать же на морозе.

Девушка поморщилась. Заметив это, мужчина слегка нахмурил светло-русые брови.

— Болит что?

— Нет, просто голова немного кружится, — ответила Мирослава.

О том, что это, скорее всего, из-за голода, упоминать не стала. Изба бедная, кто знает, есть ли тут вообще что-то, чем можно набить желудок?

— Ежели так — путь свободен, — бесстрастно пожал он плечами и кивнул на входную дверь. — Можешь идти, удерживать не стану.

Его слова застали девушку врасплох. Мирослава задумалась.

Это был не привычный ей мир с правами человека, социальной поддержкой и государственными службами, куда можно обратиться в любой момент. Здесь одинокой молодой женщине — без рода, без племени, без «крыши» в виде семьи или мужа — уцелеть почти невозможно. Её просто раздавят, как букашку. 

И ещё: тут наверняка существуют свои порядки, учёт, то же «холопство». Без документов, сообщавших, кто она и откуда, её в лучшем случае сочтут беглянкой.

Вывод напрашивался сам собой: сейчас, в этом состоянии, с пустыми карманами и полным незнанием местных законов, в одиночку ей не выжить.

Оставался только этот мужчина.

Пусть они не знакомы. Но он спас её и принес к себе домой. Не ради выгоды – просто потому, что не смог бросить в беде. А сейчас, не воспользовавшись её беспомощностью, предлагал уйти. Немного пугающий, но на откровенного злодея не похож. Жить в продуваемой ветрами бедной избе всё равно лучше, чем в первую же ночь замерзнуть в канаве, даже не успев понять, куда и зачем попала.

«Сначала закрепиться. Обжиться. Потом уже глазами смотреть да ушами слушать, разбираться, что к чему»,— решила про себя Мирослава, чувствуя, как внутри что-то сжимается от страха, но тут же выпрямляется от фамильного упрямства.

​​​​​​​

Мирослава подняла на незнакомца заискивающий взгляд и мягко улыбнулась — так, как обычно улыбалась клиенткам, которым нужно было придать уверенности.

— Кажется, мы с вами не с того начали, — с притворным смущением захлопала она ресницами. — Меня зовут Мирослава. Для вас — просто Мира. А как мне можно к вам обращаться?

Впервые столкнувшись с таким агрессивным дружелюбием, мужчина от неожиданности закашлялся.

— Зима, — наконец произнес он.

— Как? — Мирославе показалось, что она ослышалась.

— Зима, — раздраженно повторил незнакомец.

— Необычно, — улыбнулась девушка.

— Чего тут необычного? — буркнул он про себя. — Родился посередь зимы, в самую стужу, мать еле отходили. Так и назвали — Зима.

Выслушав его объяснения, Мирослава пришла к выводу, что в этом времени с именами сильно не заморачивались. Что видели, о том и пели. Однако в данном конкретном случае попали в самую точку. Имя ему подходило. Такой же с виду холодный, нелюдимый, но при этом невольно притягивающий взгляд.

Мирослава всегда считала себя ценителем красоты. В обычной жизни ее привлекали худощавые ровесники с утонченными чертами. Но этот мужчина был старше, с внушительной фигурой, от которой волнами исходила грубая мужская сила… Рядом с таким — как пишут в любовных романах — неосознанно чувствуешь себя слабой и беззащитной.

— Зима, — словно смакуя на языке, произнесла она его имя. — Спасибо, что приютил и заступился за меня. Я… кажется, сильно ударилась головой и теперь ничего о себе не помню. Кто я, откуда — не знаю. Очнулась, когда меня уже продали тем торговцам людьми.

Девушка помедлила, подбирая слова.

— Мне сейчас… некуда идти. Если ты не против… могу я остаться? Буду помогать по хозяйству. Отработаю каждую крошку хлеба…

Внешне Зима остался невозмутим, но внутри изрядно удивился. Он-то уже решил, что эта странная девица, очнувшись, сразу рванет прочь из его убогой избёнки. А она просится остаться.

Он нахмурился. Взгляд сделался колким:

— Ты вообще понимаешь, что значит для незамужней девки жить в доме одинокого мужика? — недобро усмехнулся Зима. — Кем ты тут считаться хочешь? Работницей? Так их к вечеру со двора гонят. Или хозяйкой? Тогда речь иная.

Мирослава нахмурилась. Когда до нее наконец дошел смысл его слов, по спине пробежал холодок.

Это же не современный мир с вольными взглядами на сожительство. Здесь правили иные порядки. Патриархальный уклад. Если живешь в одном доме с мужчиной — в глазах других, ты его женщина.

От Зимы не укрылась работа ее мысли. Лица за слоем грязи и темной пакли на голове толком не разглядеть. Зато глазища — большие, ярко-синие, как летнее небо, с лисьим загибом у внешних уголков — были очень живыми. В них попеременно мелькали страх, негодование, расчет, пока наконец не пришло упрямое принятие.

Ему не нужна была жена. Одна беда уже в жизни случилась, и хватит. Но за Крохом надобно приглядывать, печь топить, готовить, дом хоть как-то вести. А он целыми днями на охоте — не поспеть. Брать кого из окрестных деревень… да кто с его «Навьей меткой» за него пойдёт?

Слухи разошлись далече. Девки сторонились, как прокаженного. А эта, видно, не местная. Не пугается его, улыбается доверчиво, говорит ласково.

Взгляд Зимы стал более пристальным, оценивающим. Худющая, грязная, вонючая, но в глазах горит огонь. Такую легко не сломить.

Мирослава решительно встретила его взгляд и твердо кивнула.

— Я все понимаю, но у меня нет выбора. Либо остаться с тобой, либо замерзнуть на улице. Пожалуйста, не прогоняй меня. Я очень работящая. Буду делать… все что нужно.

Зима долго молча смотрел на нее, будто мысленно взвешивал каждое слово.

— Оставайся. Токмо… ты и сама видишь, какое тут житьё-бытьё. Хлеб пополам с мякиной, тепло — от печи. Хороших дней не обещаю.

— Спасибо большое. Меня все устраивает, — поспешила заверить его Мирослава и улыбнулась чуть шире, чувствуя, как камень свалился с души.

— Будь по сему, — коротко кивнул он. — Завтра в храм пойдем.

— Зачем? — удивленно захлопала глазами девушка.

— Венчаться, — бросил с усмешкой Зима и, развернувшись, направился в хозяйственный угол, скрытый от спального места свисавшей с потолка тряпицей.

Ответ Зимы заставил Мирославу вздрогнуть. Она-то думала, что статус «жены» будет ей присвоен как будто понарошку, без лишних церемоний. Возможно, придется подписать какую-нибудь бумажку – что-то вроде современного штампа в паспорте. Но венчаться?..

Не слишком ли это серьезно? Попахивало исполнением супружеского долга, продолжением рода, в горе и в радости… Всё то, к чему она пока была не готова.

Но если у неё и возникли сомнения, длились они недолго. Как только из-за хозяйственного угла пахнуло горячей едой, желудок заурчал, как голодный зверь. Все посторонние мысли мгновенно вылетели из головы.

Мирослава направилась на запах. За грязной тряпицей, делившей помещение на две половины, оказалась небольшая горница с таким же утоптанным земляным полом. Глиняная печь во всю стену, напротив – две лавки и кривой обеденный стол. В углу были скинуты топор, силки и лук с полным стрел колчаном. Рядом лежала куча мелкой дичи – зайцы, куницы, тетерева.

Решив, что Зима – охотник, а значит, с голоду они точно не помрут, Мирослава окончательно смирилась. Венчаться, так венчаться.

— У стены ушат с водицей, — раздался из-за печи грубый голос её новоявленного мужа. — Руки вымой и садись за стол.

Мирослава мгновенно покраснела. И как сама не догадалась попросить воды для умывания? В своей прошлой жизни она была до крайности чистоплотной: ежедневный душ утром и вечером, мытьё рук по десять раз на день.

Впрочем, ничего удивительного. Последние сутки выдались такими сумасшедшими, что чистота тела отодвинулась на самое последнее место в длинной цепочке её забот. А зря…

Девушка принюхалась и тут же сморщила нос. От неё несло, как от помойной ямы. Одним мытьём рук точно не обойтись. Но с остальным лучше разобраться позже. Она была так голодна, что не оставалось никаких сил ждать.

Вместо мыла рядом с ушатом стояла деревянная чаша с щёлоком. Вода была ледяной. Мирослава всего пару раз окунула руки, и они мгновенно онемели и покраснели. Закончив, она, не найдя полотенца, вытерла их о юбку и направилась к столу.

На середине пути ей встретился Зима. Он только что вышел из-за печи и нёс две дымящиеся деревянные миски. Девушка инстинктивно потянулась, чтобы помочь, но мужчина ловко уклонился.

— Я сам. Не мешайся.

Поставив миски на стол, он подошёл к печи, подёргал свисавшую с неё меховую шкуру и негромко позвал:

— Крох, вставай и иди есть.

Мирослава опешила. Неужели, кроме них, в доме ещё кто-то есть?

Послышался лёгкий шелест, и из-под груды наваленного на печи старого тряпья сначала свесились короткие и тонкие, как прутики, ножки, а следом, цепляясь маленькими ручками за выступ, появился малыш.

На вид ему было года три-четыре. Из всей одежды – только волочащаяся по полу длинная мужская рубаха из грубого холста. На ногах плотные лапти, натянутые на шерстяные портянки. Низенький, худенький до прозрачности – кожа да косточки, даже щёчки впалые. И только глаза – большие, светло-карие – смотрели на Мирославу с детским любопытством, смешанным с изрядной долей настороженности.

Девушка уставилась на ребёнка с не меньшим интересом.

Неужели у этого мрачного, немногословного мужчины есть семья? Вряд ли – иначе зачем ему пускать её в дом в качестве жены? Разве что они тут практикуют многожёнство…

Последняя мысль острой булавкой кольнула в сердце, заставив девушку нахмуриться. Мальчик, заметив её серьёзный взгляд, вдруг сжался и беспомощно посмотрел на Зиму. Тот поманил его к себе и усадил на лавку. Затем придвинул миску с дымящейся кашей.

— Не бойся. Ешь.

Не сводя с Мирославы испуганных глаз, малыш взял деревянную ложку и зачерпнул водянистую основу, смешанную с небольшими кусочками мяса.

— Ты нас не познакомишь? — после небольшой паузы, тихо спросила девушка, садясь напротив.

— Это Крох. Мой сын, — коротко бросил Зима, занимая место рядом с ребёнком.

— А… его мать? — кусая губы, неловко произнесла Мирослава и огляделась. — Она тоже здесь?

— Роды трудные были. Преставилась.

Мирослава печально вздохнула. Ей вдруг стало жалко этого хрупкого малыша. Растёт без материнской ласки. Давно недоедает. Почему отец – такой здоровяк, будто каждый день на завтрак съедает медведя – позволил сыну дойти до такого состояния?

Своих детей у Мирославы не было, как и опыта общения с ними. В семье она росла одна. Отец ушёл ещё до её рождения, мать умерла, когда девочке исполнилось два года. Воспитывала её бабушка, тоже скончавшаяся три года назад.

Вся её жизнь — это упорная учёба и работа. Но они совершенно не подготовили девушку ко встрече с таким испуганным диким малышом. Она улыбнулась — спокойно и мягко, чтобы не спугнуть и без того настороженного зверька.

— Привет, Крох. Я…

И запнулась, не зная, как себя назвать. «Мачеха» — слишком рано. «Тётя» — звучало как-то холодно. «Мира» — наоборот, слишком просто и неопределенно. Девушка подняла на Зиму растерянный взгляд.

Тот протянул руку и грубовато, но без силы погладил сына по голове. Затем кивнул на Мирославу:

— Крох, это твоя новая мамка.

Девушка вздрогнула. Не слишком ли он торопится? Они ещё до храма не дошли, а у неё уже ребенок.

— Пусть пока зовёт меня Мира, — сказала она тихо, с улыбкой глядя на малыша. — А потом, если захочет… по-другому.

Ребёнок украдкой взглянул на Мирославу и тут же опустил глаза, уткнувшись в миску перед собой. Его пальцы нервно скручивали подол рубахи.

В глазах Зимы мелькнул холод.

— Он ещё не говорит, — произнёс мужчина глухо.

Девушка нахмурилась. Нормально ли это — не говорить в его возрасте? К сожалению, она не знала, а спрашивать у Зимы не решилась. Взяв в руки деревянную ложку, она приступила к ужину.

Впрочем, ужином это можно было назвать лишь условно — всего-то чугунок с жидкой кашей из грубой крупы, где воды было куда больше, чем всего остального. Благо, она была сдобрена кусочками мяса, иначе Мирослава вряд ли бы наелась.

Готовил мужчина хорошо. А может, ей так от голода показалось. Квашеная капуста в отдельной миске была без единой капли масла. Девушке приходилось есть медленно, крошечными порциями, чтобы застряло в горле.

Зима и Крох споро орудовали ложками. Малыш зачерпывал кашу, осторожно подносил ко рту, жевал и глотал. Ел он очень сосредоточенно, щурил глазки от удовольствия.

«Столько дичи в избе, а на столе пусто, — с грустью подумала Мирослава, глядя на дно своей миски. — Похоже, вся она уходит на продажу. Себе ничего не остаётся».

Зима, заметив, что она доела, слегка нахмурился.

— Накладывай ещё, в котелке не вышло.

А если малышу не хватит? Он такой худенький, ей совсем не хотелось его объедать. Мирослава закачала головой.

— Я уже сыта. Спасибо. Доедайте вы.

Зима внимательно посмотрел на неё, затем кивнул и продолжил есть. Крох, увидев, что отец снова принялся за еду, тоже опустил головку.

Вскоре ужин подошёл к концу. На улице уже стемнело. Единственный свет в избе исходил от горящей на подоконнике лучины. Мирослава, поднявшись, принялась прибирать со стола посуду. Но Зима, отодвинув от себя пустую миску, тут же её остановил.

— Ты ещё не оправилась, отдыхай. Сам приберу.

В своей прошлой жизни Мирослава всегда сама вела хозяйство, научилась у бабушки. И тут отлынивать не собиралась. Тем более что ей хотелось попросить Зиму набрать ей воды для купания. Сваливать на него ещё и уборку — решит, что капризная лентяйка. Вдруг выгонит? Лучше не рисковать.

Девушка продолжила убирать.

— Я уже здорова. Чувствую себя хорошо.

Под подоконником лежал почерневший деревянный таз с водой. Рядом — горка кухонной утвари: миски, ложки, глиняные горшки, пара чугунных котелков. Найдя среди этой кучи тряпку, Мирослава принялась мыть посуду.

Внимательно наблюдая за её действиями, Зима усмехнулся про себя. Несмотря на внешний вид, повадки у девки были величественные. Манеры, как у княжны, голос нежный, поступь мягкая, не ходит, а плывёт по озеру словно лебедь. Он уже приготовился к тому, что она окажется совсем не приспособленной к работе. Взвоет в первый же день. Но всё оказалось не так плохо: по крайней мере, усердия ей было не занимать.

Убедившись, что помощь ей не нужна, Зима взял коромысло с вёдрами, надел кафтан и вышел за дверь. Погрузившись с головой в мытьё посуды, Мирослава ничего не заметила.

Её внимание захватила старая утварь. Всё битое, в трещинах. Кажется, в этом доме нет ни одной целой вещи. Заменить бы всё, но на это потребуется много денег. При нынешнем достатке семьи — непозволительная роскошь.

Закончив с посудой, девушка вытерла руки о юбку и подошла к сундуку, что стоял возле лавки. Крышка подалась легко. Внутри лежало всего два мешка: в одном — меньше половины овса; в другом — совсем немного ржи.

Выбор, мягко говоря, небогатый. Надолго ли хватит этих запасов на троих?

Внезапно Мирослава почувствовала на себе чей-то взгляд. Оглянулась и увидела подсматривающего за ней Кроха. Светлое личико ребенка было до смешного любопытным. Девушка открыла рот, чтобы позвать его, но малыш, будто мышь в норку, мгновенно юркнул обратно в своё тёплое укрытие на печи.

Вскоре вернулся Зима с двумя полными вёдрами воды. Поставив одно греться на огонь, он вытащил со двора огромную деревянную лохань, установил в углу, вылил в неё воду и на скорую руку соорудил из старой тряпки что-то вроде ванной занавески. Затем снова отправился к колодцу.

Девушка даже не надеялась, что все эти хлопоты были ради неё. Бани, похоже, здесь ещё не знали. Мылись, наверное, в одной воде по очереди. Или всё же меняли?

О худшем Мирослава старалась не думать. В крайнем случае, сама сходит к колодцу — не развалится. Но к её удивлению, когда воды набралось достаточно, Зима подошёл к лавке, на которой она сидела.

— Иди мойся.