Вверх тормашками в наоборот

Все совпадения – случайны.

Все случайности – закономерны

Дашка попадает в переплет

                                                                  Планета Земля. Наши дни

Дашка

 Сегодня ма включила правильную училку, если понимаете, о чём я. Воспитательная функция у родителя женской особи заложена генетически или выработана годами борьбы с подрастающим поколением. То она добрый полицейский, то злой, то кнутом махнёт, то пряником приласкает. Это ещё можно как-то пережить. Но когда ма включает училку – сушите вёсла, дамы и господа! Поток моралей не иссякает, а ты стоишь одиноким потрёпанным парусом посреди океанской лужи пороков: не умеешь, а главное – не хочешь ничего делать и понимать. Неблагодарная скотина, короче.

– Да-ри-я, – цедит ма сквозь зубы. И ты падаешь ниже плинтуса под её холодным взглядом.

Мерзкое ощущение, блин. Ну, да. Не пропылесосила, в магазин не сходила, мусор не вынесла. Преступление века.

Разве понять ей, такой правильной и взрослой, что через неделю в школе – Осенний бал и мы с девчонками готовимся к костюмированному маскараду? Ну, увлеклись, сооружая наряды из разноцветных полиэтиленовых пакетов. Можно подумать, она сама – рраз! – и стала взрослой, никогда не делала глупостей и во всём слушалась маму.

Противная «Да-ри-я», кстати, это я. В лучшие времена меня называют Дашей, но сейчас не тот случай.

– Ты о чём думаешь? – подозрительно спрашивает Великий Инквизитор и сверлит меня всевидящим оком. – И вообще, как ты стоишь? Распрями плечи, втяни живот!

О, даааа! Ну, вы поняли? Когда подходит к концу список прегрешений, воспитательный процесс перебрасывается на внешность. Сейчас она скажет, что я лахудра, впереди меня ждёт сколиоз, а если буду забывать втягивать живот, то никогда не стану девушкой с красивой фигурой. Не такими словами, конечно, но суть та.

Машинально распрямляю плечи и втягиваю живот до чёртиков в глазах. Так сильно, что трудно дышать. Сейчас лучше не огрызаться. Время позднее, уроки не сделаны, учебники в сумку не сложены.

– Мусор, – укоризненно напоминает ма, и жутко хочется возмутиться. Ну, какой, на фиг, мусор?! Десятый час ночи, между прочим! А на улице дождь и грязь. А уроки не… ой, об этом лучше не надо.

Хватаю мусорный пакет, бросаю красноречивый взгляд: ма, ты гонишь родную дочь в темень! – и оскорбленным шагом удаляюсь в коридор. Уже шнуруя кроссовки, ловлю спиной окрик:

– И не надо смотреть волком! Кто виноват, что ты никогда ничего не делаешь вовремя!

Угу. Правильно. Бей меня ногами, бей! А мусор, между прочим, можно и утром вынести. Сказать вслух я этого не могу, поэтому громко хлопаю входной дверью, понимая, что через семь минут меня ждёт очередная лекция о моём вызывающем поведении.

Никому лучше не знать, какие слова бормочу под нос, слетая с третьего этажа.

На улице омерзительнее, чем я думала. Дождевая пыль липнет к лицу. Свободной рукой натягиваю капюшон толстовки на голову и, прислушиваясь к чавканью грязи под ногами, бреду к мусорке. Ноги разъезжаются, и я с тоской думаю, что на ночь глядя ещё и кроссовки придётся мыть.

Сверкая зелёными фарами, мимо крадётся жуткая тень.

– Мявк!

И тебе здрасьте, чудовище. Так и поседеть недолго в полном расцвете пятнадцати лет.

На разъезжающихся ногах подгребаю наконец к мусорке. Слава те, Господи. Размахиваюсь, объёмный пакет летит в тёмный провал, но это ещё не конец. Следом за пакетом, прямо в пасть мусорного бака, лечу я, поскользнувшись на мокром месиве. Чёрт, чёрт, чёрт! Теперь не только кроссовки  придётся мыть, а и…

Это было последнее, что успела подумать, перед тем как провалиться в темноту

Не отвергай того, что падает на голову

                                                                                              Мир Зеосса

Геллан

В охоте на мерцателей – забавных зверьков с радужной шкуркой – главное – выдержка. Не азарт, не твёрдая рука – это позже. Поначалу важно затаиться, расслабиться, слиться с природой.

Позволить кудрявым лианам мимей уютно устроиться на шлеме, плечах, в складках плаща.

Подождать, пока Савр, надёжный конь и верный друг, привыкнет к щекотке и перестанет подхрапывать и пританцовывать.

И когда ночь станет частью тебя, когда мимеи, успокоившись, перестанут светиться, придёт момент истины. Ты почти не дышишь, мышцы расслаблены, а слух и зрение – обострены.

Вот чуть зашелестела трава, вот птица с тонким свистом вспорола крылом воздух. А вот появилась слабая мерцающая точка. Одна, вторая, пятая… Мила обрадуется подаркам. За мерцателей можно выручить кругленькую сумму, купить девчонке кружев и бархата, новенькие сапожки. И да, оставить одного ей на потеху – обещал, помнит.

Разноцветные огоньки ближе… дух захватывает: ах, как же их много! Жидкий огонь течёт по венам. Если всё пройдёт удачно, можно забыть о головной боли и не думать больше, где взять руны, чтобы пережить блуждающие бури. Можно купить ещё одну корову и…

На мгновение неожиданно всплыл полупрозрачный облик мамы. Размытый, нечёткий, словно в тумане. И её слова, сказанные однажды.

Ночная тишина треснула, как ветхая одежда. С диким скрежетом изогнулись мимеи, засветились ярко, ослепляя и оглушая одновременно. Они мигали и выли, как трубоносы, с шумом ломались и умирали.

Мерцатели кинулись врассыпную. Естественно. Теперь их не увидишь год или больше. Ни здесь, ни на сотни верст вокруг. О, дикие боги!

Сломанные мимеи спружинили и бросили в него небесный груз. Конь всхрапнул и встал на дыбы. Но за несколько секунд до этого, изогнувшись, почти падая из седла, всадник успел схватить то, чем одарила его ночь. Хвала богам, на силу, сноровку и молниеносную реакцию он не жаловался никогда.

Куль, намертво прижатый левой рукой к груди, придушенно пискнул. Савр ещё пританцовывал на все четыре копыта, но уже не истерил. Хороший конь, тихо-тихо. Что же нам послали небеса?

Куль завозился и упёрся маленькими ладошками в грудь. Шаракан, это мальчишка!

– Ты откуда здесь взялся? – спросил, пытаясь удержать брыкающегося подростка.

– Не взялся, а взялась, придурок! – огрызнулся подросток и ухитрился лягнуть его в бедро. Шаракан, в больное бедро! Судорога тут же скрутила правую сторону узлом. Он прикрыл глаза и, стараясь не застонать, медленно выдохнул. Затем осторожно притронулся к капюшону неспокойного «подарка». Сверкнули сердитые глаза, на руку упала тяжёлая коса. Так и есть. Девчонка.

Вот она снова открывает рот, чтобы визжать и возмущаться. Он быстро впечатывает ладонь прямо ей в лицо, чутко прислушиваясь к ночи. Крепкие зубы мстительно вгрызаются в мякоть, но боли он почти не чувствует: есть кое-что поважнее прокушенной ладони и сумасшедшей девчонки.

Комья земли летят из-под когтей, глухо шлёпаются и ложатся неровными кучками. Трава съёживается, скручивается и умирает от горячего дыхания. Глухо вибрируют искалеченные мимеи и начинают плакать тонко-тонко, почти неуловимо для человеческого уха. Но он слышит их плач страха и ужаса.

Фаэтон заносит на повороте, но эту наездницу трудно испугать или вышвырнуть прочь. Тонкий огненный хлыст цепляется за ночной воздух и чертит знак ступора.

– Геллан, Геллан… – ах, сколько власти и издевательской укоризны в этом голосе, от которого волосы невольно встают дыбом. – Отдай небесный груз – и отправляйся домой.

Ага, девчонка наконец притихла, замерла. Он чувствует её испуг и напряжение. Челюсти разжимаются, горячая струйка крови из прокушенной ладони течёт за рукав, но ему сейчас всё равно. Маленький небесный зверёк прижимается к нему, инстинктивно ища защиты. Не бойся. Никто не собирается тебя бросать в пасть огненной ведьмы.

– И тебе доброй ночи, о могучая сайна Пиррия.

– Отдай груз, выродок.

Огненный хлыст рвёт темень на два полотна. Гийны вспарывают когтями землю и дышат пламенным смрадом. Главное, чтобы Савр не струсил. Но конь стоит, как вкопанный, прикрыв глаза большими ушами.

– Ты не любишь церемоний, да, Пирр? И ты знаешь ответ. Тебе незачем было спешить сюда, распугивая живность и губя природность.

Пиррия хищно скалится. Узкая ладонь сжимает танцующий огонь хлыста, в свете которого на мгновение вспыхивает кровавый камень, намертво впаянный в глазной зуб.

– Я пришла забрать то, что принадлежит мне! – Алые волосы поднимаются змеями, скручиваются в спирали и падают на плечи жидким тяжёлым пламенем.

Да она в бешенстве, о, дикие боги!

– Ты опоздала, Пирр. И прекрасно знаешь это. Небесный груз мой.

Он чувствует, как девчонка переводит дух и украдкой натягивает тёмный капюшон поглубже на голову. Прячься, прячься. Правильно.

– Это моё предсказание и мой дар! Ты не смеешь, – шипит Пиррия яростно. Голос её сливается с шипением гийнов.

– Но ты опоздала, – твёрдо и холодно говорит Геллан. Так холодно, что пар вырывается из уст и покрывает изморозью остатки живой травы. Гийны выгибают змеистые шеи и невольно пятятся. Тонкий хлыст, сломанный пополам, летит на землю и уже не может причинить вред.

– Ты ещё пожалеешь, грязный выродок, что посмел встать на моём пути!

– Не в первый и не в последний раз, Пирр. Не стоит мне угрожать. Небесная дань пришла ко мне, и я не отказался от неё. Поэтому езжай своей дорогой. Не надо нарушать того, что уже свершилось.

Взгляд Пиррии способен испепелить кого угодно. Особенно такой. Особенно сейчас, когда она сжимает в ладонях огненные пряди и хлещет ими гийнов, которые опоздали. Но гийны тут ни при чём. Об этом знает она, знает и он.

Фаэтон поднимается в воздух и исчезает, оставив за собой запах гари и росчерк алой молнии.

Геллан слышит, как сползают с глаз уши Савра. Слышит, как колотится сердце в груди. Чувствует боль в ладони и видит огромные испуганные глаза девчонки.

– Что это было? – тоненько спрашивает она.

– Урок танцев, – брякает в ответ первое, что приходит в голову. – Не бойся, уже всё позади.

– Или только начинается, – бормочет, снимая капюшон с головы и неуклюже перебрасывая ногу через круп Савра. Девчонка так и сидит лицом к нему. Нахохлившаяся, растрёпанная, злая.

– Если не будешь держаться за меня  – упадёшь. А если упадёшь – перестанешь быть моим грузом.

Ей не видно искру улыбки, что коснулась его глаз. Девчонка тут же зажимает в кулачках ткань его плаща. Затем ойкает, разжимает руки и лезет себе за пазуху. Что там ещё?

Тонко звякают мимеи и начинают светиться. Из странного балахона девчонки выглядывает любопытная мордочка. Мимеи млеют от восторга и оживают. Стебли срастаются мгновенно, ласковые усики закручиваются, завиваются. Из почек вырываются бутоны, из бутонов раскрываются лепестки, открывая нежную сердцевину, – светящуюся розовым перламутром горошину.

Только что умирающие заросли снова живы. Более того – цветут, разрастаются, движутся ковром по выжженной, искалеченной земле. Движутся и исцеляют. Вот тёплая лиана обвила прокушенную ладонь, погладила – и нет больше крови и ранки. Вот застенчивый бутон нежно коснулся щеки девчонки и стёр ссадину. Вот цветы со светящимися сердцевинами облепили уши Савра, избавили от клещей и, отделившись от материнского растения, мерцающими звёздами повисли на мягкой шерсти животного.

Мимеи взяли девчонку в кольцо, свили колыбель, приподняли и усадили, как королеву, на трон. Но Геллан почти не замечал всего этого. Так, краем сознания и зрения улавливал. Он смотрел на ритмично сжимающийся носик, блестящие глазки и радужное сияние. На груди у девчонки пригрелся мерцатель. Толстенький, мягонький, самый-самый красивый, самый-самый лучший. Такой, какого ему не удалось изловить за всю свою жизнь.

– По крайней мере, Мила не останется без подарка, – пробормотал Геллан и пощекотал плюшевый носик пальцем. Мерцатель в ответ благосклонно потерся щёчкой о его руку, оставляя радужный  светящийся след, который тут же жадно слизали мимеи.

– Всем спасибо, а нам пора домой.

Мимеи жалобно вдохнули, но расступились.

Трудно удержаться от смеха, глядя на девчонку. Лицо в радужных разводах. В волосах – плоды мимеи, глаза на пол-лица.

– Это что за фигня была только что?

Он пожал плечами:

– Я тебя не понимаю. Странные слова какие-то говоришь. Я устал. Поехали. А матушка всё же была права.

Савр бодро потрусил в ночь, которая не казалась уже ни тёмной, ни тихой. Следом шуршали мимеи, сопровождая их на расстоянии, ещё не в силах оторваться от запаха и света мерцателя.

Девчонка покачивалась на мимеином троне, укутанная со всех сторон прочными лианами, которые, казалось, вросли в седло и шерсть коня. Мерцатель продолжал щуриться и урурукать.

– Тебя как зовут-то, груз небесный?

– Дашка, – она насупила брови. – И не называй меня грузом. Я тебе не мешок картошки.

– Я буду звать тебя Дара. Ибо ты и впрямь Дар, – произнёс он медленно, глядя девочке в глаза.

– А в чём была права матушка?  – неожиданно спросила Дара.

Геллан прикрыл глаза.

– Она просила не отдавать тебя Пиррии, – пробормотал тихо и чуть насмешливо, чтобы скрыть боль.

Девчонка успокоилась и даже задремала от мерного покачивания. Прикрыл глазки и мерцатель. Савр шёл легко и без помех: конь отлично знал дорогу домой, но им ещё ехать и ехать, пока появятся первые огни Верхолётного замка.

Геллан чуть отпустил ворот плаща. Казалось, огромный ком застрял где-то между горлом и сердцем. Ещё раз посмотрел на небесную девочку.

«Не отвергай того, что падает на голову», – сказала мама незадолго перед тем, как уйти.

Кошмар наяву

Дара

Честно: я ничего не поняла. После полёта в мусорку я могла приземлиться пятой точкой в грязь, головой в помои – да что угодно, только не падение в какую-то обморочную бездну.

Вариантов у меня было немного: я упала и убилась; упала и разбилась, а теперь больной мозг что-то такое вытворяет; я уснула – и мне всё это снится.

Убитой или разбитой себя не чувствовала, поэтому решила остановиться на последнем варианте. Никогда, правда, не подозревала, что у меня такая буйная фантазия: какие-то оруще-светящиеся ёлки-палки меня подбрасывают вверх; какой-то мужик из махрового средневековья – весь в шлеме, латах и плаще – больно хватает своей лапой; какой-то безумно лопоухий конь встаёт на дыбы – и всё это в считанные секунды. Полная полярная лисица нервно бегает по тундре – если вы понимаете, о чём я.

Тут по классике жанра мне бы проснуться, но, видимо, я ещё не испила чашу своей вины (или чего там ещё? Наказания?..) до дна. Этот средневековый придурок принял меня за мальчишку, не дал поорать, заткнув рот лапищей. Я с наслаждением впилась зубами прямо ему в ладонь (вампиры отдыхают), но через секунду захотелось прижаться к мужику, как к родному: то, что произошло дальше, напугало до смерти.

Кто эта ненормальная Пиррия, я не видела – сидела к ней спиной. Но всполохи, шипение, свист, наглый, злобный голос не сулили счастья, поэтому из двух зол выбрала то, что по ощущениям показалось менее опасным. А дядька мой молодец, не испугался. Показалось, что у него давно какие-то тёрки и непонятки с этой Пиррией, но конкретно в тот момент мне было наплевать на это. Я хотела одного: остаться рядом с безликим чурбаном на лохматой лошади.

Они обзывали меня небесным грузом, как будто я какая-то вещь, спорили, кому бог послал кусочек сыра (меня то есть). По всем раскладам выходило, что кто первый – того и тапки (я то бишь). Ну а чё – классика жанра, и она меня вполне устраивала.

Короче, фурия умчалась, безликий мужик на коне расслабился. И тут я почувствовала, как что-то шевелится за пазухой. Вы только представьте: запускаю руку за ворот толстовки, а оттуда высовывается мордаха светящаяся. Такая милая – вот ми-ми-ми и всё! По всей видимости, ми-ми-ми к этому чуду испытывало всё вокруг: у чурбана оказались вдруг ласковые глаза (из-под шлема в свете мягкой мордашки могла видеть только их), ёлки с палками, не давшие убиться, ожили, засветились, запели и потянулись к нам.

По ощущениям похоже на какое-то доброе волшебство. Стало тепло вокруг, даже горячо. Я видела, как лианы поцеловали и залечили прокушенную руку рыцаря, погладили меня по щеке – и перестало саднить (видать, там была царапина). Мордочка за пазухой жмурилась и млела, конь балдел, когда цветы облепляли его огромные уши (вот ей-богу: у соседского спаниеля точь-в-точь такие!).

Лианы сплели вокруг меня кокон, обвешали нас с ног до головы какими-то светящимися бусинами: ни дать ни взять – новогодняя ёлка. Зверёк за пазухой урчал по-кошачьи, но как-то так громко и радостно. Внешне он походил на кролика: толстозадая пушистая тушка, переливающаяся всеми цветами радуги, с кроличьей мордашкой, а уши такие круглые-круглые, как у чебурашки.

Как он выглядел полностью, не скажу: боялась его доставать и рассматривать, а то ещё удрал бы. Мне этого не хотелось. Судя по всему, рыцарю моему тоже. Ему начхать, что этот «небесный» груз упал  за пазуху мне. Он собирался  придарить его какой-то Миле. Но я пока спорить не собиралась: пусть потешит себя надеждой. Выбраться бы отсюда, а там будет видно, что к чему. Я ж не дура, понимала: без него всякие пиррии или кто похуже тут же меня сожрут.

Он назвал меня Дарой. Произнёс это так, что голова закружилась. На миг всё превратилось в огромный разноцветный клубок, далёкий-далёкий и нереальный. Хотелось встряхнуться, но через секунду туман ушёл сам. Ну, Дара так Дара – пусть называет, как хочет.

На тот момент не думалось о доме, маме, невыученных уроках. Вообще как отрезало. Может, не очухалась я от резкой смены декораций, а может, уверовала, что это лишь дурной сон.

Ушастая коняка несла нас куда-то вдаль, легко так, стремительно. Меня укачивало в уютной колыбели. Душу и тело согревал пушистый радужный заяц за пазухой. Чурбан средневековый сидел в седле ровно, как палка. И несло от него таким спокойствием и уверенностью, что я расслабилась. Глаза закрылись сами по себе, и на какое-то время я отключилась.

Из сна вырвал меня голос. Его, естественно.

– Вход! – властно так прозвучало, увесисто. Как булыжник бубухнул. Или нет, скала.

От неожиданности я чуть не подскочила. Но только дёрнулась – и упёрлась башкой в кокон. Потом подумалось: голос какой красивый, блин. Как у оперного певца. Глубокий, бархатный – прям провалиться и не встать!

Самое смешное – я ничего не видела. Во-первых, кокон меня со всех сторон спрятал. Во-вторых, я так и сидела спиной к «лесу»: что там происходило, куда нас занесло, кто двери отворял – не понять. Но открывал кто-то расторопный: конь даже не притормозил. И только когда за спиной средневековца замаячила стена до неба, мы остановились.

– Приехали, Дара, – сказал спокойно и легко соскочил с коня. – Ты сама или помочь?

Он протянул левую руку. Ту самую, что я грызнула со злости. Мне хотелось гордо, самостоятельно спрыгнуть. Так же легко, как и мой спаситель. Но ноги затекли, позориться не хотелось. Поэтому я, молча, деловито запихнула под футболку светящегося кролика (джинсы придержат, не вывалится), и протянула обе руки. На тебе, снимай, рыцарь, свой небесный груз. Не надорвись!

Он только хмыкнул и легко вынул меня из «гнезда», поставил на ноги и придержал. Какой молодец! Ног я не чувствовала от слова «совсем», и если бы не его поддержка, опозорилась бы и рухнула кулем на землю.

– Идти сможешь?

По-моему, средневековец улыбался. Но лица я не видела: макушкой доставала рыцарю только до груди, да и шлем скрывал всё, кроме глаз.

– Вряд ли. Ты привёз меня в своё логово? Надеюсь, у вас не принято съедать небесных посланников?

Он поперхнулся, но в голос не рассмеялся. Уже хорошо. В казане с варевом я не помру, по всей видимости.

– Пойдём. Покажу тебе своё… логово.

Незнакомец приобнял меня за плечи, но в этом жесте не было ничего такого интимного: он поддерживал меня, как бойцы ведут раненых товарищей. На мгновение представила, как тянет рыцарь меня с поля боя, вокруг свистят пули, а мне всё нипочём: от этого истукана отскакивают железяки, огонь и медные трубы, а терминаторы рыдают от горя и зависти… Короче, не зря снится вся эта хрень: с фантазией, как оказалось, у меня порядок.

Фантазировала я так буйно, а ноги отходили так болезненно, что по сторонам как-то не смотрелось. Да и шли мы всего ничего – шагов десять, не больше.

– Вход! – снова повторил мужик – и распахнулась дверь. Даже не так. Провалилась. Отвалилась… Отъехала?.. Как-то не уловила. Но впереди показался такой себе прямоугольный, с круглой аркой наверху, проход. Широкий. При желании на коне можно въехать. Но конь ушастый за нами не пошел. Потрусил куда-то в сторону – это я краем глаза заметила. Он же в светляках весь, приметный такой. Но через секунду я о нём и думать забыла.

Мягкий розово-сиреневый свет тянул к себе. Ничего не видно, кроме этого тумана светового. Шаг – и мы деловито обласканы его щупальцами. Не поверите: вот прям как живое существо невесомо обнюхало, чтобы понять: впускать нас или нет. Видать, мы ему понравились. Сиренево-розовое марево, как шторы, разъехалось в стороны, мы сделали ещё шаг вперёд. Я поморгала, привыкая к свету.

Вы когда-нибудь чувствовали себя неловко? Нет, не просто неловко, а… ну, до стыда, до жаркой пунцовости? Всё равно что голым заскочить неожиданно на королевский приём, где все в смокингах, вечерних платьях, с бокалами в руках, и только ты – без одежды или в каком-то рванье бомжовском. Вот как-то так почувствовала себя я. В грязных кроссовках, заляпанных джинсах, черной толстовке с капюшоном, растрёпанными волосами, в которых угнездились бусины светляков. И с кроликом за пазухой. Беременный радугой тинейджер, блин.

Не знаю, как мне удалось сохранить лицо. Щёки, конечно, горели, факт. Но мало ли – может, я такая по жизни румяная! А глазами хватала всё, до чего могла «дотянуться».

Под ногами – пушистый ворс. Мраморный такой, бело-серый (грязные кроссовки, чёрт, чёрт, чёрт!). Свет идёт непонятно откуда. Нет ощущения искусственности, словно день на улице солнечный и радостный. Потолок теряется где-то непонятно вверху (а есть ли он вообще?..) Купол церкви какой-то – не иначе. Мебели почти нет – такое себе пространство, дышащее спокойствием и царственной снисходительностью. По стенам узор вьётся лиственно-цветочный, полупрозрачный, золотисто-коричневый. Умом понимаешь, что он ненастоящий, неживой, но ощущение такое, что эти диковинные деревья тут выросли.

А впереди – камин с живым огнём. Никогда не видела каминов. Только по телику. Тепло от него.

Всё это богатство я оглядела, стараясь не думать, как смотрит на меня средневековое чучело и какие ухмылки прячет за своим шлемом.

– А у тебя ничего так. Комфортно.

Вряд ли это прозвучало безразлично. Но я старалась, о, как я старалась!

Похоже, я слишком много о себе возомнила, считая, что чурбан корчит какие-то там рожи за шлемом и злорадствует. Пока осматривалась, он отпустил мои плечи. На ногах я уже стояла самостоятельно. И пока глазела по сторонам, рыцарь подошел к камину, протянул левую руку к огню. Правая, как оказалось, была в перчатке. Я этого как-то не заметила раньше.

Затем скинул плащ на диван возле камина. Под плащом – кожаный жилет. Никакие не латы железные, как мне казалось. Туда же полетел и шлем. Тоже кожаный по всей вероятности. Потоком хлынули на плечи белокурые волосы. Чуть влажные от пота. Густые, кольцами, с золотыми такими искрами. Ничёсе, дядька…

Эх, я не могла оторвать глаз от него… Ну, прикиньте: стоит такой высокий, стройный, с широкими плечами, длинными ногами. И тут еще кудри ниже плеч. Чуть челюсть не потеряла. Глаза, наверное, по три рубля железных месте взятых. Принц из грёз девчоночьих, не иначе.

И тут он стягивает перчатку с правой руки и поворачивается ко мне.

Не знаю, как я не заорала. Не завизжала. Не упала в припадке ужаса на мягкий ковер.

– Здравствуй, Дара. Я Геллан. Хозяин этого… логова. Выродок. Но тебе не нужно меня бояться. Я не сделал тебе ничего плохого и никогда не сделаю.

Вот так мы и познакомились. Он стоял передо мной прямо. Высокий, плечистый, с золотыми кудрями ниже плеч. И с изуродованным с правой стороны лицом. Геллан специально, нарочито отбросил волосы с лица правой изуродованной рукой. Медленно, решительно, спокойно. Смотрел на меня просто. Голубые глаза светились пониманием. Он не ждал другой реакции. Он знал, что… И да – блин – мне опять стало стыдно, до слёз.

Я не могла себя заставить подойти к нему. Ноги словно приросли к полу. Не могла спрятать ужас, отвращение – чувствовала, как перекосился мой фейс, ну, не совладала я с собой! Смотрела только на его лицо – какое-то бугристое, в ямках справа. Перекошенное из-за этого, с огромной вмятиной на щеке. С такой же бугристой шеей. Словно кто-то взял, поднёс огромный факел и провёл им по правой половине. Но то был не след от огня.

Не знаю, сколько стояла китайским болванчиком и глазела. Геллан не двигался. Стоял вполоборота, правой стороной ко мне. Стоял и ждал.

За пазухой завозился кролик. Запищал как-то растерянно, будто заплакал. Я погладила его через толстовку.

– Что едят ваши кролики? – спросила, отведя наконец глаза.

– Мерцатели?

– Ну… да, наверное. Так это мерцатель плачет у меня за пазухой?

Я решительно подошла к камину и опустилась на колени рядом с ногами Геллана. Осторожно вытянула футболку из джинсов и почувствовала, как шлёпнулась толстая тушка. – Не бойся, никто тебя не съест. Вы ведь не едите их, нет?

Спросила и подняла голову. Геллан смотрел на меня как-то… наверное, думал, что я за дикарь такой. Но в глазах уже расцветала улыбка.

– Нет. Мы не едим мерцателей и маленьких девочек. Тебя не съела бы даже Пиррия.

– Вот ещё. Подавилась бы, кобыла хренова.

И тут он засмеялся. Красиво так, чисто, радостно.

– Дара, с тобой не соскучишься.

– О да… Я веселая, что трындец. Вы тут еще обрыдаетесь все от моей жизнерадостности.

Мерцатель пискнул и, встав на задние лапки, потерся мордочкой о моё лицо.

Геллан присел на корточки рядом и осторожно провел по моей щеке левой, не обезображенной рукой. Пальцы засветились радужно. Представляю, какое у меня лицо… В волосах что-то с треском бабахнуло, я взвизгнула, мерцатель радостно заурурукал, а по полу поползла лиана. Я прям как мать-земля сидела, разбрасывая бело-голубые ветки вокруг.

– Мерцатели любят мимеи. А мимеи любят мерцателей. Но я ещё никогда не видел, чтобы мерцатели становились ручными. Как твой.

Короче, кролик урурукал возле мимеи, та кидала в него бутонами и листьями – вот прям отделялись – и в лапки этой толстой заднице падали. А тот ими хрустел, закатывал глаза от наслаждения и распушивал длинный хвост радужным фонтаном. Завораживающе красивое зрелище!

В этот момент поняла, что устала. Так устала, словно не конь ушастый нас вёз, а я тащила на себе уродливого Геллана, мерцателя, лошадь и заросли мимей.

– В твоих хоромах есть комната для девочки? С ванной и туалетом? Что-то мне прям нехорошо.

Он молча поднялся с колен, протянул руку и повел куда-то. Я не очень старалась рассматривать, чтоб не впечатляться. Мерцатель пыхтел рядом, трусил толстой тушкой, стараясь не отставать. По всей видимости, он не хотел со мной расставаться.

– Отдыхай, Дара.

Наверное, Геллан эту комнатку из моих мозгов вытянул. Маленькая, светлая, девчоночья такая. Провел рукой по стене – появилась дверь в ванную. Провел второй раз – рядом туалет. Странные такие. Но мне как-то уже было всё равно. Геллан ушел. Не помню, как мылась. Помню лишь, как вытиралась чем-то мягким и натягивала какой-то балахон светлый. А потом упала в кровать и уснула. С мыслью о том, что проснусь у себя дома,  в своей постели. Наивная, ага. Но я ещё верила, что всё это мне снится.

Когда ночь рождает утро

Геллан

Геллан сидел у камина и вглядывался в сполохи огня. Грел руки и разминал изуродованные пальцы. Мял ноющее бедро и думал. Очень хотелось распустить шнуровку твёрдого жилета-корсета, сбросить давящий панцирь и… подышать. Но он подавил в себе это желание – признак слабости. Не позволял себе быть слабым даже здесь, в безопасных стенах замка, где никто не мог потревожить, застать врасплох.

Когда ты всегда начеку, никто не сделает тебе больно. Ни ужас в глазах девчонки, ни меч, ни колдовские чары. О небесной девчонке подумает потом. Завтра. Неизвестно, какой от неё толк, но подарки с неба сыплются редко. Можно сказать, очень редко. Вряд ли кто сейчас вспомнит, когда это случилось в последний раз.

Козни и угрозы  Пиррии его волновали мало. Она знала законы этого мира, поэтому, как бы ни бесилась, побоится по-настоящему бросить вызов и натворить чудес: обратное колесо Зеосса тут же прихлопнет её и превратит в ничто. Носящий корону да не забудет склонять голову, когда вихри Мира проносятся над землёй. А мелкие пакости… ну что ж, так даже веселее жить. Тем более, Небесная попалась резвая.

Геллан встряхнул кудрями, машинально, привычным жестом пряча правую сторону под щитом волос. Может, стоит послушаться Милу и наводить морок на свой облик, чтобы… Нет, это всё та же слабость, желание казаться лучше, чем ты есть на самом деле. Всё равно все знают, как ты выглядишь, а от ведьм никакой морок не спасает. Разве что для девчонки.

Он опять тряхнул головой, отгоняя мысли о Даре. Не сейчас. Ночь длинна, но уже не уснуть. Время думать о будущем и заботах. Мерцатели ушли, их не вернуть. Лишних денег нет, и с этим надо как-то смириться.

Последняя блуждающая буря свирепствовала долго, запуская злобные клыки во всё, до чего могла дотянуться. Разрушила многие  дома, унесла сотню коров, выстраданных колдовством медан. Ткачики-строители разбежались, передохли, ранний урожай погиб. Жителям Верхолётной долины не хватило времени, чтобы восстановить потери. Слишком короток период от весны до зимы.

Скоро, очень скоро, блуждающая ненасытная обжора вернется, заберёт с собою то, что не сожрала весной, и тогда… Геллан не хотел думать, что будет потом, но чётко видел картину: разрушенные опустевшие дома, удравшие налево мужики – кто в поисках лучшей жизни, а кто навстречу беззаботным будням, подальше от проблем; злобные меданы с уцелевшими детишками на руках уйдут на поклон к другому, более удачливому хозяину, а ему придётся отдать Милу в Орден сирот и отправиться наёмником поливать кровью Мрачные Земли Зеосса. Туда, где магия земли сильнее чар людей.

Верхолётная долина опустеет, зарастёт бурьяном, поднимет до неба пики острых сорняковых скал, которые запустят корни во всё, что создано человеческими руками. Постепенно разрушится замок – и не станет больше его земли, гнезда, где он родился и вырос, где жили его предки и откуда ушла ввысь мама.

Геллан не умел жить иллюзиями и давно разучился верить в чудеса – неожиданные, сильные, могучие, как недра Зеосса. Колдовство, волшебство, чары – жалкие крохи, из которых не слепишь буханку настоящего хлеба. Рассыпанный бисер, бесполезный, если нет нитки, на которую нанизывается ожерелье. Даже сайны не рискуют выступать в одиночку против стихий. Удерживающие руны – лишь барьер, магический щит. Он может выдержать, а может сломаться. Как сломался, сдался этой весной под натиском небесного смерча.

Пальцы чертят знак Затухающего огня. Камин сонно моргает и погружается в свет умирающих углей. Геллан легко поднимается из кресла и бесшумно идёт по замку. Мила спит, как всегда, скрутившись маленьким комочком. Кажется, что кровать велика ей, как купленное на вырост платье. Наверное, для неё будет огромна любая кровать. Сможет ли она без него? Одна?.. Выдержит ли?..

Геллан смотрит на тёмные короткие кудри, кулачок, подпирающий щёку, полуоткрытый детский рот. Спи, сестрёнка. Ещё есть время. И, возможно, он всё же сумеет что-то придумать.

Два пёсоглава поднимают острые морды и смотрят внимательно, ожидая команды. Геллан делает знак пальцами: спите, всё хорошо. Зинн и Кинн вздыхают, прячут морды в пушистые хвосты и закрывают глаза. Но пики ушей ещё подрагивают: они настороже и готовы в любую секунду защитить хозяйку.

Чуть помедлив, он заглядывает в комнату Дары. Той, наоборот, кровать мала. Раскинула руки, ноги, одеяло сбилось.

 – Уру-ру, уру-ру,  – мерцатель примостился почти на самом краешке, дёргает плюшевым носиком, радостно приветствуя Геллана. В лапках – кусок бело-голубой мимеи: дай ему волю, будет жевать сутками.

Геллан осторожно прикрывает девчонку одеялом, поглаживает круглые уши мерцателя и бесшумно бредёт дальше. Стены колышутся, наполняются образами его памяти. Здесь комната мамы, но он не будет заходить туда. Здесь – книгохранилище, сокровище рода. Здесь – музыкальная гостиная, уснувшая и начинающая застывать белым непрозрачным настом. В маминой комнате, наверное, ещё хуже.

Геллан кружит по замку, трогая руками стены, пытаясь запомнить и вспомнить, воскресить и спрятать подальше воспоминания, запахи, звуки, события.

– Ложись спать, сынок. Скоро рассвет.

Оборачивается на тихий голос. Не знал, что Иранна сегодня ночует в замке. Но она всегда делает, что хочет, и он к этому привык. Отрицательно качает головой. Уже не уснуть. Спускается вниз, бродит по подсобным помещениям – кладовкам, кухне, прачечной, а затем, как в детстве, подныривает в потайное окно. Наверное, кроме него никто и не помнит, что оно существует.

Узкий козырёк спокойно принимает его вес, слегка увеличивается в размерах, чтобы удобней стоять, но становится тоньше. Старая развалина выдержит – он уверен. Между небом и землёй. До неба – ладонь протянуть, до земли – не пробьется даже самый острый глаз. Сизый туман лежит плотно. Он всегда здесь такой.

Звёзды потихоньку бледнеют и прячутся. Небо сереет, затем розовеет, смущаясь, как девушка. Затем краснеет ярко, как щёчки небесной девчонки, но солнца ещё не видно за пиками гор: оно лишь просовывает во все щели проснувшиеся лучи.

Горло сжимается от красоты: белые горы, буйные краски растений, готовых брызнуть, раскрыться, похвастаться своим разнообразием – пусть только взойдёт солнце. И оно выплывает, царственное, вечное, уверенное в своей силе. По-хозяйски обнимает долину, ерошит кусты и деревья, заросли и разнотравье, ласкает осенние цветы, оглаживает бока плодам, отражается бликами в шкурах животных и весело бросает нахальный лучистый сноп прямо в глаза.

Геллан не спешит жмуриться, хотя, ослепленный, не видит ничего вокруг. Горячие слезы брызжут, щекотка залезает в нос. Он чихает, закрывает глаза и улыбается: это его мир, его жизнь.

Ночь рождает свет. Свет побеждает тьму. И, может, новый день даст спасительное решение, которое поможет сохранить этот мир.

Новая жизнь во сне и наяву

Дара

Снилось мне, что я проспала. Надо идти в школу, а книжки не собраны, уроки не выучены… ма стоит над кроватью, сжав губы ниточкой, и больно дергает меня за ухо. Ма, которая никогда не трогала меня и пальцем.

Вот так я и проснулась: в чужой постели, с радужным кроликом на подушке. За ухо трепал меня он – расчудесный толстозадый мерцатель. Пока дрыхла без задних ног, он натворил дел: по всей комнате валялся мерцательный помет, то тут, то там виднелись радужные светящиеся разводы. Я так понимаю, еда закончилась, поэтому и решил мерцатель меня разбудить.

Трудно сказать, как долго я спала. Поняла лишь, что ничего мне не приснилось вчера. Провалилась не пойми куда прямо из дурацкой мусорки.

Мне бы истерики катать, головой биться, заламывать руки и стенать: «А как же мама?.. Как же уроки и школа?..» – ну, или что-то в этом трагически-патетическом стиле. Но не падалось мне в обморок, не вылось, скажем честно. То ли не прочувствовала до конца весь мрачный бесперспективняк сиюминутного бытия, то ли не верилось. А если копнуть глубже, такое любопытство раздирало – жуть! Куда попала, зачем… Дашка – первооткрывательница новых миров! Путешественница во времени! Да подружки и одноклассники обзавидуются чёрной завистью!

Как-то само собой решилось: буду глядеть во все глаза, слушать во все уши, трогать во все руки, чтоб было о чём соловьем разливаться. Эта комната – хороший старт для исследовательского марафона.

Вскочила с кровати, прошлёпала босыми ногами, осмотрелась. Светлая комната, кремовая. Будучи поменьше, мечтала о таком интерьере для своих кукол. Ничего лишнего, но очень мило и… как-то вот слишком уж в точку. Словно здесь знали, что я появлюсь. Кровать с завитушками на изголовье, комод на изогнутых ножках, пуфик возле столика, где стоят баночки.

Чего-то не хватало. Зеркала. Очень хотелось посмотреть на себя. Путаясь в длинном подоле рубашки, которую вчера на себя напялила, отправилась в ванную. Со стороны, наверное, обхохотаться можно. Путаюсь и чертыхаюсь. Мерцатель за мной следом, как приклеенный. Туда, сюда, обратно. Интересно, для него я мамка?..

Зеркало висело на стене в ванной. Большое, во весь рост – мечта последних пару лет. Но в нашем доме никто и не собирался покупать зеркало до пола. А здесь – пожалуйста. Как в сказке!

Радовалась рано: отражение мутное какое-то, я зеркало даже полотенцем потёрла – не помогло. Но в общих чертах что-то всё же рассмотреть удалось. На голове черте что, бусины в волосах мерцают, руки, лицо – в радужных разводах, как будто я радугу.

Душ и расческа частично решили обе проблемы: бусины мимеи, как оказалось, выбрать из шевелюры – задача не для слабонервных, а разводы хоть и смылись, но всё равно оставили на коже светящиеся точки,  словно я блёстками обсыпалась.

На стуле рядом с кроватью обнаружила одежду, но решила, что в мешковатом сарафане буду выглядеть чучелом, поэтому предпочла напялить не совсем чистые вещи, но зато свои собственные.

Мерцатель терпеливо ждал. Глаза, как у собаки – преданные и жалостливые, проникновенные такие: хочется тут же открыть холодильник и отдать всю колбасу. Холодильник отсутствовал, колбаса тоже, мимеи куда-то подевались: видать, обжора сожрал всё, а новые бусины почему-то не спешили лопаться и отдавать свои бело-голубые ветки на съедение любимому животному. Видать, лимит щедрости и любви закончился.

– Потерпи, Тяпка, найдём здесь кого-нибудь живого, и я обязательно придумаю, как добыть тебе еду, – сказала я кролику с фонтанообразным хвостом, взяла его на руки и поцеловала в мягкий нос. Мерцатель тут же заурурукал.

Так я и вышла из комнаты: умытая, тоже голодная, с карманами, полными блестящих бусин, которые мне удалось выдрать из волос, с урчащим и светящимся кроликом на руках. На этом моё везение закончилось.

Вы бродили когда-нибудь по лабиринту? Не с уверенной важностью, когда знаешь выход и чётко отщелкиваешь нужные повороты, а с нарастающей паникой, что ты вообще не понимаешь, куда нужно идти.

Вначале я шла по длинному коридору (вроде как точно по такому уродливый Геллан привёл меня в спальню и вроде как мы никуда не сворачивали). Затем стены начали «дышать» и колыхаться, по ним то рябь пробегала, то рисунок какой-то появлялся и исчезал. Выныривали вроде бы знакомые мне вещи, но я не могла ни на чём сосредоточиться. От постоянных колебаний вокруг меня начало подташнивать, паника сжимала горло, наступил момент, что ещё чуть-чуть – и начну визжать. Вместо этого присела. Сползла по стене, поджала колени к груди, обхватила обеими руками мерцателя и, уткнувшись в тёплую мягкую шерстку, заплакала. Бессильно так, жалея себя, несчастную.

Как ни странно, стена за спиной не шевелилась, а была твёрдой, как ей и положено. Это немного утешало. Здесь и нашёл меня Геллан, заплаканную, с красным носом и распухшими губами. Ну, и в разводах, естественно: мерцательное животное своего света не жалело, щедро обмазывало всё, к чему прикасалось.

Геллан не стал ржать и даже усмехаться, что радовало. Я и так чувствовала себя униженно.

– Вставай, – он протянул руку.

– Я, кажется, заблудилась, – начала оправдываться, но Геллан только отрицательно помотал головой:

– Это моя вина. Надо было предупредить, что здесь… всё не так просто. Думал, успею забрать тебя, но ты проснулась раньше. Пойдём.

Я ухватилась за протянутую руку и перешла на рысь, пытаясь приноровиться к широким шагам Геллана.

– Тяпка проголодался и разбудил меня. Мимей больше нет, а чем его кормить – откуда мне знать?..

– Тяпка?..

– Ну, мерцатель. Я так назвала его. Бусины почему-то больше не захотели его любить и размножаться. Надеюсь, ты знаешь, что надо делать.

Геллан остановился так резко, что я с разбега уткнулась носом в его плечо. Обернулся. Правая сторона прикрыта волосами, и вроде так ничего он мне показался. Не страшный вовсе: улыбается, глаз весёлый.

– Понятия не имею, что надо делать.

– То есть? – я аж поперхнулась. Вид у меня, вероятно, такой дурацкий был, что ему большого труда стоило не засмеяться в голос.

– Никому в голову не приходило держать мерцателей в неволе как домашнее животное. Только Миле и тебе.

– Да я и не думала его держать! – возмутилась горячо, но на всякий случай прижала кролика покрепче. Инстинктивно, конечно. Пусть бы попробовал кто его забрать! – Если на то пошло, он – мой небесный груз. Свалился мне за пазуху, как я тебе на голову.

Вот тут-то Геллан не выдержал. Хохотал от души. Я пнула его под коленку, как учили. Но это вам не уличный бандит: чуть пошатнулся, но устоял.

– Судя по всему, ты хорошо поняла, что такое небесный груз.

– Конечно. Чемодан без ручки: выкинуть жалко, а нести неудобно.

– Понятия не имею, что такое чемодан, но подозреваю, суть ты уловила точно.

Вначале хотела объяснить, что такое чемодан, затем заволновалась и так прижала к себе мерцателя, что тот пискнул.

– Не знаю, что ты там понял, но я не собираюсь его выбрасывать.

– Я тебя тоже.

Он уже не улыбался.

Правильно всё понял, зря запаниковала. Надеюсь, Геллан не заметил, как я перевела дух.

– Пойдём, Дара. Мы позавтракаем, я познакомлю тебя с Милой. И мы что-нибудь придумаем с мерцателем. Выход есть всегда.

– Всё когда-нибудь случается впервые, – бормотала я, – не было домашних мерцателей, а теперь будут. Ты же для чего-то собирался их ловить?

– Собирался, – согласился Геллан, – и об этом я расскажу, но позже.

Позже так позже. Очень надо упрашивать. Тем более, что появилось занятие куда интереснее каких-то разговоров: мы влетели в комнату. Догадываюсь, это столовая, но опять я чуть не потеряла челюсть. Поверьте: было от чего.

Спокойно здесь не завтракают

Геллан

Он не успел никому ничего рассказать. Уснул в нише, скрутившись калачиком, как когда-то в детстве. Уснул, успокоенный, будто рассвет дал ответ и уверенность: решение есть. Какое оно – не знал, но приснилось ему, что зацвёл буйно азалан, много лет уже как высохший, покорёженный молнией, и Геллан счёл это за хороший знак.

Проснулся от вибрации стен. Мейхон не мог понять чужую энергию и шатался, как пьяный, подвывая невпопад. Хотелось заткнуть уши и досмотреть сон, но вместо этого вскочил на ноги, плеснул ледяной воды в лицо в первой попавшейся на пути комнате и отправился искать Дару.

Это было не тяжело: вибрация и звуки вели не хуже ведьминских указателей на тракте. Конечно же, девочка не ушла далеко. Сидела и плакала, уткнувшись носом в мерцателя. Геллан чувствовал себя виноватым: не мешало бы ещё вчера рассказать о мейхоне, но вряд ли она, уставшая и полусонная, поняла бы нехитрые тайны замка.

Зато Дара умела держать удар, быстро приходила в себя и заставляла смеяться. Когда он хохотал так открыто и искренне в последний раз?.. Сразу и не вспомнить.

В едовую они вошли вместе. Иранна смотрела спокойно: видать уже знала без объяснений. Мила скукожилась, стараясь казаться меньше и незаметнее. От досады Геллан закусил губу: неужели она никогда не придёт в себя настолько, чтобы перестать бояться? Дред и Ви замерли у стола с блюдами в руках. А затем Ви, не совладав с собою, начала покрываться перьями…

– Ух, ты! – восхитилась Дара, и ноги понесли её к столу быстрее, чем Геллан успел что-то сказать.

Мгновение – и девчонка уже стоит рядом с Ви, только стол отделяет их друг от друга.

– Какая ты красивая! – восторг и восхищение. – Можно я тебя потрогаю?

Ви только клокочет, быстро-быстро бьётся сердце птички, отчего дрожат нежные перья на груди. Дара тянет руку, но прикасаться не смеет. Ждёт, вопросительно склонив голову. Ви не привыкла, чтобы её спрашивали, отчего пугается еще больше, взмахивает руками-крыльями, роняет поднос и затравленно падает на пол, прикрывая белоснежными крыльями голову.

Дара сажает мерцателя на стол, поднимает поднос. Ви ждёт, что девчонка сейчас запустит тяжелый металлический овал ей в лицо, но она только неловко прижимает поднос к груди и бормочет:

– Прости, прости меня, пожалуйста.

Круглые глаза птицы, полные боли и страха, распахиваются навстречу. Тонкая шея изгибается грациозно, дрожащие руки-крылья опускаются. Что в этих глазах сейчас больше? Надежды?.. Понимания?.. Облегчения?..

Дара протягивает руку, предлагая помощь. И Ви, чуть помедлив, вкладывает длинные пальцы в её ладонь. Ей не нужна эта помощь, но она всё же принимает. Впервые от человека.

Геллан почувствовал досаду, но сдержался. Не выразил своих чувств ни взглядом, ни мимикой. Может, так даже лучше. Станет проще объяснять, что здесь им никто и никогда больше не сделает больно.

Он смотрит и любуется: Ви грациозно поднимается с пола, словно весит ничуть не больше перышка из своего крыла. Дред стоит как изваяние, замерев, превратившись в кусок тёмного дерева. Иранна загадочно улыбается, а Мила во все глаза смотрит на мерцателя, который так и сидит на столе, растопырив круглые уши.

Дара таки гладит белоснежные перья Ви. С восхищением и какой-то детской радостью, исследуя на ощупь шелковистую мягкость пуха.

– Царевна-Лебедь! Боже, настоящая!

Ви робко улыбается и тут же с испугом смотрит на Геллана. Она думает, он будет её ругать или бить за поднос. Геллан улыбается ей в ответ, делая пальцами знак: всё хорошо.

Дара тут же оборачивается, смотрит на него, но не решается задать вопрос, который вертится у неё на языке. Можно и не спрашивать. Он и так знает, о чём Небесная хочет спросить, поэтому отрицательно качает головой: нет, в этом доме не ругают мохнаток за оброненные подносы, и, тем более, никто не посмеет их бить.

Ему показалось, она поняла и успокоилась окончательно. Дара подхватила мерцателя со стола. Мира завороженно провожала вожделенный объект глазами. Геллан взял девчонку за руку.

– Позвольте представить вам Дару, небесную девочку, что появилась вчера, когда я неудачно охотился на мерцателей. Дара, это Дред, он помогает накрывать на стол. Это Иранна – местная муйба, которая помнит, как я появился на свет, знает много разных вещей и делает, что хочет. Это Мила, моя сестра, которая вбила себе в голову, что мерцатели могут жить в неволе. С Ви ты уже почти знакома. Она, как и Дред, помогает нам в едовой. А теперь, может, мы всё же позавтракаем?

Геллан начертил знак присутствия – тут же в едовую бесшумно вплыли ещё две почти бесплотные тени, споро убрали разбросанную еду. Ви, спохватившись, исчезла вслед за подружками и через пару минут появилась с новым подносом, заставленным едой.

Геллан сел рядом с Иранной, Дару усадил подле себя. Мила снова сжалась: сестра привыкла всегда находиться неподалёку от него, но сегодня Геллан решил изменить эту традицию. Пусть девочки познакомятся. А он не будет ни пугалом, ни щитом, ни защитником. Лишь сторонним наблюдателем.

Стол скоро заставили разными блюдами, Дара смотрела на еду во все глаза, но трогать пока ничего не решалась.

– Не ешь глазами. Ешь, как принято, – тихо пробормотал, чувствуя, что улыбается, и поставил поближе к девчонке тарелку с хлебом. Она тут же схватила кусок, откусила – и уже через минуту пробовала всё, до чего могла дотянуться. Не жадно, а любопытно. Пробуя, замирая, чтобы ощутить вкус. Мужественно глотая то, что не понравилось и с удовольствием уписывая еду, что пришлась по вкусу.

Ещё через несколько минут Геллан заметил, как она норовит подсунуть куски еды под стол. Мерцателю. Напрасный труд: тот воротил нос от всего.

– Дара, перестань крутиться, – сказал строго, вспомнив о своих обязанностях.

– Вот ещё! – возразила ему девчонка. – Думаешь, я могу есть спокойно, зная, что Тяпка голоден?

– Т-т-тяпка? – Мила сказала это слово почти шёпотом, но Геллан почувствовал, как невольно увлажнились глаза.

Дара живо повернулась к Миле:

– Ну да, Тяпка. Я так назвала его. Геллан говорил, ты очень хотела мерцателя?

Мила часто-часто закивала головой. В глазах вспыхнула надежда. Шаракан.

– Так вот. Мерцатель у нас теперь есть. Хочешь, он будет нашим общим?

– П-п-правда?

– Да без базара. Только как бы он не сдох у нас.

Геллан перевел дух. За несколько фраз девчонка с мерцателем смогла сделать то, на что у него ушли бы недели или месяцы.

– Еда ему нужна, понимаешь? Мимей здесь, я так понимаю, нет. Но может, они едят что-то ещё, кроме этих бело-голубых палок?

– Т-т-тяпка. – Мила протянула руку и замерла, не решаясь прикоснуться к мерцателю. Инстинктивно сжалась и закрыла глаза. Но Дара, словно ничего не замечая, сунула ей мерцателя в руки.

– Держи, он такой толстенький и хорошенький.

Мерцатель вырываться не стал, а заурчал в слабых руках Милы. Та распахнула глаза и прижала ушастика к лицу.

– Ви, может, ты знаешь, что едят мерцатели? – спросила Дара у служанки. Та только заморгала. Она уже справилась с собой, вернулась в нормальный облик. – Может, у вас есть сырые овощи? Морковка или капуста, чтобы он смог что-нибудь погрызть.

– Не он, а она, – чуть насмешливо уточнила Иранна. Её глубокий голос прозвучал громко, и все замерли. Геллан, хоть давно вышел из детского возраста, почувствовал, как невольно выпрямляет и так прямую спину. Инстинкт, выработанный годами на звуки этого властного голоса, никуда не исчез.

– Она?.. – видать, её голос действовал на всех одинаково: Дара подтянулась и захлопала глазами.

– Она, – подтвердила Иранна. – Это самка.

– Хорошо, что я назвала его Тяпкой, – пробормотала девчонка, затем встрепенулась и переспросила:

– И всё-таки: что едят мерцатели? – и с надеждой уставилась на Иранну.

Что едят мерцатели

Дара

Мне хотелось пришибить твердолобого Геллана. Во-первых, я ничего не понимала. Во-вторых, не могла отделаться от мысли, что попала в какое-то забитое, запуганно-замученное царство, где все боятся любого жеста и шороха. Ну, разве что Иранна, которая почему-то муйба (понятия не имею, что это значит!), сидела спокойно и с улыбкой в глазах наблюдала весь происходящий цирк.

Вначале Ви – Царевна-Лебедь – пугалась и падала, словно ждала, что я её колошматить ногами буду, затем Мила – девчонка лет десяти – сжималась от каждого звука. На какое-то мгновение показалось мне, что гнобит их Геллан, в бараний рог скручивает, как какой-то царёк-тиран недоделанный. Но как-то не вязался у меня с этим, хоть и не очень привлекательным типом, образ злобного монстра. Да и Иранна сидела за столом спокойно, как особь королевских кровей. Но я дала себе слово после завтрака зажать несносного Геллана где-нибудь наедине и заставить ответить на все вопросы, которые накопились у меня буквально за пятнадцать минут пребывания «на людях».

Мерцатель воротил нос от всей еды, которую подавали за столом. Я лихорадочно вспоминала, что любят кролики. Траву, овощи какие-нибудь твёрдые. Грыз же он, закатывая глазки, хрустящие лианы мимеи? Неужели здесь нет ничего подходящего? Я так поняла, мой Тяпка (точнее, моя Тяпка: Иранна сказала, что это самка) – первый мерцатель, попавший в общество людей. До этого, видите ли, никто не пытался разводить их в неволе. Интересно, почему?

Оставалась одна надежда.

– И всё-таки, что едят мерцатели? – спросила Иранну, которая, хоть никогда мерцателей в неволе не держали, уверенно определила, что это особь женского пола.

Зря надеялась. Иранна лишь плечами пожала:

– Мы ценим мерцателей за красивую шкурку. Догадываюсь, Геллан ничего не рассказал тебе.

Я кивнула. На счёт Геллана хотелось ввернуть пару ласковых слов, но сдержалась.

– Если ты ещё не знаешь: мерцатели – самые пугливые животные на Зеоссе. Их трудно найти. Ещё труднее поймать. От страха они сбрасывают свои разноцветные шубки, а после мы выпускаем их на волю: бывает, они умирают от разрыва сердца тут же, в сетях охотника. Поэтому никому в голову не приходило их одомашнивать. Поэтому толком никто не знает, чем они питаются. Заросли мимей притягивают их, питают, дают шкуркам светящийся радужный окрас.

Но мимеи не совсем растения. У них есть определённый разум и, наверное, чувства. Заросли мимей то появляются, то исчезают, и не понять, где и когда они вынырнут снова. Мы лишь догадываемся, что мимеи движутся вслед за мерцателями. Но сегодня они здесь, а завтра на этом же месте можно найти пустынные земли.

– А выращивать вы их не пробовали? – что-то во всём этом рассказе заставило меня сделать стойку, как охотничью собаку, которая вот-вот нападёт на верный след.

– Пробовали. Ни корни, ни отростки не приживаются.

– А семена? – тут я почувствовала, как вспыхнули щёки от догадки и радости.

– А кто и когда видел семена мимей?

Мы с Гелланом понимающе переглянулись. Видать, он тоже догадался, что я хотела сказать. Он даже с места вскочил, чем очень удивил Иранну.

– Да у меня полные карманы этого добра! И лошадь Геллана увешана ими, как ёлка! Вчера одна бусина проросла у меня прямо в волосах, но за ночь мерцатель прикончил все ветки, и почему-то другие расти не захотели.

Иранна переводила взгляд с меня на Геллана, словно пытаясь что-то понять.

– П-п-посадить, – прошелестела Мила и снова уткнулась в мерцателя.

– Точно! – прищелкнула пальцами муйба Иранна, наконец вынырнув из созерцания наших с Гелланом лиц. – Они же умные. Вчера одна показала, что может и хочет прорасти. Но мимеи не собираются прорастать и гибнуть. Им всё же нужна земля. Поэтому есть шанс, что, попав в почву, семя мимеи прорастёт.

– Так чего мы тут расселись? Не попробовав, не узнаем.

Я сорвалась с места, Геллан чуть придержал меня у выхода из столовой (они называли её едовой) и, улыбаясь, покачал головой:

– Давай я впереди.

Блин, я и забыла о его дурацком замке-лабиринте. Вслед за нами отправились Иранна и Мила с мерцателем на руках.

 – Выход! – звучно сказал Геллан, когда мы очутились в комнате с камином.

Через розовое марево идти не пришлось: сразу распахнулась дверь – и мы вышли наружу.

Вовсю светило солнце, а воздух пах так вкусно, что у меня голова закружилась. Геллан чуть замешкался, затем, тряхнув белокурой гривой, будто решившись на что-то, махнул рукой вправо:

– Туда. Там… сад.

Он шагал широко и решительно, уверенно, как всегда. Но за этой решительностью крылось что-то такое отчаянное, словно Геллан не хотел, но делал то, что нужно. Я оглянулась. Рядом шла Мила. На бледных щеках выступил рваный румянец, девочка немного задыхалась, но кролика держала крепко.

– М-мамин с-с-сад, – шёпотом сказала она, как будто доверяя страшную тайну.

Я кивнула, хотя это мне ни о чём не говорило. По ходу, я скоро привыкну к тому, что ни фига не понимаю.

Мы шли по аккуратно выложенному булыжнику – зеленоватым камням с красными вкраплениями и золотыми искрами. Чисто, ни травинки. В отдалении геометрично высажены деревья с разноцветными кронами. Я присматривалась к ним, гадая: осень ли выкрасила их так причудливо, а может, они такими появились на свет: ярко-желтые с коричневыми диагоналями по листве и стволам; красно-зелёные с ветвями до земли; фиолетово-рыжие, трёхглавые, как короны. Будто художник-авангардист подтрудился над ними.

У резной калитки Геллан остановился. Я опять налетела на него, чуть не упала. Он поддержал меня, а я споткнулась о его взгляд. У них с Милой одинаковые глаза – голубые-голубые, как бездонное небо в ясный день. Только у Милы – черные мохнатые ресницы, а у Геллана – светлее, но не белёсые, как часто бывает у блондинов.

Не знаю, что я увидела в его глазах. Он тут же отвёл взгляд, смотрел куда-то поверх моей головы. Но смутно понимала: это не простой сад. И ему не очень легко далось решение идти сюда.

– Сад немного запущен. За ним давно никто не ухаживал. Но, думаю, для наших целей вполне сгодится его плодородная земля. Хотя мимеи растут чаще всего на каменистых почвах.

«Не бойся», – хотелось сказать мне, но я не могла произнести ни слова. Вместо этого просто взяла его за руку, а другой толкнула калитку. Она заскрипела ржаво, но открылась легко. Так, взявшись за руки, мы и вошли туда.

Он был прекрасен – сад мамы Геллана и Милы. Когда-то нас классом водили в ботанический сад, но он, так восхитивший меня тогда, показался сейчас лишь бледной тенью того, что я увидела. Пышные кусты роз разных оттенков, каких-то диковинных цветов и растений, подобранных по размеру, окраске, наверное, сезону.

Повсюду виднелись остроконечные камни – словно воры-жулики, забравшиеся в чужой дом. Мы осторожно обходили их. Буйно стелилась трава, выросшая привольно, потому что не было заботливой руки садовника, который бы укротил её жадное веселье.

Геллан остановился возле небольшого домика с инвентарём, достал лопату и расчистил кусок земли. Работал он легко, без усилий, будто смахивал с гладкой поверхности стола мелко нарезанную зелень.

Земля пахла сыростью, прелыми листьями и травяным соком. Я достала из кармана светящиеся бусины мимей. Тяпка восторженно пискнула, заволновалась и стала рваться на волю из рук Милы. Та испуганно пыталась удержать мерцателя, но куда там… Расцарапав девочке руки, Тяпка кинулась ко мне и жадно ткнулась носом в ладони с бусинами-семенами. Она завела какую-то, только ей понятную, песню: урурукала, гулила, как малыш, подвизгивала на высоких нотах и быстро-быстро дергала мягким носом.

Мила плакала от боли, Иранна утешала малышку и, кажется, остановила кровь, но мне пока было не до этого. Я опустилась на колени и положила бусины в аккуратные ямки, выкопанные Гелланом. Не успела я прикрыть их землёй, как услышала отчетливые щелчки. И почти тут же из земли вырвались на волю бело-голубые кудрявые лианы. Тяпка прыгала вокруг и подвывала с хрипотцой. Она встала на задние лапки и, сложив передние в просительном жесте, стала ждать. Вскоре лианы мимей заклубились и начали бросать куски стеблей прямо в лапки изголодавшегося животного. Тяпка хрустела с наслаждением, закатывала глаза и продолжала петь.

– Никогда не видела ничего подобного, – восхищённо сказала Иранна.

Даже Мила перестала всхлипывать. Я взяла её за руку. Девчонка сжалась, но руку не выдернула.

– Не бойся. Мимеи творят маленькие чудеса. Подойди поближе.

Девчонку, всю в радужных разводах, тут же обласкали мимеями. Они терлись об её лицо и толстели на глазах. Обнимали усиками её руки, впитывая светящиеся следы мерцателя. И тут же, в благодарность, залечили глубокие царапины, что оставили Тяпкины когти.

Мила смотрела на меня во все глаза. Робкая улыбка осветила лицо, отчего она стала такой милой-милой…  Настоящей Милой – ведь не зря ей дали такое красивое имя.

Я улыбнулась в ответ и потрепала по темным коротким кудряшкам:

– Видишь, это совсем не страшно.

Затем подняла глаза и зацепилась  взглядом за Иранну. Та смотрела поверх моей головы. Пристально и не мигая. Я обернулась. Геллан стоял, опираясь на лопату. Высокий и худой. С длинными волосами, что щитом закрывали правую изуродованную сторону. Они вроде как говорили с Иранной о чем-то, но молча, не разжимая губ. И почти на сто процентов я была уверена, что их немой разговор шёл обо мне.

Я прокашлялась громко и немного демонстративно. Лицо Геллана дрогнуло, а взгляд переместился на меня.

– Ну вот теперь все знают, что едят мерцатели. Остается вопрос, что нам делать с Тяпкой, коль она соизволила одомашниться, не оказалась трусихой и вообще не собирается помирать от разрыва сердца.

Не знаю, что такого смешного я сказала, но вначале тихонько прыснула Мила, затем хмыкнула Иранна, а потом открыто и чисто засмеялся Геллан. Обожаю его смех – от него светлеет на душе.

Когда огонь сжигает небо

Пиррия

Здесь всегда крадётся полумрак: приседает на пружинистых лапах, зависает туманом возле пола, выныривает из закоулков и поворотов, сверкая красными глазами настенных фонарей.

Ей не нравится свет и жар солнца – пусть жмурят глаза, обливаются потом мужики, мохнатки и другие низшие сословия. Её хранит высшая и сильнейшая из стихий, поэтому всё остальное – досадные помехи на пути огненного хаоса, прекрасного и могучего.

Пламя танцует по стенам, рождая уродливые, скалящиеся тени. Они прекрасны, потому что способны вызывать страх, ненависть, слабость у тех, кому не понять совершенства огня. Жар искрами уходит ввысь, чуть потрескивает, радуясь гудению ветра, – музыка, которую можно слушать вечно, наслаждаясь и согреваясь в неповторяющихся мотивах.

– Зачем ты звала меня, Пирр?

Пиррия смотрит на языки пламени и проводит узкой ладонью прямо по костру, что жадно пылает посреди огромного зала. Не оборачивается, но чувствует, как по спине бегут мурашки от этого голоса. Бархат и сила. Глубина пропасти и воркующий тембр, от которого – дрожь внутри, до щекотки, жаркой вязи в груди.

– Лерра̀н. Рада, что ты пришёл.

– Трудно не прийти, когда огненная птица грозится сжечь дотла замок, если я сейчас же, сию минуту, не брошу дела и не появлюсь в твоём пылающем сумраке.

– А ты испугался, – в её голосе насмешливое неверие.

Она не поворачивается, чтобы слышать только голос, не видеть, не поддаваться колдовскому огню этого человека.

Он подходит почти вплотную. Так близко, что его дыхание шевелит волосы на затылке.

– Нет. Разве это возможно? – ирония, ворчание дикой панты, готовой прыгнуть и убить, играя и шутя.

– Бесстрашен, говоришь? – дрожь начинается от затылка и волной проходит по телу.

– Не играй с огнём, Пирр, – кончики пальцев касаются хребта между лопатками. Нежно, еле-еле, но кажется, что четыре иглы вонзаются в спину и доходят до сердца. – Твои фейерверки способны напугать разве что чернь.

– Не дыми, Лерран, а то задохнёшься, – она делает неуловимый шаг в сторону и резко разворачивается, зачерпывая огонь в пригоршни и кидая его полукругом, в такт движения гибкого тела.

Пальцы скользят по всей спине, словно острые когти, но освобождают от властной печати. Огненный вихрь освещает полумрак до белизны. Её гость делает шаг назад: неторопливый, плавный, лёгкий.  Она знает: это не отступление, а всего лишь тактический манёвр.

Лерран стоит на расстоянии вытянутой руки. Пиррия задыхается, злясь, что каждый раз замирает, увидев его. Невысокий, но ладный. Широкие плечи, тонкая талия, узкие бёдра. Ноги, которым может позавидовать любая красавица. Он словно выточен из дерева: филигранно, продуманно, мастерски. Смуглое лицо, ровный нос, широкие брови; тёмные волосы чуть ниже шеи – прямые, густые, блестящие. Светло-серые глаза слишком контрастны, а потому притягательны втройне. Красив до боли. Красив до обморока, до желания упасть и умереть здесь же, у его идеальных ног.

Будь Пиррия почувствительнее, растаяла бы, как лёд, от жара костра. Но она не лёд, а огонь, поэтому может плавить сама, как и когда ей вздумается. Поэтому смотрит на его рот: красивые, но тонкие губы кривятся нехорошо, недобро, обезображивая идеальные черты почти совершенного божества.

Это улыбка – она знает. Настоящая, без желания понравиться или очаровать. Совсем не та, когда Лерран улыбается мягко, обволакивая и беря в плен наивных дурочек, влюбляющихся в него с первого взгляда.

Таким, несовершенным, почти уродливо-отталкивающим, его не знает никто. Через секунду он овладеет собою и снова станет божественно чистым, но ей уже легко отвести глаза и не идти следом за каждым его взглядом, словом, жестом.

– Пиррия, ты отвратительна в своей слабости к дешёвым трюкам.

Пиррия прикрывает глаза и следит за ним дерзко из-под ресниц.

– Но ты любуешься мною.

– Это ничего не меняет. Ближе к делу. Что стряслось на этот раз?

Она легко прошагала к узкому проёму, но не стала больше поворачиваться спиной. Уже небезопасно. Уже нет смысла дразнить. Прибила ладонями дымящуюся поверхность кожаного огнеупорного платья.

– Всё то же, Лерран. Когда?

– Когда придёт срок, – еле уловимое раздражение в голосе.

– Я хочу, чтобы ты уничтожил жалкого выродка. Унизил, растоптал, поставил на колени. Да так, чтоб все тяготы, выпавшие до этого на его век, показались ему счастьем.

Сайна чувствовала, что распаляется. Длинные волосы дыбились и потрескивали.

– Успокойся. Всему своё время. Осталось недолго. Через два месяца блуждающая буря вернётся. Я получу его земли, ты – его унижение, позор, растоптанную гордость – да что хочешь, огненная шараканна.

Пиррия уловила искру любопытства в светлых глазах:

– Зачем, Пирр, тебе нужна его кровь? Не пойму. Вы же, кажется, росли вместе?

– А зачем, Лерр, ты постепенно уничтожаешь его? – хлестнула ответным вопросом.

– У меня тонкий расчёт. Почти ничего личного. Я хочу эти земли, его сумасшедших медан, парящий в облаках замок. Нравится дёргать за нити Обирайну и смотреть, что из этого получится.

– Интриги и игры, Лерран? – хотелось хлопать в ладоши и смеяться. – Неужели это увлекает настолько, что ты готов дразнить Обирайну годами?

– Я получаю желаемое, – он пожал плечами. – Остальное меня волнует мало. Любые плети, спутанные и завязанные узлами, приятнее распутывать волокно за волокном, чем рубить мечом, оставляя никому не нужные ошмётки. Надеюсь, ты поняла меня, Пирр? Я не буду махать мечом.

Она зажала пряди волос в кулаках. Ах, с каким наслаждением хлестнула бы ими по холодному красивому лицу!

– Не надо, Пирр.

Да-да, она знает, что бесполезно и впустую: Лерран не тот, кого можно ударить по лицу. Своим телом, мечом и другим оружием Лерран владел не хуже, чем интригами.

– Кое-что изменилось, Лерр. Именно поэтому я позвала тебя.

– Я догадался. Ждал, когда ты покружишь и выдашь действительно ценную информацию.

Шаракан, как он надоел со своим всезнанием! И как хочется стереть с его лица выражение превосходства!

– День назад выродок получил то, что должно принадлежать мне. И, боюсь, это разрушит твои планы и интриги, как ветер ломает сухие ветки. Или как бури сметают с тела Зеосса города.

Лерран ждал. Расслабленно, без лишнего интереса и вопросов. Ноги расставлены покрепче, руки сложены на груди.

– У него небесный груз, – злорадно пропела Пиррия.

О да! Наконец-то! Как сладко видеть сползшую с лица гайдана самодовольную личину!

– Ты не ошиблась? – Лерран овладел собою быстро. Так быстро меняют форму пламенные языки.

– Нет. С чего бы? Я спешила, как могла, но кто знал, что именно в эту ночь и в этот час мерзкий урод отправится на охоту за мерцателями. Судя по всему, дела Геллана действительно плохи, раз рискнул ловить этих трусливых тварей.

– Что за груз он получил, Пирр? – сколько вкрадчивой власти в голосе, сколько нажима. Будь она слабее, Лерран смог бы сломать только этим бархатным тембром готовой к прыжку панты.

– Откуда я знаю? – пожала плечами. – Мешок какой-то довольно больших размеров. Что в нём – шаракан его знает. Но ты же понимаешь.

– Понимаю. Не искри, Пирр. Скоро всё прояснится. И вряд ли это остановит камень, летящий в голову.

– Ты хоть сам себе веришь? – Пиррия прикрыла глаза и ядовито усмехнулась. – Не будь пленником иллюзий. Даже сопливые дети знают: небесный груз не падает просто так. Не появляется из ниоткуда. Он всё меняет, летит, как Древний Дракон, и способен сносить материки, выпивать моря, поднимать горы, топить лёд.

– Не преувеличивай. Видать, в детстве чокнутая Иранна слишком долго и много пичкала тебя сказками и придуманными легендами. Ты переела догадок и лжи, а теперь готова от страха пускать огненные шары из своего нутра.

Кривая ухмылка ломает тонкие губы. Серые глаза магнитят, насмехаются, но обволакивают, тянут к себе, и очень трудно не поддаться этому зову, не сделать шаг вперёд.

– О, Лерран… Как жаль, что в твоём детстве не было нормальной муйбы рядом. Вопли медан снесли тебе мозг, а разум сожрал дикий драко. Скоро ты поймёшь, о чём я толкую и о чём хотела предупредить. А пока… тешь себя иллюзиями второсортных кочующих лендр-шарлатанок. И не забудь запастись нюхательными бальзамами. Очень скоро они тебе понадобятся.

– Это твоё «до свидания»?

Он ей не верил. А зря, зря…

– Это моё «до скорой встречи». Узнай, что за груз свалился на выродка. Полагаю, для тебя это несложно.

– Полагаю, я буду знать всё, что там творится, через день-два. А может, и раньше.

Лерран склонил голову в поклоне, пряча усмешку, что затаилась в мерцающих глазах и уголках губ, неспешно развернулся, махнув эффектно плащом, и исчез в узком потайном проходе.

– Слабоумный гайдан, – выругалась Пиррия сквозь сжатые до боли зубы и с силой ударила раскрытой ладонью в пол.

Столб огня вырвался наружу, ушёл в круглую дыру в высоком потолке и, достигнув неба, рассыпался чёрными хлопьями на много вёрст вокруг. Ветер нёс невесомый чёрный пух и укрывал им дома, деревья, траву. Меданы орали на все голоса и чертили на лбах охранные знаки, отгоняя дурные мысли о плохом знамении...

Кое-что о сайнах, меданах, муйбах и жизни на Зеоссе

Дара

Тяпка наотрез отказалась уходить далеко от мимей. Она наелась, а затем вывалилась на солнце, подставляя бока и толстое пузико под тёплые лучи. Мимеи крутились следом за мерцателем, выгибались, складывались в какие-то причудливые узоры, тонко позванивали, будто напевая песенку. Мне так понравилось, что я даже подпевать под нос стала, попутно расчищая землю от сорняков. Кто б сказал, что я в земле буду копаться, обхохотала бы до припадка.

Пока я ковырялась, в саду остались только я и Геллан: Иранна куда-то увела Милу. Девчонке не очень-то хотелось уходить, но возражать и сопротивляться она не смела, тем более, что у Иранны такой взгляд – ух! Не захочешь, а пойдёшь, куда скажет.

Геллан смотрел на меня с удивлением. Интересно: небесному грузу не положено в земле ковыряться?.. Но всё оказалось куда сложнее.

– Ты их слышишь? – спросил он, прикасаясь левой рукой к бело-голубым лианам.

Пальцы у него ничего так. Длинные, с аккуратными овальными ногтями, Словно он только из салона красоты вывалился, где ему ногти подстригли и отполировали.

– А меня слышишь? – спросил он чуть насмешливо.

Ну, я челюсть подобрала, взгляд от его пальцев отвела:

– Слышу, конечно. И тебя, и звон мимей. И как урчит Тяпка. Я вообще-то не глухая, если ты заметил.

– Я заметил. Их почти никто не слышит.

В этот момент я позорно проиграла битву с сорняком: он сидел глубоко, а я пыталась его выдрать. В какой-то момент дрянная трава с лёгкостью рассталась с почвой, а я, получив заряд земляных комьев в лицо, упала на пятую точку.

– Что значит – никто не слышит? – спросила я, отплевываясь и стряхивая грязь с лица.

Он смотрел на меня почти с жалостью. Чурбан белокурый.

– Есть вещи, доступные не всем.

– А-а-а, ну да. Ты ещё глаза закати и начни философствовать. – разозлилась я. – И вообще, пора тебе объясниться. Ты, наверное, в курсе, что я ничего не понимаю? И кому-то не мешало бы снизойти и рассказать кое-что «небесному грузу», который оказался живым человеком.

– Не сердись. У нас просто не было времени.

– Сейчас его навалом. Начинаем просмотр киножурнала «Хочу всё знать».

Вряд ли Геллан знал, что такое киножурнал, но моё желание понял. Уселся рядом, прямо на землю, под звенящими мимеями, вытянув длинные ноги. Тяпка тут же вскарабкалась к нему на колени и подставила круглые уши под руку.

– Лучше задавай вопросы, а я буду отвечать.

Замечательно, видать каждое слово придётся клещами тянуть. Но если он думает, что я откажусь, то ошибается.

– В какую дыру я провалилась, чтобы стать твоим небесным грузом?

– Не знаю, где ты жила до падения и почему попала сюда. Мы называем место, где живём, Землями Зеосса или просто Зеосс.

– И часто сюда падают с неба всякие грузы? – я не могла удержаться от ехидства в голосе. Но его разве  можно прошибить словами?

– Редко. Наверное, Иранна расскажет об этом подробнее. Мы знаем о небесных грузах больше по легендам. В какие-то определённые знаковые дни небеса открываются и дарят что-то нашей земле. Не помню, чтобы это были любопытные девчонки вроде тебя. Чаще – предметы или животные. Растения или минералы. Но это «что-то» обязательно меняло наш мир. Происходили какие-то события, о которых потом слагали песни и легенды.

– Средневековый мрак какой-то. – фыркнула я. – Вообще не представляю, чем могу изменить ваш мир. Я обычная. Нескучная, наверное, но на этом всё. В школе так-сяк учусь, родителей из-под палки слушаюсь. Спортом не занимаюсь, ничем вообще не блистаю.

– Зато тебя любят трусливые мерцатели и ты слышишь, как поют мимеи. И, думаю, это ещё не всё. Может, там ты была обыкновенной, а здесь будет иначе.

– Трусливый мерцатель легко кочует из рук в руки, практически ко всем без разбору. Может, вы просто пугали их до смерти своими сетями, а на самом деле они вполне могут уживаться с людьми.

Он только улыбнулся в ответ. Как слабоумной дурочке. Опять, блин.

– Ладно, оставим это на потом. Кто эта чокнутая Пиррия и на фиг я ей сдалась?

– Пиррия – сайна. Её стихия – огонь. Думаю, она почувствовала твоё появление или увидела в магическом костре. Но ей не повезло. Я оказался там, где угораздило появиться тебе.

– Сайна – это как?

– Волшебница. Колдунья. Здесь все колдуют, как сумасшедшие. Особенно женщины.

– А мужчины?

– Больше бездельничают, сражаются, ищут проблемы на свои буйные головы, ну, и подколдовывают втихаря, считая, что колдовство – ниже их достоинства. Где-то глубоко на севере есть остров Магов, куда отдают самых никчемных мальчишек. Но магов не воспринимают всерьёз.

Получалась забавная картина.

– Ну а ты?

– А я властитель Верхолётной долины, хозяин Верхолётного замка. И я… не умею колдовать. Да мне это и незачем.

– Властитель – звучит круто, конечно. И колдовать тебе незачем. Ты только почему-то слышишь, как разговаривают мимеи, и умеешь усмирять холодом огонь чокнутой Пиррии. И почему-то я свалилась именно на твою голову. Я так понимаю, это что-то значит для тебя?

Он оставил в покое уши Тяпки, опёрся на руки, запрокинув голову к небу. Волосы колыхнулись – и открылась вторая, изуродованная половина лица. Чёрт. Я поспешила отвести взгляд. Хорошо, что Геллан не смотрел на меня и не заметил, как я струсила.

– Я не колдую. Это происходит случайно. Иногда.

– У нас это называется – паранормальные способности, – брякнула, но он словно не услышал меня. Или не понял.

– А ты… Я принял то, что упало мне на голову. И мне без разницы, что это значит. Буду заботиться о тебе, как о Миле, Иранне, Ви или меданах, и не дам никому в обиду.

Во как. Благородный защитник. Очень интересно.

– Муйба?.. Меданы?..

– Тоже ведьмы. Только… как бы правильнее объяснить. У каждой колдуньи – своя сила. У сайн сил и возможностей больше. Меданы – бытовые ведьмачки. Скоро ты с ними познакомишься и поймешь разницу. Муйбы своеобразны. Здесь их называют «низшие» и не очень любят. У них нет власти сайн, нет способностей медан. Они варят зелья и лечат. Иногда что-то видят и обучают детишек, пока те совсем ещё маленькие. Муйбы мудрые и сами по себе.

– Иранна такая же? Ей же лет тридцать всего.

Геллан развеселился.

– Иранна много старше, но муйбы, если хотят, останавливают время для своего тела. Остаются молодыми и красивыми долго, пока не надоест. Или пока силы не уйдут на что-то другое, более важное, чем внешняя красота.

Было понятно, что пока не всё понятно, но остальное придётся выяснять опытным путём. Я вдруг резко затосковала. Хотелось порыться в телефоне, открыть соцсети и почитать дурацкие изречения. Вместо этого я сидела на сырой земле и слушала дичь дичайшую о ведьмах, колдовстве из уст изуродованного лорда какой-то вертолётной площадки.

– А скажи-ка мне, властитель, раз ты такой заботливый правитель, почему твои эээ… слуги и родная сестрёнка ведут себя так, будто ты ежедневно достаёшь хлыст и избиваешь всех налево-направо?

Всё, я его достала. Геллан сел прямо, как палку проглотил, по щекам пошли рваные алые пятна, а задышал он, словно за ним стая волков гналась. К его чести, это длилось недолго. Вот где выдержка и самообладание! Два глубоких вдоха – и Геллан снова  прежний. Спокойный, уравновешенный. Даже краска с лица схлынула.

– Я владею этими землями недолго. Всего семь месяцев. Я знаю, что это не оправдание. Знаю, что со стороны всё выглядит… странно. Но всем им нужно время, чтобы прийти в себя, привыкнуть к другой жизни. С мохнатками ты ещё столкнёшься не раз. Они – полулюди-полуживотные, особая раса, древняя, но не сумевшая противостоять людям.  Здесь считается нормальным издеваться, держать при себе мохнаток, заставлять их выполнять самую грязную работу. Им нелегко, их не считают за людей. Я же хочу, чтобы они выжили, не исчезли, как древние города, растения и животные.

– Но Мила же не мохнатка? – у меня уже шла голова кругом, но я хотела дожать его.

– Мила – моя сестра. И то, что случилось с ней… С нами… Сделал бывший властитель.

Я смотрела на него во все глаза. Ему было трудно, безумно трудно подбирать слова. Не обвинять, а сухо излагать факты.

– Это… тоже сделал он?.. – я неопределенно провела рукой по воздуху, там, где за щитом волос пряталась правая сторона его лица.

– Нет, – Геллан не дрогнул. – Это другое.

– И ты не смог её защитить, да? – сказала тихо, сболтнула то, что крутилось на языке. Чёрт, я готова откусить окаянного болтуна, который опять опередил мозги.

– Ну почему же? Защитил, когда смог. Я убил его.

Он сказал это спокойно, осторожно снимая Тяпку с колен и поднимаясь. Геллан прошёл мимо меня, молчанием поставив точку в нашем разговоре. Я вскочила на ноги, заметалась.

– Посиди здесь, ладно? – сказала  Тяпке, а она посмотрела на меня, точно всё понимала.

Отряхнула джинсы и рысцой потрусила, как собачонка, вслед за Гелланом. Заговорить я боялась, но он, услышав моё сопение за спиной, притормозил и пошёл чуть медленнее, словно говоря: «Я не сержусь. Всё в порядке». Будто от этого мне легче...

Эмоции или почему жить сложнее

Геллан

Ещё вчера знал, что на вопросы придётся отвечать. Казалось, он готов к этому. Как научился не реагировать на гримасы отвращения, брезгливости, страха или ужаса при виде его изуродованного лица. Но куда легче рассказать, почему он такой «красивый», чем услышать тихую жалость в вопросе, почему не смог никого защитить.

Нет смысла обвинять Пора в жестокости, искать какие-то оправдания себе. Всё уже случилось, и теперь важнее потихоньку залечить душевные и физические раны, восстановить жизнь, вернуть радость и ощущение свободы. Больше здесь не бьют и не унижают, не издеваются, не уничтожают, не калечат, не убивают. Но несколько месяцев – срок слишком маленький, чтобы забылось то, что сеялось годами. Громкий голос или резкое движение – и приходилось всё начинать заново.

Геллан мог бы рассказать обо всём Даре, но не хотел снова чувствовать себя слабым и униженным. Никогда и ни за что. Ни в чьих глазах. Опять захотелось ослабить шнуровку корсета. Хоть на несколько минут.

Дара бежала следом, не поспевая за его стремительным шагом. Он заставил идти себя медленнее, но Небесная предпочла плестись сзади, не решаясь приближаться. Боится?..

Полуобернувшись, посмотрел ей в лицо. Дара жалела, что сболтнула лишнее. Раскаяние и стыд, неловкость. Геллан сдержал себя, не желая влезать в её эмоции и ощущения. Со своими бы разобраться.

Молча протянул руку, показывая, что не кусается и не злится. Небесная поняла его знак. Тепло её ладони проникало даже сквозь кожаную перчатку. Геллан почувствовал приятную щекотку и, не сдержавшись, пошевелил изуродованными пальцами, наслаждаясь лёгким покалыванием.

– Пойдём, посмотрим на Савра.

Дара кивнула, и они отправились в конюшню. Наверное, она никогда не видела лошадей. А может, видела, но не таких. Геллан услышал, как девчонка восхищённо ахнула, а затем отправилась к стойлам и принялась гладить лошадиные морды подряд, без разбору. Особенно ей нравились мохнатые уши: она их мяла, трепала и украдкой прикладывала к раскрасневшимся щекам, когда кони наклоняли к ней головы.

– Осторожно, Дара. Они не так миролюбивы, как кажутся.

Но она лишь посмотрела на него с недоумением и продолжала тыкаться с любовью в каждую мягкую морду. И ни один конь не всхрапнул, не оскалил зубы, не схватил её исподтишка за ухо или нос. Такого повального предательства Геллан ещё не видел: зеосские лошади, хитрые, недоверчивые, осторожные твари, близко не подпускающие к себе чужаков, готовы целоваться с незнакомой чужачкой, упавшей с неба.

Савр нетерпеливо забил копытом и приветственно заржал. Но радовался конь не появлению хозяина, а девчонке. Он танцевал на все четыре копыта, махал ушами и вытягивал шею, словно ревновал и говорил: «Я первый, я знакомый, свой».

Дара помахала ему рукой и помчалась навстречу.

– Это Савр, да? Тот, что вёз нас вчера ночью?

Геллан залюбовался: щёки горят, волосы растрепались, на лбу – грязная полоска, а глаза сияют радостно и счастливо. Вот уж кто никого и ничего не боялся в этой долине и в этом замке, где почти все смотрят затравленно и жмутся по углам, стараясь стать незаметнее…

– Да, Савр, – ответил, помедлив, с трудом отводя глаза от сияющего лица девочки.

И тут она засмеялась. Неожиданно, звонко, во всю мощь лёгких.

– Ах, ты мой красавец замечательный!

Шаракан. Савр тыкался мордой в её ладони, а она-таки смачно поцеловала его в чуткий нос. И этот предатель жмурился от удовольствия, напоминая круглоухую обалдевшую от счастья Тяпку.

– Что в нём смешного? – не удержался от вопроса.

Дара обернулась на его голос, покраснела ещё больше, засмущалась.

– Э-э-э… Давай я потом как-нибудь об этом расскажу.

Геллан только пожал плечами, хотя больше всего на свете хотелось забросать девчонку вопросами. Давно уже забыл, когда ему было так любопытно.

Две тени вынырнули из самого темного закутка и встали чуть в отдалении. На расстоянии, куда не дотягивается хлыст хозяина. Стояли, не поднимая глаз, как всегда. Но девчонка и их сбила с толку. Геллан заметил, как они украдкой косятся в её сторону, не понимая, кто она, откуда взялась, и почему конюшня вдруг превратилась в светлое место, излучающее энергию любви и блаженства.

– Властитель, что делать с этим добром?

– Геллан, – машинально поправил он, зная, что ни Сай, ни Вуг ни за что не назовут его по имени. Пока не назовут.

Сай показывал рукой на два мешка, стоящие неподалёку.

Геллан не успел ни удивиться, ни задать вопрос. Дара тут же оказалась возле мешков и сунула туда носик. Затем подняла глаза, улыбнулась, зачерпнула пригоршню чего-то и показала Геллану свой улов:

– Бусины мимей. То есть семена.

В тёмном углу стало светлее от разноцветных бликов: семена продолжали светиться мягко, радужно, как и вчера.

– Представляешь, какой груз пёр вчера Савр, не считая нас?

– Они лёгкие… динь. – Сай, чуть помедлив, назвал Дару госпожой, чтобы не ошибиться и не оскорбить.

– Динь?.. Я что, слишком звонкая? – она опять смеялась, небрежно ссыпая семена мимей обратно в мешок. – Как думаешь, куда их девать? У меня ещё карманы полны.

И девчонка начала деловито выворачивать карманы штанов. Бусины сыпались в мешок, падали мимо и звенели, отскакивая от каменного пола.

– По-моему, нам столько не нужно. Они растут, как ненормальные, особенно, когда Тяпка рядом.

– Динь – это уважительное обращение. Сай назвал тебя госпожой.

Она тут же замерла, затем возмутилась:

– Да ну, на фиг. Какая я госпожа? Меня зовут Дашка… Дара.

Геллан пытался спрятать улыбку. Иного он и не ожидал.

– Сай и Вуг, – представил он мохнаток, – конюхи. Ухаживают за лошадьми, наводят здесь чистоту и отлично справляются с этой нелегкой задачей.

– Они мохнатки? – шёпотом спросила Дара, но Сай и Вуг, конечно, слышали её. Ещё бы, с их слухом…

– Да.

– Они красивые, как боги, – прошелестела одними губами, и Геллан наконец-то улыбнулся.

Вуг и Сай стояли изваяниями, не поднимая глаз. Но он чувствовал, как дрогнул Вуг. Как удивился Сай и метнул в девчонку быстрый взгляд из-под густых ресниц.

Дара подошла к юношам и, чуть помедлив, сказала:

– Никогда не видела людей с золотой кожей. Вы как ожившие статуи древних божеств или произведения искусств.

Геллан уже не понимал, о чём она говорит. Только чувствовал, как накатывает волна обострения. Он не хотел, но уже не мог совладать с собою: щекотка началась в затылке, сползла и задержалась там, где гулко билось сердце, а затем растеклась по всему телу. Геллан ощущал только эмоции: восхищение Дары, похожее на что-то высокое и чистое, как лучи солнца или снежные пики гор, как расправленные до хруста крылья за спиной; удивление Сая, более молодого и ещё не до конца утратившего любопытство; осторожность и недоверие Вуга, напоминавшие лео, готового оскалить клыки и ударить лапой; беспокойную радость лошадей, что танцевали в стойлах, помахивая длинными ушами; тонкий звон и лёгкое дрожание переливающихся бусин мимей.

Дара протянула руку к мохнаткам. Слишком близко…

«Осторожно!» – хотелось крикнуть, но он не мог разжать челюсти, пребывая в плену обострённых, накативших так некстати, чувств…

– Можно? – спросила Дара и вопросительно посмотрела на Сая. Тот быстро кивнул, не смея отказать. Вуг пошел рябью и начал преображаться.

Геллан хотел рвануться вперёд и закрыть девчонку собою, но ноги вросли в каменный пол, не слушались. Шаракан!

Дара легко прикоснулась к золотой тёплой коже предплечья Сая. Нежно-нежно, словно боясь, что он исчезнет. Погладила пальцами упругий мускул. Сай задрожал. Испуг. Удивление. Сай ещё не в силах поднять глаза, но уже смотрит на небесную девчонку сквозь ресницы, пристально, не отрываясь.

А Вуг обнажает длинные острые клыки, дрожит усами. Руки превращаются в лапы со смертельными когтями.

Дара услышала его полузадушенный рык. Сделала шаг назад, испугавшись. Споткнулась и начала падать.

– Нет! – Сай поддержал девочку и закрыл собою. – Не надо, Вуг! Она… не сделает зла.

Вуг дрожал всем телом. Он знал, что это смерть. Знал, что умрёт, если ударит человека. Но страх и инстинкты оказались сильнее. Он устал бояться.

Геллан наконец-то смог справиться с оцепенением и в последний момент прыгнул, закрывая собою Сая и Дару. Вуг махнул лапой и вспорол кожаные одежды легко, как батистовые тряпки. Но сила удара получилась не яростной, а по инерции: мохнатка начал приходить в себя.

Боль разорвала тело на четыре длинные полосы. Ничего. Шрамом больше, шрамом меньше – уже не важно. Глухой звук. Это Вуг упал на колени, ожидая смерти.

– Геллан, Геллан… – сквозь пелену боли услышал её растерянный голос и открыл глаза. Дрожащая ладонь вынырнула из-под плеча сжавшегося Сая и погладила его по здоровой щеке. – Ты живой?... У тебя кровь!

– Живой. Подожди немного.

Он прикрыл глаза, останавливая кровь. Вздохнул и медленно начал подниматься с колен. Сай уже не держал Дару, а, сжавшись комком у её ног, прикрыл голову руками.

– Он что… думает, ты его бить будешь?..

Геллана ещё шатало. Боль не исчезла. Он криво усмехнулся:

– А ты как думаешь?..

– Думаю, ты его не тронешь… И второго тоже… – но в голосе девчонки уверенности не было.

– Не трону. Поднимайтесь оба. Сай и Вуг.

Мохнатки, привыкшие повиноваться годами, тут же плавно поднялись с пола. Плечи и головы опущены, взгляд спрятан.

– Ничего страшного не случилось. Но впредь, Вуг, контролируй себя. Умереть – легко. Труднее жить и становиться постепенно человеком, а не животным, не умеющим подчиняться разуму.

Вуг сжался, словно Геллан его ударил. Это хорошо, значит понял.

– Пойдём, Дара. По-моему, тебе хватит впечатлений. Ты в порядке?

Он пошатнулся. Небесная тут же поднырнула и подставила плечо.

– Я-то да… а ты-то нет… И всё из-за меня… – бормотала Дара, заставляя его переставлять ноги, как малыша. – Пойдём отсюда на фиг. Злые они, что ли…

Геллан застонал и улыбнулся одновременно:

– Да нет. Запуганные. Им приходится… нелегко. И не только здесь, а вообще. Я расскажу тебе позже о мохнатках.

Как они дошли до дверей замка, Геллан почти не помнил. Машинально переставлял ноги и старался не очень сильно опираться на Дару. На это ушли почти все силы.

Зачем человеку крылья?

Дара

Он грохнулся в обморок прямо на пороге замка. Естественно, я не удержала его. Кое-как удалось пристроить тело, чтобы ободранный бок не касался земли. Вот зараза! Я думала, мне не придётся на это смотреть!

Жилет и рубаха, перемазанные в крови, висели клочьями. Как по мне, так из таких ран кровь должна бить фонтаном, но кровавые реки не лились, мне даже показалось, что исполосованные лоскуты побурели и начали подсыхать прямо на глубоких ранах.

Дверь в замок, естественно, закрыта.

– Открывайся, зараза! – пнула дверь ногой, затем попробовала стучать, но танцы с бубнами ей до задницы.

– Ну ладно, бездушная скотина, мы ещё поговорим о твоём поведении! – пригрозила я и даже кулаком потрясла, понимая, что ругаюсь скорее от бессилия и чтобы не впасть в панику.

Нужно что-то делать. Опытом боевой медсестры я не обладала, перевязывать раны не училась и, честно говоря, не была уверена, что готова увидеть, какие следы оставляют когти хищника. За свою жизнь я видела только руки, расцарапанные котами, кошками, котятами, да и то не часто. И тут меня осенило.

– Ты полежи тут, ладно? Я сейчас, я быстро! – прошептала Геллану, не совсем уверенная, что он способен меня услышать, но мне так легче уйти от него: не бросала, а убегала за помощью.

Верите: у моего учителя физкультуры глаза бы на лоб полезли, если б он включил секундомер и понял, с какой скоростью я умею бегать. Неслась в сад пулей, не чувствуя ног, не понимая толком, дышу или нет. Только ветер свистел в ушах да коса билась о спину, как колбаса в авоське.

Калитка ржаво рявкнула, возмущаясь моим беспардонным поведением, но мне было не до реверансов, пусть уж терпит. Я неслась туда, где распустили павлиньи хвосты бело-голубые мимеи.

Пока мы отсутствовали, Тяпка с комфортом обустроилась: мимеи сплели для неё домик-кокон, похожий на тот, в котором я восседала вчера. Толстая задница балдела, щёки и нос ходуном ходили: мимеи любимицу не обделили, щедро набросали своих палок. Интересно: согласятся ли они помочь мне?..

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – заканючила, упав перед мимеями на колени, и протянула ладони, как Тяпка протягивала лапки. Я не смела их калечить: Иранна сказала, что мимеи – живые. Чувствовала: вот так правильно, по-другому нельзя.

Тяпка заволновалась, начала подвизгивать. Вылезла из своего кубла и присела, сложив лапки, рядом. Мимеи дрогнули и замерли, будто прислушиваясь, затем загудели как-то тревожно, глухо. Чудилось: переговариваются, беспокоятся, сомневаются.

Мерцательная Тяпка протяжно свистнула и потёрлась о мои ладони, как кошка, оставляя жирные, щедрые радужные разводы. Наверное, это и решило исход дела: плети мимей скрутились в спирали, затем распрямились и начали падать кусками прямо мне в руки.

Я почувствовала, как слёзы забулькали у меня в носу.

– Спасибо, родные, спасибо! – бормотала я, прижимая светящиеся плети к груди.

Мимеи зазвенели, потянулись к лицу и слизали слёзы с щёк. Точно так, как впитывали радужную краску мерцателя. Не знаю, зачем они так делали, но понимала: им это нужно. Словно произошёл обмен: мне – ветки, им – слёзы.

Я наклонилась и поцеловала Тяпку в мягкий носик. Та довольно заурчала и полезла в своё гнездышко, а я вскочила на ноги и понеслась назад.

Геллан лежал в той же позе и на том же месте. Я осторожно положила лианы мимей на нагретые солнцем камни и начала искать, как бы стянуть с него эту рвань, которая когда-то называлась одеждой. Спереди нащупала шнуровку жилета и начала её распускать.

Нелёгкое дело мне досталось: шнур затянут так, что я сразу вспомнила фильмы про барышень прошлых веков, которые носили корсеты и без конца падали в обморок, потому что не могли дышать из-за слишком тугой шнуровки.

Как только удалось ослабить путы, Геллан застонал и глубоко вдохнул. Я осторожно стала стягивать жилет и рубашку с правой стороны.

У него изуродовано не только лицо. Шея, плечо, рука, бок – в уродливых шрамах. Бугры и вмятины – покорёженные, безобразные… красновато-синие, лишь кое-где – белёсые зарубцевавшиеся шрамики.

А затем за его спиной что-то зашевелилось. Кажется, я взвизгнула. Это напоминало потрёпанный парус: грязный, рваный, весь в крови. Не сразу поняла, что увидела: сидела на заднице и глазела во все глаза, открывая и закрывая рот от ужаса, неожиданности. Ступор на меня свалился.

За спиной у Геллана трепыхался кожистый отросток, в таких же буграх и вмятинах. И лишь когда он немного распрямился, до меня дошло! Крыло! Страшное, лысое, обезображенное, но всё же крыло! Как у большой птицы. Птеродактиля, что ли…

Я выругалась сквозь зубы и разозлилась сама на себя.

– Вот дура! Крыльев никогда не видела?

Словесная оплеуха помогла. Я схватила плети мимей и осторожно приложила к распоротому боку, а затем попыталась пристроить их на трепыхающееся крыло. Как-то оно не слишком помогло поначалу. Но от отчаяния соображалка работает быстрее: Зажмурившись, я провела радужными ладонями по глубоким царапинам. Мимеи тут же присосались, как пиявки. Ага. С крылом дело пошло легче.

Геллан дышал глубоко и ровно.

– Давай уже, открывай глаза. Раны начали затягиваться. Ты ж не барышня, чтобы валяться в обмороке полдня.

– Не уверен, что хочу открывать глаза, – пробормотал он.

– Ну и ладно, валяйся с закрытыми глазами, только не шевелись пока, – милостиво разрешила я.

Глаза Геллан всё же открыл и посмотрел на меня пристально. Я во все гляделки честно смотрела ему прямо в очи. Ну да, ему важно знать, не ворочу ли я нос от него, не противно ли мне.

Скажу честно: радости или восхищения не испытывала. И, может, он не зря так вглядывался в мои честные глазки. Но… как вам сказать?.. Геллан не прятался от меня вчера, не лукавил, не приукрашивал. Бил правдой, хоть она шокировала вот так сразу, с наскока. Не ждал, что ему улыбнутся и скажут: «Изуродованное лицо? Какие пустяки!» И это подкупало. Меня уж точно. А поведение и поступки подкупали вдвойне. Я не могла без дрожи смотреть на его уродство, но оказалась вполне способна дать пинка страху, чтобы спокойно встретить его взгляд.

– Алягер ком алягер, – брякнула всплывшую откуда-то фразу из «Трёх мушкетёров». – Как говорят французы: «На войне как на войне». Я никогда не была на поле боя и никогда не лечила раны, но всё когда-то случается впервые. Не очень приятно, но терпимо.

– Спасибо, – голос его звучал глухо, видать, не так просто смотреть и ждать пинка. По-моему, он перевел дух, но сказать об этом со стопроцентной убеждённостью я не могла.

– А за что ты благодаришь-то? Это я должна благодарить тебя и просить прощения за своё дурацкое поведение. Если бы я не полезла к мохнаткам, ничего не случилось бы.

– Случается только то, что должно случиться. Всё позади. Не надо ругать себя.

– Ладно, проехали, – вздохнула я. – А теперь ответь честно: на кой хрен тебе крылья, если ты их бинтуешь, как стыдливая дева – неожиданно выросшую грудь?..