Вверх тормашками в наоборот-2

Книга ІІ

Все совпадения – случайны.
Все случайности – закономерны

Наказание

Обитель огненных

– К сожалению, сила и мастерство не компенсируют незрелость души. И тем более, не лечат внутреннее уродство. Жаль. Она очень талантлива, и однажды могла бы стать больше, чем сайна.

– Наверное, в этом есть и наша вина: слишком быстро выпустили из гнезда.

Верховная гардия дёрнула щекой, не совладав с непослушным мускулом:

– Приветливая, жадная до знаний, настойчивая и необыкновенная в своей силе… Я не ковыряюсь в душах, не ищу червоточин. Сила Огня – стихия мощная и опасная. Она либо сжигает пороки, либо уничтожает человека. Жаль. Но это единственное, что я могу выразить, склонив голову. Отправляйте.

Несгибаемая, прямая, как огненный хлыст. Махнула рукавами в раздражении и стремительно вышла из комнаты, не оглядываясь и не сомневаясь. Только так и должны поступать настоящие гардии, умеющие властвовать и отвечать за ошибки.

Тангалла – ещё не гардия, но уже и не сайна – грустно улыбается: тяжелее всего признавать, что ошибся или поспешил. Куда уводят пути тех, кто не смог вынести тяжесть ответственности, сломался или разуверился, оступился или запутался?..

Тангалла гладит пальцем мягкие горячие перья, целует голову огненной птицы:

– Лети, финист. И… оставайся, присмотри за Пиррией. Это единственное, что я могу сделать для неё. Пусть она будет не одинока.

Птица смотрит круглым глазом. Внимательно, понимающе, долго. В зрачке вспыхивает огонь. Поднимается веером огненный хохолок, раскрываются крылья. Кажется, что птица танцует, показывая свой наряд и грацию. Ярко-красные перья перемешаны с жёлтыми. Грудь – цвета тёмной запёкшейся крови. Протяжный крик дробится на отдельные звуки и летит по воздуху, как эхо…

Взмах крыльев – огненная полоска. Люди часто принимают всполохи от крыльев финиста за падающие звёзды. Тангалла чертит охранный знак и смотрит птице вслед, пока та не превращается в крохотную точку.

Пиррия

Она меряет шагами пространство, мечется, как нестойкий костёр на ветру.

– Всё неправильно! Всё не так! Вместо боли и позора – спокойствие и любовь тупоголовых подданных!

– Перестань бегать, Пиррия. У меня от тебя голова кружится, – лениво тянет Лерран. – Ты слишком требовательна к своей мести. Хотела, чтобы он потерял Долину и замок? Пожалуйста. Мечтала, чтобы потерял всё, что ему дорого? Пожалуйста. Неизвестно, сколько протянет больная сестрёнка с магической печатью проклятия. Что тебя не устраивает? Он изгнан. Может, сгинет в долгом пути без следа. Не встал перед тобою на колени? Не показал боль? Выродок не сделал бы подобного, даже если бы умирал от боли.

– Небесный груз с ним. Это опасно.

– Слабая девчонка, – хмыкнул Лерран. – Не о чем беспокоиться. Слишком много эмоций вокруг да около. Завтра Долина и замок будут моими.

Пиррия наконец-то останавливается и застывает в оконном проёме. Забирается на подоконник с ногами и, задрав подбородок, жутко улыбается. Длинная, медленная улыбка, в которой нет ничего хорошего.

– Ты дурак, Лерран. Полный и беспросветный. Не знаю, как Долина, а замок тебе не подчинится. Об этом знают даже дворовые пёсоглавы.

Лерран лишь вопросительно изгибает красивую бровь. Говорить не обязательно: сейчас злая Пиррия вывалит страхи и ужасы, тайны и придуманные пугалки для доверчивых детишек.

– Замок не пускает чужих. А щедрый Геллан одурачил тебя широким жестом. Он знал, что ты ничего не получишь. Допустим, ты найдёшь услужливого идиота, который проведёт тебя по небесной дороге. Возможно, отыщется тот, перед кем откроются ворота. Но на этом всё. Замок никогда не пустит внутрь чужака.

О, как он наслаждается неприкрытой злой радостью неистовой Пиррии!

– Ты великолепна, шараканна. – Лерран, ухмыляясь, картинно аплодирует. – Твои слова способны напугать. Но не меня. Из твоей истории выпали мелкие фрагменты: я знаю, как добраться до замка. И я бывал внутри замка. Думаю, задача легче, чем тебе кажется.

– Бывал?.. Знаешь?.. – Пиррия растеряна, хоть и пытается скрыть смятение.

– Если бы Пор так некстати не отправился на небеса, может, я завладел бы замком и Долиной с год назад. Обирайна усложнила путь, но тем приятнее победа.

Пиррия прикрывает глаза и улыбается. Тоньше, мягче, загадочнее.

– Вот, значит, как… Но я бы понаблюдала за твоим триумфальным шествием. Как знать?.. Может, Обирайна снова удивит тебя и сотрёт печать самодовольства с прекрасного лица. Прощай, Лерран. Желаю удачи: она тебе понадобится.

Пиррия спрыгнула с подоконника и, не удержавшись, послала ещё одну загадочную улыбку перед тем, как выйти вон. Леррана позабавила её склонность к драматизму. Он не привык сомневаться и не собирался делать подобные глупости впредь.

Выйдя на улицу, Пиррия вдохнула морозный воздух, чтобы протолкнуть ком, что грозился сжечь её изнутри. Она не достигла чего хотела, а потому не видела смысла останавливаться. Она сожгла последние нити, но не жалела: рано или поздно огонь сжирает всё, что стоит на пути и мешает идти вперёд.

Послушный гийн легко взмыл в небо. Огненные пряди трепал ветер, холод кусал за щёки, но ком ушёл, и дышалось полной грудью. Жаль, что нельзя лететь бесконечно.

Замок встретил тишиной и потрескивающим огнём. Не угасает никогда, радует, рисует тени на стенах. Озябшие руки согреваются мгновенно от костра и внутреннего жара: огненные не замерзают надолго.

Нужно подумать, а потому забилась она в самый дальний угол замка, села на пол и обхватила колени руками. Неясные мысли носились хаотично, беспорядочно и пока никак не хотели превращаться в разумные расчёты. Дневная горечь мешала. Подколачивало только от мысли, что опять не удалось сломать Геллана. По-настоящему, чтобы насладиться победой.

Тихий шорох заставил насторожиться. Слабый звук поднял на ноги. В замке она не одна – чувствовала кожей и вставшими дыбом волосами на затылке. Ступала тихо и осторожно, чтобы не вспугнуть, сжимала пальцы, готовая молниеносно кинуть огнешар.

На секунду успокоилась: какой сумасшедший проникнет в замок сайны ночью?.. Расстроилась, вышла из себя, не совладала с эмоциями, поэтому неудивительно, что мерещатся всякие ужасы. Надо посидеть у огня, посмотреть на языки пламени и успокоиться. Уснуть и видеть сны. А завтра что-то прояснится.

Пиррия перевела дух и шагнула к пылающему костру.

Маленький шаг освещает её и делает уязвимой. Шаг делит мир пополам, как острый нож – кусок хлеба.

Мягкое хлопанье крыльев. Удивлённо поднятая к потолку голова и крик – яростный, воющий, растерянный.

Огненные росчерки завиваются в спираль – плотный кокон, сотканный из обжигающих нитей, что окутывают с ног до головы, с головы до ног…

Спутанная по рукам и ногам, Пиррия хрипит и, извиваясь, падает на пол.

Вспышка, зигзаг молнии, удушающий хлыст на горле.

Благословенная завеса тьмы. Провал. Беспамятство.

Глубокий колодец, куда падаешь, падаешь, падаешь, но так и не достигаешь дна…

Сомнения и тревоги

Дара

Если б вы знали, какой он иногда предсказуемый – рыцареподобный Геллан. Вот он смеётся абсолютно искренним смехом, которым наслаждаешься из-за оперного тембра и чистоты, а вот он, отсмеявшись, сводит брови, весь такой господин Озабоченность, готовый переть на плечах огромный мир:

– А ты подумала, что он будет есть?

Это он про мерцателя, круглоухого радужного кролика с фонтанообразным хвостом, что высунул лукавую мордаху из ворота моей рубашки. Я сделала вид, что оскорбилась:

– За кого ты меня принимаешь?! – возмущение удалось на славу. – Во-первых, он сам залез за пазуху. Во-вторых, мерцатели – такие же хитрецы, как и все зеосские животные. Они всегда знают, что делают. Когда мы переселяли их в Долину, ты не задавал подобных вопросов, потому что где мерцатели – там и мимеи. Словно нитка за иголкой тянутся и сразу же приживаются даже на камнях. А в-третьих…

Я выдержала торжественную паузу, а затем заорала во всё горло:

– Мила, покажи своему братцу мой шикарный кустик!

Из повозки высунулась улыбающаяся Мила, а следом – горшок с пышными завитушками мимей.

Морщинка меж бровями у Геллана рассосалась, улыбка вернулась на красивые уста. Кажется, мне удалось его немножко пристыдить.

– Прости, – легко сказал он.

Для него ничего не стоит попросить прощения перед букашкой, что уж говорить о девчонках…

– Ты одним «прости» не отделаешься! – мстительно прошипела я. – Такие оскорбления смывают кровью!

– Мало ты моей выпила? – спокойно сказал бездушный чурбан и снова улыбнулся.

Нет, так жить нельзя. Скоро совершенно невозможно будет на него давить и добиваться желаемого.

– Скучный ты тип, Геллан, – вздохнула я, – ну что тебе стоило показать, что ты раскаялся, сожалеешь о своём неверии?

– Слава лицедеев меня не прельщает, а тебе только волос предложи – тут же голову отрубишь.

Ничёсе перлы выдаёт… На какое-то время я зависла, размышляя, каким он станет, когда с него сойдёт вся чопорная короста… Затем вспомнила, что на самом деле меня волновало сильнее всего.

– А скажи-ка мне, Геллан… Ты Леррана обвёл вокруг пальца, да?

Я даже в седле подпрыгнула, отчего лиловая лошадка всхрапнула и покосилась на меня испуганным глазом.

Геллан откинул волосы со лба, открывая изуродованную часть лица. Вот чёрт. Я до сих пор так и не научилась смотреть на это месиво из бугров и ямок спокойно.

– Я не знаю, что будет, Дара. Есть много причин, по которым ни замок, ни Долина не примут нового хозяина. Но в каждой ситуации есть разные лазейки. Допускаю, Лерран не так прост, если спокойно согласился на властвование, не побеспокоившись о мелочах.

– Да он вообще не прост, этот хлыщ слащавый. Меня это как раз и тревожит – его спокойствие.

– А меня нет, – пожал плечами Геллан, – даже если он без проблем подгребёт завтра под себя замок и Долину, земля и люди найдут, как отомстить. Или одна земля.

– Ты не уверен в верности своих медан и мужчин? – мягко спросила я. – На самом деле, они любят тебя, иначе не вышли провожать и не устроили бы свалку вокруг сборов нас в дорогу.

– Горцы – народ гордый. А я не был с ними всю жизнь, чтобы завоевать уважение.

– Иногда ты слеп, как крот, – не сдержалась я. – Ты вырос среди них. И потом, у них было время сравнить тебя с вечно пьяным Милиным папашей, который только то и делал, что издевался над всеми, бил и насиловал.

Геллан шумно втянул в лёгкие воздух.

– И хватит уже винить себя в его кознях. Когда смог, ты его остановил.

– У нас не принято, чтобы девочки говорили о подобных вещах, – чопорно заявил этот болван, и я опешила, соображая: о каких таких вещах? О жестокости?.. Потом до меня дошло.

– Ты про изнасилования? – спросила сухо и деловито, как будто мы о погоде разговаривали.

Он только кивнул.

– Во-первых, я не ваша девочка. У нас эээ… говорят о таких вещах. Во-вторых, перестань строить из себя доморощенного царька. Может, немного поздно вести светские беседы и вдалбливать в меня правила хорошего тона по-зеосски.

– А не помешало бы, – пробормотал этот негодяй, – временами хочется заглянуть тебе в пасть, как пёсоглаву, чтобы убедиться, какого она цвета.

– Моя пасть?! – я снова подпрыгнула в седле. – А при чём тут цвет?!

– Ну, может, она чёрная? Вымазалась в непотребных словах?..

Мне бы мимо ушей пропустить. Сделать вид, что не услышала. Запомнить, а потом напасть – когда-нибудь. Теряет же Геллан иногда бдительность? Но подобные вещи я не спускаю просто так, на тормоза.

– Геллан! – позвала я требовательно.

И как только гнусное в своих инсинуациях создание повернуло ко мне голову, я широко, как в кабинете доброго доктора Айболита, открыла рот, демонстрируя чистейший розовый язык и такую же, вплоть до гланд, глотку.

– У меня всё розовое! – торжественно заявила я, захлопывая рот. – Убедился?

Геллан моргнул. У него бывает дурацкое выражение лица, да.

– Откуда ты знаешь про… жестокости Пора?

– Ви сказала, – ответила я нехотя, решив до поры до времени закопать топор войны. – Её малыш… появился на свет именно так.

Геллан сжал челюсти. Видать, он этого не знал.

– Получается, он Милин брат?

– По отцу. Думаю, у неё… найдутся и другие братья-сёстры.

Мы замолчали. Ви ехала с нами: мы не рискнули оставить её в замке или Долине, зная, что скоро там появится Лерран, чтобы заявить о своих правах на земли.

– Как думаешь, путь будет долгим? – спросила я, чтобы разорвать неприятную тишину.

– Долгим. Я не совсем представляю, куда идти и какими путями. Возможно, нам понадобится проводник. Но позже. Думаю, не стоило обрастать людьми, – Геллан сделал красноречивый жест в сторону растянувшихся на горной дороге фургонов и повозок. – Но кого-то не бросишь, а кому-то по пути.

– Люди лишними не бывают. Только подумай: у нас маг, муйба, лендра, мохнатки и деревун. Да мы круче, чем звёзды!

– И болтливый небесный груз, – пробормотал Геллан.

– И занудный старый стакер, – ввернула я не без злорадства.

Геллан посмотрел на меня странно, но спорить больше не стал. Мы ехали целый день. Я тосковала по Ушану: старого осла-пройдоху пришлось оставить в Долине. Аттита пообещала позаботиться о нём, но я обмазала любимую морду слезами и отправилась в путь с тяжелым сердцем.

Странный этот Зеосс: судя по всему, зима на носу, но дыхание её приходит только по ночам, да и то не всегда. Здесь по-другому текло время, но как – я не могла понять. Ни разу не попадались мне часы или механизмы. Какое-то жуткое забитое средневековье с мечами, ведьмами и непонятными мне силами. В голове без конца крутились мысли, словно я что-то упустила, не додумала, не смогла сложить два плюс два…

После полудня я сдалась и присоединилась к женскому обществу в фургоне: моя филейная часть напрочь отказывалась торчать столько времени в седле. Фургонное пространство делила я с Милой, Иранной и Алестой. Иранна трусила на осле – упрямая муйба наотрез отказалась от лошади и преспокойно двигалась наравне с мужчинами. За ней на флегматичном туповатом мерине, вышагивающем медлительно и словно во сне, ехала Росса. На этом наездницы женского поголовья путешествующих заканчивались: Ви шарахалась даже от тени, не говоря уже про лошадей, Офа бормотала что-то о детях Тверди, коим не всегда легко ладить с животными.

От нечего делать я пересчитала наш боевой отряд и хихикнула.

– В чём дело? – насторожилась Алеста. По-моему, она, как только я улыбалась, ждала какой-то пакости.

– Нас тринадцать, – жизнерадостно поведала я и улыбнулась пошире, чтобы увидеть, как напрягается Алеста. Но в этот раз мне обломилось.

– Четырнадцать. Ты забыла посчитать малыша Фео. И даже если тринадцать – что в этом смешного?

– Эмм… забей, – легко разрешила я. – Не заморачивайся. Не думай об этом, – старательно подбирала слова, которые бы дошли до Алесты.

– И всё же?..

– У нас оно считается несчастливым, – ляпнула, а затем с испугом посмотрела на Милу. Увидела, как округлились глаза у девчонки. – Но я в эту чухню не верю, – заговорила горячо и скороговоркой. – Я это число даже люблю – мне оно удачу приносит. Да и вообще, не верю я во всякие дурацкие предрассудки!

Я вдруг поняла, что оправдываюсь, загипнотизированная пристальным Алестиным взглядом.

– Хм… – задумчиво хмыкнула вечная дева-прорицательница и уставилась в оконный проём.

Я уже хотела было взбеситься, но тут Мила сжала мою ладонь:

– У нас тринадцать – число счастливое. Знаковое.

Обалдеть. Даже в мелочи – всё наоборот.

– Всё равно нас четырнадцать, – отстраненно повторила Алеста, не отрывая взгляда от оконного пейзажа.

– Не будем искать знаки. Чем меньше примет, тем легче живется.

Я со стоном вытянула одеревеневшие ноги. Жаль, что не могу ехать на лошадке весь день. Не хотелось пялиться в окно, не хотелось разговаривать. Мерцатель, сочно хрустя, поедал мимею. Мысли крутились бильярдными шарами. Наверное, мозги не поспевали за сменой событий, поэтому что-то тревожило меня и не давало покоя. В какой-то неуловимый момент я сдалась и провалилась в сон, успокоенная мерным покачиванием повозки…

Разбудили меня под вечер: наш маленький караван остановился. Горело два костра. Я потянула носом: вкусно пахло едой, У костров хлопотали Росса и – неожиданно – Ренн. Почему-то мне казалось, что заннматься таким прозаическим делом, как ужин, дело не магическое.

Уселась я рядом с Гелланом. Он выглядел уставшим: лицо окаменевшее, взгляд – застывший. Блики костра укладывали живые тени, отчего казалось, что кожа на его скулах и волосы, падающие на плечи, шевелятся. Безотчетно прижалась к Гелланову боку – и стало как-то спокойнее от тепла его тела.

Рядом со мной примостилась Мила. Сижу, окутанная ими – хрупкой девочкой и надежным Гелланом.... Почему-то захотелось плакать. Замерла, дышала тихо-тихо, не мигая смотрела на огонь, чтобы не выдать себя.

Забываю, что он чувствует меня, слышит мысли и… понимает. Не стал ничего спрашивать, лишь погладил мои пальцы, сжатые в кулак.

Выдохнула и поняла: отпускает, становится легче. На миг расслабилась, чтобы через секунду вздрогнуть.

– Что мы наделали, – дёрнулась испуганно, – сбежали, бросили всё и всех. А что если Лерран действительно сможет попасть в замок? Там мерцатели и Жерель… Мы совсем головы потеряли.

Я раскачивалась и причитала, как алкоголик над последними каплями водки; губы не слушались, слова вылетали нечётко, смазывались и били болью в виски.

– Перестань. – Мила, плотнее прижавшись ко мне, погладила маленькой ладошкой плечо. – Ниичего нее случится.

Я перестала шататься, поймала пристальный взгляд Россы и сжалась, спрятав лицо в коленях: стало стыдно за свой испуг и мини-истерику.

– Знать бы почему все спокойны, а я без конца ищу проколы в нашем плане, – пробормотала больше себе, чем для окружающих.

– Жерели в саду больше нет, – выдохнула Мила быстро. Наверное, чтобы не заикаться.

Я замерла. Вот это новость.

– Да и в сад просто так не попадёшь, – тихо вторил сестре Геллан. – Туда не мог войти даже Пор. Куда уж чужому… не проберётся.

Чем дальше, тем интереснее. А Геллан, помолчав, добавил ещё тише:

– И мерцатели исчезнут, если почувствуют агрессию.

– Растворятся в воздухе, – не удержавшись, съязвила я.

– Уже лучше, – хмыкнул твердолобый властитель и провёл ладонью по лицу.

Ухмыляется, гад! Но я неожиданно почти успокоилась.

– Видать не всё дано понять небесному грузу в мрачных средневековых заморочках Зеосса. И впрямь: с чего меня расколбасило – не понятно. Ну раз вы так спокойны, выкину и я из головы тревоги и печали.

– Вот и правильно! – жизнерадостно поддакнула Росса. – Ужин готов, хватит сидеть, повесив нос на колени!

Вся такая деловая и бодрая, словно не ехала целый день верхом. На таких шкура играет – поговаривала моя бабулька.

Я хлопнула себя по колену и только поднялась, чтобы пересесть поближе к костру и еде, как тревожно заржали кони, зашипели одновременно Сильвэй и Пайэль, а Геллан, схватив меня за талию, повалил на землю и прикрыл собою.

Неспокойный вечер

Геллан

Это был тот момент, когда инстинкт срабатывает быстрее, чем голова. Он не почувствовал опасность, не уловил угрозу, но на лошадиный страх отреагировал молниеносно: повалил Дару и накрыл собою обеих девочек.

– Хорошая реакция, стакер, – у лендры голос спокойный, как озёрная гладь в тихий день.

Он поднялся, получив перед этим удар кулаком в ключицу.

– Ай! – вскрикнула Дара от боли, сверкнула сердитым взглядом и потёрла ушибленные костяшки. – Я из-за тебя поседею скоро, Геллан! Ты не мог бы в следующий раз падать самостоятельно?

Геллан не слушал, что ещё возмущённо высказывала ему девчонка. Его тревожили совершенно другие звуки: нервный храп и перетоптывание коней. Он поднялся и скользнул бесшумной тенью в сторону. Исчез.

Дара мигнула и замолчала.

– И часто он прячется за воздух? – Росса скользила взглядом по тьме.

– Бывает, – сдержанно отрезала Дара и с подозрением уставилась на любопытную лендру.

Тонкий жалобный визг разорвал нестойкую тишину. Тихие разговоры у костров смолкли на мгновение. Из тьмы вынырнул Геллан, волоча за собой нечто лохматое и жалкое. Существо подвывало и хваталось конечностями за чахлую траву.

Геллан швырнул добычу в свет костра, как куль с тряпьём. Все с интересом следили за маленьким ночным происшествием. Никто не шевелился, и только Дара метнулась вперёд.

– Что ты делаешь? – возмутилась небесная девчонка, опасно приближаясь к скукоженному телу.

Геллан одним движением ноги отодвинул несчастного подальше.

– Дара, прежде чем что-то делать, думай.

– За что ты его так?! – не прислушалась к нему девчонка и продолжила следить за плачущим человечком, порываясь подойти ближе.

– Не надо, Дара.

Побольше холода в голосе и металла. Может, тогда она остановится и прислушается к нему. Остановилась. Скрестила на груди руки и посмотрела на него возмущенно.

– Он же живой!

Геллан услышал, как хмыкнула Алеста, как сокрушенно вздохнула Мила. Росса сверкнула зубами в свете костра.

– Сомнительная истина, – криво усмехнулся Раграсс, выпуская когти.

– Он не безопасен, – добавил Геллан.

Дара наконец-то догадалась, что она чего-то не знает. Остановилась и обвела единодушную компанию растерянным взглядом.

– Кровочмак обыкновенный, – нейтральным голосом произнёс Ренн и скучнейше продолжил:

– Существо не живое и не мёртвое, питается кровью, имеет три ипостаси. Бывает и больше, но реже. Прячется по лесам и болотам, тяготеет к жизни в долинах, не брезгуя и городами. Поближе к местам, где можно найти пропитание. Полностью подавлен человеком, загнан в низшую ипостась, влачит рабское существование, готов торговать собой и способностями ради стакана крови. Или ложки – как повезёт. Это, однако, не мешает кровочмаку нападать на животных и, если посчастливится, испить человека. Не до смерти, естественно. Иначе выкосят их подчистую на много вёрст в округе. А кровочмаков и так осталось мало.

– Тьфу ты, – сплюнула в костёр Дара, – так бы и сказали, что это вампир. А то напустили тут тумана.

Люди у костров уставились на девчонку непонимающе.

– Ну, упырь, кровосос, а по-нашему – вампир.

Иранна повела бровями и слегка кивнула.

– Кровочмак, – педантично поправил Ренн.

– А вы с Гелланом случайно не родственники? – пустила ехидную шпильку Дара.

Ренн замер. Застыл. Окаменел. Сжал челюсти.

– Дара хочет сказать, что ты занудный старый маг, – заботливо пояснил Геллан и резким движением схватил за шкирку жалобно подвывающего кровочмака, который, пока шли дебаты, попытался отползти подальше от костра.

– Он разумный? – поинтересовалась Дара, разглядывая лохматое существо, что безвольной тряпкой висело в руке Геллана.

– Ещё как, – холодно ответила Иранна. – Но полудиким дурачком прикидываться легче. Подозреваю, он голоден и отощал.

– Геллан, может, ты его отпустишь? – Дара пыталась рассмотреть кровочмака, но не приближалась.

– На нём нет печати, – скривил губы Ренн. – Опасен. Проще уничтожить.

– Вам бы только уничтожить, – сверкнула глазами Дара и сделала шаг вперёд.

По пылающим щекам и возмущённому взгляду Геллан понял, что представление только начинается, поэтому осторожно опустил кровочмака на землю. Тот протяжно всхлипнул и утих, скрутившись клубочком.

– Одно движение в её сторону – и ты не жилец, – пригрозил Геллан неподвижному телу. – Услышал?

Фигура горестно выдохнула.

– Не бойся, – тихо попросила девчонка, присаживаясь перед лохматым кровочмаком на корточки. – Тебя как зовут?

Кровочмак молчал, лишь тело подрагивало, как в ознобе.

– Будешь молчать – убьют, – проникновенно сказала Дара и грозно зыркнула по сторонам, мысленно призывая всех ничего не говорить.

Никто, собственно, не собирался рот открывать: когда ещё удастся побывать на бесплатном представлении? Геллан хмыкнул, Ираннины брови плавно взмыли высоко-высоко и, как по команде, на всех лицах расцвели улыбки. Улыбалась даже пугливая Ви, крепко прижимая к себе сына. Только сорокоши раздулись в размерах из-за стоящей дыбом шерсти и следили за кровочмаком не мигая. От такого взгляда замерзают лужи.

– Ложь, – голос прозвучал глухо и твёрдо и совсем не напоминал недавнее жалобное скуление.

Алеста закатила глаза и развела руками.

– Да что ты? – Дара удивилась вполне искренне.

– Кровочмаки легко распознают ложь и правду – это часть их дара, – занудно пояснил Ренн.

– Ну, зато он заговорил, – не сдалась Небесная и повторила вопрос:

– Так как тебя зовут?

– У них забористые имена. Под чаркой драна не все выговорят, – вмешался в разговор Раграсс.

Дара и ухом не повела: смотрела внимательно на клубок шерсти, что продолжал трястись мелкой дрожью на земле.

– Айбингумилергерз. – отчеканил кровочмак

Дара вздрогнула.

– Мда. А я Дара. Буду звать тебя Айболитом. Тебе холодно?

Тело на мгновение трястись перестало, чтобы через миг задрожать с удвоенной силой.

– Скорее голодно, – ввернула слово Росса.

– Кровочмаки не испытывают холод или жару. Только голод управляет ими и не даёт хотя бы немного походить на обычных людей.

– Угу. – Геллан почувствовал, как внезапно разозлилась Дара. – И эти слова сказал маг, которого обычные люди за человека не считают. Я сейчас!

Дара вскочила на ноги и метнулась к фургонам. Через минуту она вынырнула с истерически орущей квокой в руках. И пока никто не опомнился, протянула бедную птицу кровочмаку:

– На, поешь. Это курица, – с этими словами она швырнула квоку прямо в лохматое тело.

Наверное, молниеносное движение цепкой руки заметил только Геллан. Несчастная квока исчезла и с протяжным клекотом затихла; раздались чмокающие звуки и почти эротическое постанывание. Через пару минут всё было кончено и кровочмак затих.

– Ну что, Айболит, поужинал?

– Айбингумилергерз.

– Не уговаривай, я всё равно это не выговорю, – заявила Дара, приглядываясь к скукоженному косматому существу.

Геллан чувствовал, как уходит дрожь из жалкого тела, видел, как плавно расправляются плечи и появляется голова. Вот уже видны глаза – удивительные, притягательные, неподвижные. Айбингумилергерз смотрит на Дару не отрываясь. Что в этом взгляде?.. Превосходство?..Холодное презрение? Или… лёгкое восхищение?.. Не понять, не почувствовать, не оценить…

Сила, заключённая в презренном теле, уродливом и неказистом, оживает в немигающих глазах цвета старинного нектара столетней выдержки… Плавно, словно влажный змеиный след, кровочмак поднимает левую лапу-руку – волосатую, будто у зверя, с узкой ладонью и изящными пальцами, как у человека. Геллан готов дать отпор, пресечь любое поползновение, но через секунду понимает: ничего плохого не случится.

Раскрытая ладонь, изогнутая чашей – знак доверия. Высшего доверия, на какое только способны эти хладные полутрупы – живые мертвецы. Ещё ни разу Геллан не видел этого жеста, читал лишь в книгах да слышал из уст Иранны и брата Анассана. Но Дара не знает значения знака, как не понимает дружного вздоха, не видит удивлённого лица Ренна, которого, казалось, вообще нельзя удивить…

Где-то в глубине золотистых зрачков кровочмака рождается намёк на улыбку, что мягко касается его губ – очень легко, почти незаметно. Айбингумилергерз опускает глаза; появляется вторая рука, в которой он держит мёртвую квоку. Из-под опущенных век сверкает золотой искрой взгляд, губы изгибаются причудливым луком. Левая рука медленно проводит по тушке бездыханной птицы, словно лаская нежно-нежно, любовно и трепетно… Затем кровочмак легонько дует – и перья слетают, как тронутые заморозком листья с деревьев…

– Возьми. Квока чистая, её можно в суп.

Дара не колеблясь протягивает ладонь. Геллан напряженно следит за каждым жестом, малейшим движением опасного существа. Но кровочмак не торопится, хотя все знают: может двигаться с невероятной скоростью, которую не каждый глаз способен заметить. Тем более, испивши крови…

Несчастная квока перекочёвывает в руки Дары. Девчонка смотрит на голое тело убиенной, как на диковину, крутит её в руках растерянно, не зная, что делать. Предприимчивая лендра выхватывает тушку:

– Нужно внутренности вынуть, раз уж… что добру пропадать?

Но Геллан не отвлекается: он суровый страж, его задача проста. Дара и Айбингумилергерз похожи на двух пёсоглавов, что принюхиваются, знакомясь.

– Ну, и как ты здесь оказался? – Небесная считает, что может спрашивать, раз уж знакомство состоялось.

Кровочмак молча разводит руками и кривит губы. Сейчас он совершенно не напоминает жалкий скулящий мешок. Идеальная трансформация, умение быстро приспосабливаться к обстоятельствам. Может, потому они и выжили…

– А знаешь что? – безмятежно выдаёт Дара. И Геллан понимает: сейчас будет жарко. – Поел, поулыбался – и досвидос. То есть, вали давай. На все четыре стороны!

Геллан видит, как вздрагивает кровососущий наглец. Вздрагивает, но продолжает улыбаться. Правда, лохматое лицо больше напоминает застывшую маску.

– Что значит вали?..

– Топай отсюда. А попробуешь приблизиться, Геллан тебе башку оторвёт. Или Ренн. Или что там вам отрывают, чтобы убить?

Вот теперь она не шутила и не лукавила. Приняла решение. Ренн выступил из полумрака.

– Я бы советовал сразу. Он без печати.

– Знаю, – отрывисто бросает Дара. – Но пусть уходит.

Айбингумилергерз уже не улыбается. Смотрит недоверчиво, не веря, что… кто знает, во что он не верит. Но девчонка смотрит на него холодно. Фигура вмиг сдувается, скукоживается, голова прячется в плечи. Таким он может вызывать жалость. Но люди и полулюди, стоящие рядом, не хотят и не могут жалеть кровочмака. Он это понимает.

Воровато поглядывая на Геллана, кровочмак отползает на пятой точке. Геллан не шевелится. Стоит изваянием, продолжая следить за уродцем глазами. Миг – и тёмная тень пронеслась вихрем над землёй, скрываясь во тьме.

Геллан слышит дружный выдох. Может, не все, но большинство вздохнули с облегчением.

Геллан видит, как Дарины глаза наполняются слезами.

– Дара…

– Знаю, да, всё знаю. Но… я думала, он лучше…

Она быстро смаргивает, мотает головой, злясь на свою чувствительность, и не даёт слезам пролиться.

– Почему ты хочешь во всех видеть что-то хорошее? Ведь часто этого хорошего может и не быть, – он спрашивает тихо, очень тихо…

Дара смотрит ему в глаза, долго молчит, а потом распрямляет плечи.

– Потому что… почти в каждом есть что-то хорошее. И ты сам об этом знаешь. Иначе ты бы убил его сразу, не стал тянуть сюда.

С этими словами она резко развернулась и сделала шаг к костру:

– Росса, я умираю от голода. Может, мы всё же поужинаем?..

Геллан не слушает, что в ответ язвит языкастая лендра. Он долгим взглядом смотрит Даре в спину. Наверное, не только он чувствует Небесную, а и она неплохо научилась его читать…

Кое-что о кровочмаках

Дара

Я огорчилась до слёз. Казалось, что-то изменилось: сделан шажок к пониманию. Нет, не ждала я, что за секунду все станут добрыми и прекрасными, но вот, хоть убейте, почувствовала искру внутри себя: вроде как ближе стал этот кровочмак ужасный. Но когда он из жалкого изгоя превратился в неземное высшее божество, которое смотрит, словно ты ничтожная блоха, контраст ударил по башке железнодорожным шлагбаумом.

Что уж скрывать: пригорюнилась я. Еда показалась безвкусной, а мысли давили так, что я испугалась: ещё немного – и морщины появятся от неподъёмных дум. Алеста, что клевала из своей миски, как крохотная птичка, испуганно поперхнулась и упёрлась в меня остановившимся взглядом. Видать морщины искала. Ничего не скроешь от этих ведьм, уже и подумать ни о чём нельзя!

– Ты ешь давай, – резко отчитала я её. – Нет у меня морщин, не дождёшься, дева вечная!

Алеста улыбнулась – растянула губы, а глаза холодные-холодные. Не сказала ничего, только продолжила ужин, деликатно отставляя мизинчик: ела она как королева, что уж… Вон, Ренн глаз от неё оторвать не может. Я-то вижу… Да и Раграсс наблюдает, спрятав глаза за ширмой ресниц…

Я вдруг поняла, что ищу глазами Геллана. Интересно: он тоже?.. Но Геллан на Алесту не смотрел. Вот уж неожиданность: только что рыдать хотелось, а теперь сцепиться бы с кем-нибудь, чтоб только перья полетели, как с несчастной убиенной кровочмаком квоки…

– Пошли спаать, Дара, – тихонько вздохнула рядом Мила.

Я чувствовала: девчонка боится, что если не уложит меня, произойдёт вселенский бабах с кровью и кишками, развешанными на соседних кустах как флаги. И ничего я не собиралась бабахать… ну, разве что самую чуточку…

Подавив в себе раздражение, громко зевнула и поднялась. Хватит. Первый день путешествия закончился, пусть и не в мою пользу. Ночь залечит мои печали крепким сном. Упасть, закрыть глаза и не думать больше о брошенном замке, мерцателях, меданах, коварном Лерране.

Уже плотно укутавшись в одеяло и прислушиваясь к тихому дыханию Милы, в голове прояснилось: я не хотела никуда ехать. Мне хотелось остаться в Верхолётной Долине, в замке. Там всё было понятно и привычно – насколько это возможно для такой неудачницы, как я, которую угораздило из мусорного бака попасть в чужой мир.

Зажмурившись, пыталась увидеть лица мамы и папы… Стыдно сказать, но я почти не скучала по ним. Как будто мой привычный мир сразу же отошёл далеко-далеко. А здесь, на Зеоссе, не чувствовала я себя такой уж чужой. Может, все небесные грузы избавлены от мучительной тоски?

Рассердилась сама на себя: вряд ли неживые предметы способны кручиниться. Но кто сказал, что мозги даны, чтобы думать логично? Мои вот, к примеру, вообще жили сами по себе. Может, поэтому я украдкой достала кинжал – чей-то другой небесный груз, доставшийся мне зачем-то.

Погладила ножны, не решаясь. Затем засунула голову под одеяло и аккуратно, медленно вынула лезвие. Кинжал светился перламутрово-розовым. Кровавыми жуками по металлу скользнули руны: они двигались беспорядочно, как капли крови. Рисунок каждый раз менялся. Вгляделась и вздохнула: знать бы… зачем и почему?

Кровавые буквы выстроились в ряд и замерли, засветились ярче. В груди ёкнуло сердце. Что бы это значило? Но руны вспыхивали и слегка тускнели, не давая ответ. Я спрятала лезвие назад, в ножны, погладила пальцами тёплый металл и прижала к груди. Пусть так. Вроде спокойнее стало. Как уснула – не понять. Я всегда здесь спала, как убитая. Крепко и без сновидений.

На рассвете меня разбудила Росса. Знаете, она меня настораживала. Хоть убейте, не пойму почему. Не страх, нет, не раздражение мучили меня, когда я случайно натыкалась взглядом на высокую фигуру. Черные с глубокой синевой кудри до плеч, зелёные глаза, кожа белая с румянцем и зубы сверкают в улыбке.

Сложно сказать, сколько ей лет. На вид – дамочка за тридцать, но вон Иранне тоже больше не дашь, а Геллан говорит другое. Не поймёшь этих ведьм на вид. И Росса – другая. Нет в ней спокойствия муйбы, нет крикливой беспардонности медан, а что есть – пока не разобралась. Казалось лишь: увязалась она за нами неспроста.

– Поднимайся, Небесная, скоро в путь, – прошептала лендра, сверкая глазами. Азартно, как кошка перед охотой на мышь. Завидую людям, которые в такую рань могут быть бодрыми.

Встала безропотно. Спали Алеста и Мила – их никто будить и не подумал.

– Пойдём, тут ручей неподалёку, – жарко зашептала Росса.

Верите? Я напряглась. Такая чехарда в башку полезла – держите меня крепко. Про доверчивых дурочек, которых заманивают и расчленяют. Про бандитов в кустах – накинут мешок на голову и начнут выкуп требовать с Геллана. Или… грязно использовать способности небесного груза в непотребных целях. А может…

От кровавых картин, что рисовал не проснувшийся, но подозрительный мозг, оторвал меня смех. Росса умела смеяться. Сдерживалась, чтобы не перебудить весь лагерь, но хохотала приглушённо с наслаждением: щёки раскраснелись, плечи ходили ходуном, как при выходе цыганочки, слёзы блестели в уголках глаз. Лендра смахивала их изящно указательным пальчиком.

Вот же блин блинский… как бы научиться мысли скрывать? Вечно раз за разом – да на те же грабли.

– Не бойся. Я лишь то, что есть: лендра, гадалка, лекарь. А увязалась за вами… нет, не боялась и не боюсь властительного Панграва. У меня… был Зов, когда я прикоснулась к тебе там, на рынке, в первый раз. А противиться Зову – всё равно что пальцы отрезать. У каждого своя Обирайна, Дара. Моя сказала: следуй. И я пошла.

Больше она распинаться не стала и, повернувшись спиной, пошла к ручью. Я поплелась за нею вслед. Было чуточку стыдно, но вслух оправдываться не стала. Она и так поймёт, что уж…

Ледяная вода бодрила, я проснулась окончательно и повеселела даже. Назад шли, болтали ни о чём, смеялись. Несли в вёдрах воду. Геллан появился неожиданно, я чуть ведро не уронила.

– Больше так никогда не делай, – лёд в его голосе куда холоднее воды в ручье…

Но я наслаждалась: в этот раз досталось не мне, а самоуверенной Россе.

– Я смогла бы защитить, – посмела возразить лендра.

– Возможно. Но лучше, если рядом будет кто-то ещё. Мне так спокойнее.

Я поёжилась. Геллан смотрел на Россу не отрываясь. И… такой это был взгляд, что лучше б она с ним не спорила. Все наши стычки – тьфу, по сравнению с этим взглядом. Чужой. неуживчивый, холодный, как Северный Полюс.

– Ладно тебе, – заступилась я за Россу и взяла его за руку. Геллан слегка дрогнул, но взгляда от лендры не отвёл. Видать, что-то там телепатировал. Я в такие моменты чувствовала себя дура-дурой.

И тут затрещали кусты. Миг – и я уже намертво прижата спиной к груди ненормального стакера. Я пискнула, когда железная рука сдавила мои рёбра. А через секунду вырвалась из его защитных объятий, как дикая кошка, и кинулась, раскинув руки, к кустам:

– Ушааан, Ушанчик мой!

Наверное, мой вопль разбудил весь лагерь, но сдерживать себя я не собиралась: рядом с кустами стоял мой любимый ослик – грязный, измученный, с обрывком верёвки на шее, но такой родной и близкий… Я гладила длинные уши, целовала серого любимца в нос, бормотала какие-то нежности.

– Мы ведь его не выгоним? – обернулась и умоляюще посмотрела на Геллана.

Истукан стоял, распрямив плечи. По лицу ничего не прочесть.

– Почему меня не удивляет его появление? – безэмоционально сказал Геллан. – Удивительно, как он смог добраться. Особенно, когда неподалёку прячется голодный кровочмак.

– Да перестань, – лендра захохотала, игриво подтолкнув Геллана плечом. – Зачем так мрачно? Ты же знаешь: Айболит не тронул бы Дару у ручья, даже если бы она вздумала туда сама отправиться. И уж точно не сожрал бы осло.

Геллан не пошелохнулся и не изменился в лице. Вот же дубина железная…

– Интересно, почему? – я даже Ушана обнимать перестала.

– Что почему? – прикинулась дурочкой лендра, хотя по блеску глаз я видела: всё она понимает, шельмовка ведьминская.

– Почему Айболит не тронул бы ни меня, ни осло. И откуда вы всё знаете, а я опять ни сном ни духом? Что за очередные тайны?

Кажется, я начинала злиться. Геллан отмер, легко подхватил вёдра с водой и, ничего не объясняя, отправился в лагерь.

– Поговорили, – колко бросила ему в спину, но что ему мои возмущения? – Кто-то встал не с той ноги!

– Ему тяжело, – вздохнула Росса. – Он пока не знает, как контролировать всех, а тебя в особенности.

– Ничего. Это его вечная головная боль с тех пор, как я вывалилась из мусорки.

Лендра хохотнула.

– А говорят, ты упала с неба.

– Говорят, что кур доят. Для вас, может, и с неба, а на самом деле…

Я осеклась и уставилась на Россу:

– Хочешь сказать, что наша мусорка – это ваше небо?..

– Дара, – лендра закатила глаза, – зачем воспринимать знаки буквально? Чушь какая. Всего лишь канал, проход, дверь. Как ни назови.

– Подумалось просто… что мусорки других миров выплевывают на Зеосс что-то ненужное, а вы тут радуетесь, считая нас дарами.

Лендра хохотала красиво и заразительно. Даже Ушан повеселел: стоял, перетаптываясь и благосклонно косясь на Россу. Нет, только не это! Кажется, я тупо ревную… Не хватало, чтобы собственный осёл заглядывался на каких-то там лендр…

– Небо точно знало, что нужно Зеоссу! С твоим воображением так легко перевернуть мир!

Да уж, кое-что точно стоит поставить на ноги, пока к голове не прилило слишком много крови. А то так и до удара недалеко… Развивать мысль, сравнивая Зеосс со стоящим на голове человеком, я не стала. Интересовали меня кое-какие другие материи.

– Колись давай. – попыталась я повернуть разговор в нужном направлении. – Почему это кровочмак не слопал бы ни меня, ни осло. Геллан, кажется, думает по-другому.

– Геллан всего лишь беспокоится и хочет постоянно держать тебя в поле зрения, – возразила Росса. Глаза её светились и были чистыми-чистыми, как листва после ливня. – Айболит без печати, поэтому не может питаться нормально. Это сродни самоубийству.

Я закатила глаза. Очень веское объяснение. Только ни о чём не говорило мне. Благо, язвить не пришлось: Росса копалась в моих мыслях виртуозно.

– Попробую объяснить. Кровочмаки – раса древняя. Как драконы, мохнатки и деревуны… Много старше человека. Но, как и водится, древнее либо вымирает со временем, либо трансформируется, либо подчиняется более молодой, пусть и не такой сильной крови… Хотя… всё относительно. На Зеоссе бушевали войны, Дара. Войны за господство. Драконы ушли, а древние расы проиграли, подчинились человеку. Дольше всех сопротивлялись кровочмаки. Казалось, их победить нельзя.

– Что мертво – умереть не может, – хихикнула я, но Росса всё поняла правильно.

– Да, – кивнула, – а ещё – древние знания, невероятный по силе дар… Но на любую силу находится удавка. Её придумали маги.

– Да что ты! – удивилась я. – Они сражались вместе? Люди и презираемые маги-изгои?

– Объединились на время… так говорят предания.

– Ясно. Так что там с кровочмаками? – этот вопрос был мне интереснее, чем экскурс в прошлое Зеосса.

– Ренн вчера сказал: у кровочмаков – несколько ипостасей. То, что ты видела – ипостась низшая, самая слабая. Печать не даёт кровочмакам трансформироваться. В таком виде ими легче всего помыкать и эксплуатировать.

– Хм… – сказать я ничего не успела: Росса продолжила отвечать на невысказанные вопросы.

– Всё имеет свою цену, Дара. Он не может сейчас измениться. Для этого ему нужна кровь. Гораздо больше крови, чем ручеёк из жалкой квоки.

– Да тут пустынные места. Ешь не хочу. Дикие животные, мыши на худой конец.

– Не так просто. Замкнутый круг. С печатью кровочмак может втихаря подъедаться на мелких грызунах или даже на каком-нибудь слабом человечишке. Немного, совсем чуть-чуть, чтобы не превысить общего равновесия и не разбудить магические ловушки. Без печати он практически обречён на голодную смерть или смерть от отчаяния: кровочмак не может до последней капли испить даже кровь писклика, чтобы не разбудить ловушку. Вчера… ты сделала невероятное. То, чего не ждал он и другие: ты дала еду добровольно. Только так он может насытиться, не боясь, что где-то задрожат магические нити и кто-нибудь не прихлопнет его за бунт. Рука кровочмака, изогнутая чашей… Знак высшего доверия. Знак, что он не тронет, не навредит. Знак, что… Дикие боги и сами кровочмаки только знают, что стоит за этим на самом деле: вряд ли в последние полтысячи лет кто-то из людей удостоился этого жеста. Мы знаем о нём только из книг, песен и преданий.

Голова опять шла кругом. Пока мы болтали, Росса успела приготовить завтрак. Лагерь оживал. Люди тянулись к костру, еде и прислушивались к нашему разговору. Иранна ломает брови и прячет улыбку. Грея руки о кружку с чаем, старательно пялится в пространство всклокоченная со сна Алеста. Ухмыляется Раграсс. В отдалении стоит Ренн, скрестив руки на груди. Сай, Вуг и Дред седлают лошадей, впрягают их в повозки… Все заняты, кто чем, но всё же прислушиваются, особенно те, кто рядом.

– Получается, Айболит как-то избавился от печати?

– Получается, – пожимает плечами лендра и начинает хлопотать, раздавая завтрак.

– И теперь умрёт от голода или снова попадёт в ловушку, как только выпьет кровь даже самой мелкой лесной зверушки?

– Да.

Мне прям нехорошо стало…

– Не жалей его, Дара, – подключается к разговору Иранна, – он прекрасно понимал, на что идёт, когда срывал печать. Не мог не знать, что ждёт его.

– Но зачем-то сделал это, – возражаю я и прикусываю губу.

– Может, потому что надоело быть рабом? – тихо произносит Сай, не поднимая глаз от миски с едой.

Я застываю, затем встряхиваю головой и молчу. Вскоре мы отправляемся в путь. Скачу рядом с Гелланом, продолжая жёстко сжимать губы.

– Дара.

Нехотя поворачиваю голову. Надо же: мистер Молчун решил заговорить.

– Что? – я не в духе и не собираюсь это скрывать.

– Не надо, – только он умеет вкладывать в одно слово слишком много.

Дёргаю плечом и тут же замираю, чувствуя отчётливую вибрацию спрятанного под плащом кинжала, Геллан настораживается, буравя меня глазами, а я строю безразличную мину. Но его разве обманешь? Наверное, я так никогда и не пойму, как он слышит и чувствует…

– Дара? – спрашивает, а глаза – остры, как льдистые кристаллы, тело напряжено и готово встретить опасность.

Из фургона высовывается Милина мордашка, девчонка машет рукой, Геллан чертит в воздухе знак – и наш маленький караван останавливается.

Я вижу, как потерянно бредёт Офа, как молнией срывается с лошади Геллан и быстро-быстро крутит сальто, чтобы успеть… Он быстр настолько, что фигура его смазывается, как неудачный кадр. Кинжал вибрирует невыносимо, и я прижимаю ладонь к телу, пытаясь усмирить взбесившееся лезвие. Пальцам и бедру горячо.

– Жерель, – выдыхаю я, даже не успев удивиться, откуда знаю, что впереди, между фургоном и глубокой расселиной, замерцало изменчивым золотом немигающее Око Дракона…

Лишенная силы

Пиррия

Холодно – внутри и снаружи. Идёшь, оставляя кровь на осколках замёрзших и разбитых луж. Цвет крови примитивен, в нём нет многоликости пламени, но кровь согревает раненые ступни…

Кажется: молния застряла в сердце и превратилась в ледяное стило. Мама, ты тоже чувствовала это, когда принимала злость и бездушие небесного росчерка на себя?..

Ресницы слиплись стрелками и примёрзли к щекам – не открыть глаз, не увидеть свет… Скованные холодом губы боятся сделать вдох, чтобы не глотнуть иней и не превратить тело в выжженную дотла стужу. Мама, тебе тоже было холодно?..

Страшно поднять руки и прикоснуться к волосам. Может, они сломались, как тогда, много лет назад?.. Ты – тысяча осколков разбитых вдребезги луж, сломанная ураганом ветка, убитая молнией плоть, выстуженная до ломкости оболочка. Осталось только застыть навечно и умереть, потому что жизнь съёжилась до мелкой монетки и потеряла смысл…

Тихий клекот похож на плач. Это сердце разрывается на куски?.. Ледяное стило входит глубже – и от невыносимой боли ты открываешь глаза, втягиваешь воздух стылыми губами, впиваясь холодными пальцами в неровности каменного пола.

Круглый глаз смотрит не мигая, и кажется: в нём равнодушие и отстранённость. Но вспыхивает пламя, и ты понимаешь: это сочувствие и жалость. Не надо, слышишь, не смей! Пиррия всегда была сильной и не нуждалась в опеке, слезливых чувствах, каше-размазне для беззубых бесхарактерных идиотов!

Горячие лапы топчутся на груди – вот почему так больно… Тает бездушное стило, впивается в тело болючими иглами. Заледеневшие руки расстаются с напольной каменной кладкой, поднимаются медленно, боясь сломаться. Озябшие пальцы жадно ныряют в горячие перья, не страшась получить ожоги. Жажда жизни побеждает. Что ты наделал, финист?.. Смерть стала бы избавлением, достойным концом для сайны, потерявшей дар.

Пиррия осторожно садится, прижимая птицу к груди. Тело отходит от онемения и рвётся на части под шквалом ледяных жалящих укусов. Больно, как же больно, мамочка…

От огненных пут – вспухшие полосы. По всему телу – она знает… Однажды кожа заживёт, но останутся гибкие блестящие шрамы – следы огненных лиан, знак твоего позора, падения, ничтожества.

Пиррия встаёт на ноги – слабые, надломленные, дрожащие. Обводит взглядом холодный замок. Здесь больше не живёт пламя – выгорело насквозь, потухло. Лишь чёрный выжженный круг в центре – горькое напоминание. Здесь больше не танцуют по стенам тени. Мёртвая зона для потухшей сайны.

Однажды огонь запылает в этих стенах, загорится от дерзких ладоней Огненной девы, но это будет другая сайна, не Пиррия.

– Что будем делать, финист? – голос, хриплый и ломкий, как вымороженная изнутри полая кость, царапает гортань.

Птица открывает горбатый мощный клюв, клекочет горлом – под пальцами бьётся пульсация звука, играет перьями хохолка, машет красно-жёлтыми крыльями.

– Почему ты остался? – спрашивает, зная, что не получит ответ. – Я теперь никто. Лучше бы дал умереть.

Финист издаёт гневный вопль и ранит когтями ладонь – несильно, чтоб только дать понять: он сердится. Пиррия не морщится: одной отметиной больше, одной меньше – уже без разницы. Слизывает кровь с ладони почти равнодушно. Если бы финист разозлился по-настоящему или хотел наказать – пропорол бы мякоть насквозь. Она знает силу клюва и когтей огненной птицы.

Нужно уходить. Это теперь не её замок, не её пристанище. Надо… куда только?.. В Верхолётную путь заказан, дар утрачен. Теперь даже маленькой искры не высечь, чтобы согреться у костра… Но двигаться – значит что-то делать, а раз уж смерть не захотела её забрать, значит пора в путь.

Пиррия бродит по замку потерянной тенью. Финист давно перекочевал на плечо. Он большой и тяжёлый, но Пиррия не чувствует неудобства. Слабые руки собирают вещи в заплечную сумку. Теперь только пешком – огненный гийн не станет слушаться безвольной руки, лишенной силы. Каждое движение – боль, и с ней тоже придётся смириться, сжиться, слиться.

Малодушно подумала о Лерране и поняла: не сможет прийти в таком виде, как побитый пёсоглав, палёная коша с обрубком вместо хвоста… Очень хотелось пробраться к Ивайе и хоть на мгновение погреться в её горячих объятьях. Но сил, если вдруг сестра оттолкнёт, не хватит, чтобы пережить.

Собирала вещи потеплее, с ужасом понимая, что почти нет ничего: зачем огненной сайне шубы и сапоги, когда стихия грела без одежды?.. Натягивала плащ, пряча израненное тело под складками материи, а лицо – в глубоком капюшоне. Каждое прикосновение – боль, боль, боль… И лучше не знать, как ты выглядишь: вспухшие ожоги уродуют – она знает…

Хриплый смех рвётся из горла:

– Ну вот, Геллан, теперь не только ты урод в Верхолётной.

Замирает, прислушивается, взмахивает рукой, отчего тело взрывается болью – тысячи иголок входят в кожу и застревают где-то глубоко-глубоко.  Надо двигаться осторожнее, как делают дряхлые старушки. Медленно-медленно, боясь надломиться и рассыпаться…

– Геллан… Я так и не достала тебя, выродок, – усталый голос дробится кристаллами и оседает шипами в висках. Пусто. Дотла выжженный очаг. Не хватает сил пробудить ненависть.  – Да без разницы, Геллан. Я пойду за тобою вслед. Потому что всё из-за тебя.

Финист вскрикивает резко, словно гардия, что вычитывает нерадивую сайну.

– Да полно тебе… Я ничего не смогу сделать – ты же знаешь. Даже стило вогнать в его сердце не смогу. Но у него мой небесный груз. МОЙ. Может, это шанс, надежда? Откуда я знаю?.. Ведь явилась она мне зачем-то той ночью в пророческом огне.

Финист заглядывает Пиррии в лицо. Быстро-быстро движется под перьями горло, клюв приоткрыт, глаз неподвижен. В какой-то момент внутри птичьего зрачка вспыхивает огонь.

– А вот и знак, финист. Ты сам всё понимаешь. Я должна пойти за ними. Отыскать. А дальше… ах, всё равно, что будет дальше. Ты же знаешь: к сайнам, утратившим дар, сила не возвращается. Ну, ладно-ладно: почти никогда не возвращается.

Пиррия запнулась. У неё никого не осталось. Одна-одинёшенька. Погналась за ненавистью – потеряла сестру и отца. Замкнулась в гордыне – не приобрела друзей. Упивалась силой и властью – оттолкнула всех, кто мог хотя бы руку протянуть… Нет никого, только финист – алый вестник боли и огневых побоищ, птица, рождённая в огне и восставшая из пепла.

– Ты… можешь лететь, финист, – говорит и боится, но промолчать не может. – Это не гордыня, нет. Но мне кажется, что не должна удерживать тебя.

Птица кивает и неожиданно трётся головой о тяжёлые волосы цвета тёмного пламени. Пиррия облегчённо вздыхает: вдвоём легче.

Пора уходить. Ничего, что глубокая ночь. Как раз тьма и скроет следы. А скоро появится в замке новая сайна: источники силы долго не пустуют.

Она брела, тяжело переставляя ноги. Заставляла себя идти, сцепив зубы, чтобы не стонать от боли. Каждый шаг – мучение, но она упорная, выдержит. Именно упорство помогало ей быть лучшей и побеждать.

Идти, не останавливаясь, пока длится ночь. Пока никто не может её увидеть. Завтра и так узнают о её падении, но будет это не сейчас. Ходить по горным тропам в ночи – безумие, но она выросла здесь, знает уступы и выемки, опасные места и хорошие стёжки. Ей нужно добраться до города, чтобы купить лошадь или осло – пешком не одолеть расстояния, не нагнать караван.

Бесшумно летит финист, освещая мощными крыльями путь. Размах крыльев впечатлил бы, но она видела финистов в Обители и знает об огненных птицах многое. Не ведала только, что финисты остаются с опальными сайнами.

На миг останавливается и, подняв голову, всматривается в ровное свечение крыльев парящей птицы.

– Тинай! – вскрикивает резко, сгибается от боли в груди и не видит, как ломается полёт птицы, как резко финист взмахивает крыльями, потеряв равновесие, будто кто подбил, бросив камень или пустив стрелу.

Протяжный птичий крик похож на стон – растерянный и несчастный. Но Пиррия не слышит, пытаясь справиться с собственной болью. Она кашляет и чувствует вкус крови на губах. Прикрывает рот рукой, страдая от ожогов на лице и ладонях. Падает бессильно прямо на дороге – оседает безвольно и проваливается в убаюкивающее и благодатное беспамятство…

Очнулась от тепла и не сразу поняла, где очутилась. Показалось, что уснула возле костра, обласканная языками пламени. Хорошо-то как… глаз не открыть от счастья. Всё сон, дурной сон, в котором её лишили силы. Испугавшись, вздрагивает и открывает глаза. На тёмном небе холодно мигают звёзды, а она – упавшее тело на дороге.

Огромные крылья финиста прикрывают, согревая. Вот почему так тепло.

– Спасибо, – говорит и пугается: когда в последний раз она благодарила кого-то?..

Но птице неведом страх. Птице, наверное, безразлична благодарность. Складывает крылья, клювом чистит перья.

– Тинай, – говорит тихо, боязливо выталкивая звуки языком.

Птица замирает, бросает на неё взгляд и снова возвращается к своему занятию. Слишком демонстративно, очень активно.

– Значит, Тинай… Никогда не слышала, что у финистов есть имена. Как думаешь, потеряв силу, я… получу что-то взамен? Ведь не зря мне пришло твоё имя.

Птица молчит. Да и что она может сказать, когда не разговаривает. Пиррия поднимается, отряхивает плащ. Боль никуда не ушла, но с этим придётся жить. Может быть, всегда.

– Надо идти.

Себе говорит или птице? Почему-то радует, что она не одинока.  Шаг, ещё шаг. По неровной дороге, спотыкаясь, но не падая. Шаг, ещё шаг. Вперёд, не думая о боли и утрате дара. Опустошить голову и не отвлекаться. Идти к цели, чтобы обязательно дойти. Иначе нет смысла жить и дышать.

Резкий окрик похож на гневный возглас. Пиррия задирает голову к небу. Два росчерка – две огненные молнии – след от крыльев финиста, что летит высоко, очень высоко…

– Да иду я, иду, – говорит она сквозь сцепленные зубы, не надеясь, что Тинай услышит.

Но он слышит: у огненной птицы исключительный слух, способный улавливать даже не произнесённые слова…

Новый властитель

Лерран

Он выехал из своего замка на рассвете. Настал момент, когда нужно зажать в кулак Верхолётную Долину и покорить Верхолётный замок. Он шёл к этой цели не один год – и вот осталось лишь пересечь черту.

Лерран подстегнул коня – несся, только ветер свистел в ушах, трепал тёмные волосы и обжигал холодом лицо. Небезопасно на горных тропах такое вытворять, но ещё можно: дорога почти прямая, без коварных ловушек, а он любил рисковать. Без риска вкус жизни стирался, превращаясь в душок стоячей воды.

Сначала в Долину, объявить строптивым меданам и мужикам, что у Верхолётной теперь новый властитель. Предвкушал встречу. Не ожидал чудес: удивился бы, встреть его жители радушно, но для особо непонятливых у него припасён запасной аргумент.

Как только тропа запетляла, конь сам сбавил ход, ступал осторожно, обходя камни и расщелины. Лерран, направляя на нужный путь, позволил животному выбирать темп. Есть время подумать и полностью отдаться ощущениям.

Инстинкт. Жёсткий и бескомпромиссный. Чутьё, которое ведёт и не подводит. Сомнения и колебания прочь – только так становятся победителями. Впору спросить: зачем? Но Лерран знал ответ: властвовать безраздельно, растить могущество, чтобы собственное величие поражало цель за целью – точно и навсегда.

Подобные мысли делали его твёрже и не позволяли сворачивать. Он никогда и не думал об отступлении. Тактические шаги, увёртки, хитросплетения и острая работа мозга – такая острая, что когда отсекается всё ненужное, не чувствуешь боли, а лишь наслаждение. Сродни кульминации чувственности, но гораздо богаче: блаженство испытывает не только тело, но и натянутые до предела чувства.

Лерран въезжал в долину гордо, величественно. Идеальная осанка, распрямлённые плечи, волосы, тёмным крылом падая на лицо, блестят в лучах солнца – победоносный безупречный властитель.

Его заметили издалека. Весть разлетелась, как ворох осенних листьев, подхваченных ветром. Ручейками на каменное плато, служившее в Долине нерукотворной площадью, стекались меданы. Стояли молчаливой толпой, сверкая глазищами. Мужиков пока не видно, но он знал: скоро появятся. Слишком рано, чтобы отправиться бездельничать в горы, и ещё не время, чтобы прийти на площадь раньше разноцветных ведьм.

Он остановился на краю неровного круга. Конь всхрапывал и бил копытом, мотал длинными ушами, нервно подёргивая чутким носом: животному не нравилась толпа, оно чувствовало плохо скрываемую угрозу и агрессивность.

– С чем пожаловал, властительный сосед? – не выдержала горластая тётка в юбке до пола и ядовито-розовыми косами в пояс.

Подавляя улыбку, Лерран дёрнул уголком губ – лёгкий намёк, что вызов принят.

– Я подожду, пока соберутся все, – сказал громко, но спокойно, не надрываясь. Голос – тоже инструмент, им он владел не хуже тела.

– Да зачем тянуть-то? Время уходит бесследно, а мы тратить его не любим зря, – вступила в разговор огненная Ивайя.

Сестра Пиррии – не похожи внешне, но неуловимое сходство прорывается в движениях, презрительном изгибе губ, экспрессивных жестах. Не спеша начало подтягиваться мужское население Долины. Хмурые лица, тяжёлые взгляды, увесистые парадные наряды с гроздьями сверкающих камней и боевое снаряжение. Расстарались, но не тронули и не испугали.

Лерран молчал, холодно оглядывая толпу. Красивое лицо безмятежно, мышцы в меру расслаблены. Он знал: им можно любоваться, и волей-неволей женские взгляды оценивающе скользили по его фигуре.

Толпа приобрела формы и сплотилась. Все, кто хотел, уже здесь. Пора.

– Я больше не властительный сосед, – произнёс, чётко проговаривая каждый звук, чтобы запомнили. Голос твёрдый, уверенный, тяжёлый. – Я новый властитель Верхолётной Долины. Думаю, все знают моё имя. А кто запамятовал, зовут меня Лерран. Ваши земли и мои станут единым целым. Уезжая, Геллан передал мне права на Долину и Замок.

Толпа замерла. Сотни глаз впились в Леррана. Миг – и орущая какофония порвала тишину на клочки.

– Да что ты? – неслось язвительное.

– Ха-ха-ха! – не верили мужики.

Меданы оживились, глаза засверкали, острые языки соревновались кто во что горазд: поддевали, хохмили, издевались. Пока что никто не воспринял новость всерьёз. Он ждал. Безмятежное спокойствие, гибкие руки поглаживают коня, что нервно подрагивает шкурой, скалит зубы и готов запустить их в того, кто осмелится приблизиться.

Когда первая волна шума схлынула, а вопли и хохот переросли в недовольное гудение, Лерран продолжил:

– Я ваш властитель, поэтому прощаю на первый раз неуважение или пренебрежение.

– Он нам прощает, слышали? – уперев руки в бока, завелась розововолосая горластая медана. – Вот что, соседский властитель, мы не рыба или вещи, чтобы нас передавали из рук в руки. Во-первых, Геллан ничего нам не сказал перед отъездом. Да и не он полноправный властитель, а динь Мила, а во-вторых, ты ещё и не динн ни разу, пока не принял тебя Верхолётный Замок.

Толпа одобрительно загудела, поддерживая розовую медану.

Лерран слегка приподнял левую бровь, зная, как эффектно смотрится.

– До совершеннолетия права на властвование принадлежат старшему в семье. Динь Мила пока не в праве наследования.  Договорённость с Гелланом была, иначе я не явился бы на следующий день после его отъезда. Такие вести не сразу доходят к соседям. Вы это знаете лучше всех. Замок… замок примет меня, как со временем примете и вы.

– Ой, не жди, Лерран, не жди! – издевательски пропела ведьма с голубыми волосами.

– Я и не жду, – сказал холодно, но без злости и ярости. Ровно-ровно, как искусный стежок на хорошо выделанной коже, – но будет так.

– А на кой ты нам сдался, Лерран? Долина вполне может обойтись без твоих забот и властительных замашек, – подал голос плечистый крепыш.

– Потому и сдался, чтоб не зарывались, – ещё больше холода с вкраплением металла.

– Будешь махать кнутом, как Пор? Насиловать девок и устраивать бойни? Мы ведь помним тебя, Лерран. Ты отирался здесь, спаивая покойного динна.

Последние слова произнёс хмурый мужик с огромными кулачищами и плечами, как сваи. Видимо, местный угар.

– Я отирался здесь, потому что хотел для вас лучшей жизни. И никто не может упрекнуть меня, что я похож на Пора.

Леррану легко давалась убедительная ложь, которую не так просто разгадать даже самым проницательным. Впрочем, меданы подобными талантами не блистали. Тем более, что он не сильно кривил душой, вещая о своих добродетелях: насилие и неприкрытая жестокость не в его характере. Другими способами добиваться своего намного приятнее. Куда проще приручить и исподволь заставить есть из своих рук.

Меданам возразить было нечего, но сдаваться они не собирались.

– У нас есть властитель. И мы не примем тебя, Лерран, – твёрдо заявила рыжая Ивайя. Её поддержал одобрительный гул голосов.

Настало время выложить главный козырь, чтобы не впадать в бесполезные споры. Лерран не сводил немигающего взора с толпы – напряженной и готовой возражать. Пусть. Сейчас они станут мягче. Главное застать врасплох и атаковать.

– Я не буду напоминать о тяжёлых временах, когда слабая властительница не сумела управлять своими землями и уберечь своих людей. Это в прошлом. Не стану упрекать Геллана, который ради жизни одного человека легко бросил на произвол Обирайны вас, Долину, Замок. Бросил, не заботясь, что будет завтра.

– Неправда! – выкрикнул кто-то из глубоких дебрей людской гущи, но Лерран не дал подхватить праведное возмущение.

– Я достаточно долго слушал вас, – отчеканил холодно, с такими нотами в голосе, что, зашумевшее людское море на миг притихло, – настало время до конца выслушать меня. Геллан уехал – это правда. Пусть по благородным мотивам, но его больше здесь нет, и неизвестно сколько Обирайна будет мотать его по зеосским нехоженным тропам.

Что он сделал для вас? Отвёл блуждающую бурю, которая чуть не сгубила Долину и оставила вас без домов и еды? Нет. Сумел наладить быт и процветание? Нет. Чужая девчонка сделала за короткий срок больше, чем ваш властительный Геллан за год.

Он никогда не был частью этих земель. Той частью, что прорастает корнями насквозь и не может жить без этого воздуха, гор, традиций. Слишком чужой и слишком отстранённый. Слишком неопытный, чтобы дать земле и людям всё, что надо. Он пытался, но не смог. И быстро сдался, как только Обирайна припёрла его к стене.

Меданы молчали. Плотно сжатые яркие рты – презрительные и непримиримые. В глазах – упрямство. «Говори, говори, мы потерпим» – читалось в каждой напряжённой фигуре. О мужиках и говорить нечего: недобрые взгляды могли пробить дыры в теле насквозь. Если бы мужчины умели делать подобное. Хвала диким богам, не дано.

– Он был добр, но это всё, – слова лились легко, сеть плелась удачно. Ничего, что они злятся и не хотят смириться. С такими воевать – удовольствие. – Но после Пора кто угодно покажется добрым и великодушным.

– Ты почему-то добрым не кажешься, – съязвил кто-то.

– Не собираюсь казаться, – заморозил взглядом и голосом, – собираюсь быть. Когда я сказал, что хотел лучшей жизни для вас ещё когда был жив Пор, – это не пустозвонство. Уже тогда я помогал вам.

– Да неужели? – интересно, они когда-нибудь молчат?..

– Чуть больше года назад Пор провёл чистку в Долине.

Толпа замерла. Наконец-то. Стало тихо так, что завибрировал воздух от шумного дыхания разноволосых женщин. Кто-то, не сдержавшись, всхлипнул.

Лерран ещё раз обвёл толпу глазами, сделал ровно три вдоха и выдоха. Спокойных, размеренных, расслабленных. Не стоит торопиться, пусть подождут.

– Я верну детей.

Сказал тихо – не было нужды повышать голос. Его и так услышали – ловили каждый звук, что срывался с тонких скульптурных губ. Сказал и, развернув лошадь, отправился прочь, не дожидаясь, пока поднимется буря. Сейчас не время отвечать на вопросы и смотреть в искаженные мукой и надеждой меданские лица.

Самое время посетить Замок. Преодолеть ещё одну ступень.

Выкрики и голоса всё же настигли его. Бились о спину надломленными птицами, стенали, растекаясь в воздухе болью и растерянностью. Он чувствовал: меданы дрогнули и готовы бежать за ним вслед. Пришпорил коня, чтобы не смазать эффект от своих слов ненужными объяснениями. Пусть помучаются и подумают. А заодно и станут помягче.

Почти у самого края Долины, у въезда на Небесный Путь, неизвестно откуда появилась фигура. Метнулась тенью прямо под копыта. Испуганный конь, тонко заржав, встал на дыбы. Хорошо иметь железные нервы и тренированное тело. Иначе валяться бы ему позорно на земле.

Осадил животное жестко. Возможно, порвал нежный рот – позже нужно глянуть. В груди поднималось раздражение. На досадную неожиданность, непреднамеренную жестокость, неумение отреагировать спокойнее.

Не стал спешиваться. С лицом совладать сумел: смотрел свысока на бабищу, что выросла не пойми откуда. Высокая, полная, широкобёдрая. Волосы спрятаны под белой шапочкой-платком, широкая юбка мягкими складками падает до края истёртых кожаных туфель.  Чистое безмятежное лицо и глаза – два настырных серо-зелёных сверла. Муйба.

Лерран недолюбливал муйб. Недолюбливал – очень мягко для того чувства, что он испытывал к этим низшим ведьмам. Муйба?.. На выходе из долины?.. Запоздало вспомнил, что не видел в толпе Иранну. Интересно.

– Лерран, – выдохнула его имя тихо, но властно.

Он не знал, что ответить, но глаз не отвёл – ещё чего.

– Муйба, – выдавил сквозь зубы.

– Келлабума, – представилась ведьма, продолжая беспардонно пялиться. Ничего, когда всё утрясётся, он научит её склонять голову перед властителем.

– Я слушаю тебя, Келлабума. Ты пришлая, поэтому прощаю тебе бестактность по отношению к властителю Верхолётной Долины.

– Ещё не властитель, а уже высокомерен. И ты ошибся, Лерран. Я здешняя муйба. Иранна отправилась в путь вместе с Гелланом и Милой, – ответила на невысказанный вопрос.

– Властитель, муйба. Дело времени. Короткого, чтобы все поняли и приняли. И ты не исключение. Пришла познакомиться? – сказал резче, чем хотелось, и прикусил губу от досады, от чего раздражился ещё больше. Спокойнее – вдох-выдох.

– Нет, Лерран. Хотела посмотреть тебе в глаза.

Он никогда не бил женщин, а тут захотелось. Стегнуть хлыстом или напугать, чтобы отшатнулась. Вдох-выдох.

– Посмотрела? – ровный, со снежным хрустом, тон.

– Да. Тебе сначала стоило покорить Верхолётный Замок, а потом заявлять о властительных правах на Долину.

– Благодарю за заботу. – насмешливый кивок. – А теперь с дороги, муйба.

Но Келлабума отступать не спешила.

– Ложь – порок. Ложь, замешанная на высокомерии и жажде власти, – язва, что разъедает душу и губит тело. Мне не жаль тебя, Лерран.

Сказала – и скользнула в сторону, освобождая путь, но уходить не спешила.

Уехать молча было бы правильнее, но хотелось поставить точку. Свою точку.

– Не знаю, о какой лжи ты говоришь, муйба. Что же до душевных язв, через которые страдает тело, так это мимо. Если у меня и есть душа, она в броне. Меня не пробить лжепророчествами и тем более – не напугать.

Снова кивок – издевательский, отражённый в презрительном блеске глаз. Конь ступил на невидимую тропу и, пробуя копытом воздух, осторожно двинулся вперёд.

– У тебя нет сердца, Лерран. И однажды ты поймёшь, как это: жить без сердца и души. Беспомощным и слабым. Одиноким и несчастным. Не прошу богов дать тебе сил. Прошу дать тех, кто сможет протянуть руку даже такому мерзавцу, как ты, – выстрелила в спину тихо, но проникновенно.

Лерран почувствовал, как нехорошо зашевелились на затылке волосы. Он ненавидел муйб. Да – точное слово для того чувства, которое он к ним испытывал.

Оборачиваться не стал. Вдох-выдох. Его не пронять проклятьями да пророчествами низших, самых низших. Можно ехать вперёд и забыть о Келлабуме и её речах. Ничего, скоро он поставит на место всех, и эту наглую бабу в том числе. Не бить, ломая кости, не насиловать, но другими методами поставить на колени в почтенном поклоне.

Улыбка гадюкой ползёт по губам – страшная улыбка, обезображивающая идеальное лицо, ломающая скулы и брови, вырезающая знак птицы на лбу. Таки не совладал собой. И Шаракан с ним: впереди пустота Небесного Пути, облака да пики гор в отдалении.

– Ты ещё вспомнишь свои слова, муйба, – шепчет он со свистом, выпуская пар раздражения из груди, – Ты ещё вспомнишь…

Число пятнадцать

Дара

Я попыталась пришпорить лошадку, но та встала, как вкопанная, и заартачилась не хуже упрямого осла. Пришлось слезать и бежать за Гелланом вслед. Естественно, догнать его не пыталась: он уже гибко приземлился возле Жерели, с силой оттолкнул зомбированную Офу и, выхватив меч, попытался нарисовать круг.

Дурацкая затея, я вам скажу. Это не замковый сад с землёй. Здесь камни да скалы вокруг, но он всё же пытался, раз за разом отталкивая подползающую к Жерели Офу. Камни позеленели от её крови. Подскочив, я ухватила девушку за плечи и намертво зажала руки в замок.

– Посторонись, стакер, – голос Айболита, что бесшумно материализовался из-за ближайшего валуна, сочился снисходительной усмешкой.

Геллан молча отступил в сторону и, спрятав меч в ножны, помог мне удерживать отчаянно вырывающуюся Офу. Вдвоём нам почти удалось её обездвижить.

Кровочмак на нас не смотрел. Сложив указательный и средний палец крестом, обвёл Жерель по кругу. Ровнёхонько легла аккуратным бортиком насыпь из каменной крошки. Офа наконец-то обмякла, провалившись в обморок.

Тут же подскочила Росса и, поводя ладонями над девушкой, остановила кровь.

– Шаракан, – выругалась она сквозь зубы, – угораздило. Приличная кровопотеря.

Неловко, бочком, к нам приблизился Айболит.

– Ты позволишь?.. – спросил хрипло, заглядывая мне в глаза. Так глубоко, что я почувствовала головокружение. Очень захотелось кивнуть, но я сдержалась и лишь покрепче сжала Офу в объятьях.

– Не отдам! Ты что себе вообразил?!

Кровочмак отрицательно качнул лохматой головой и потупился. Его начинало подтряхивать, как наркомана, но он стоял, не шелохнувшись.

– Позволь ему, – попросил Геллан, и я посмотрела на него, как на сумасшедшего.

– Не бойся, – поддакнула лендра.

Я переводила взгляд с златоволосого властителя на Россу. Они чего-то ждали от меня, на сумасшедших не смахивали.

Айболит сжал лохматые кулаки так, что побледнели костяшки на гибких пальцах, но продолжал стоять, будто врос в каменистую почву.

– Ладно, – вырвалось у меня невольно. Брякнула и струхнула – сердце ухнуло вниз, в ушах зашумело.

Айболит только и ждал моего сигнала – рухнул на колени и, как слепой, начал шарить по измазанным Офиной кровью камням, сжимать и разжимать пальцы. Впрочем, сравнивая его со слепцом, не так уж я и покривила против истины: все движения он проделывал с закрытыми глазами.

Пальцы его пробежались по каждой капле крови, не пропуская и наших вымазанных рук, набухшего платья девушки. Клянусь: если бы я захотела пошевелиться – не смогла б.

Пальцы Айболита порхали, любовно оглаживая пространство, рисовали колдовские пассы, плели какие-то одному ему известные сети – и постепенно зелёная кровь собралась в мягкий шар, что плыл в воздухе, убаюканный узкими ладонями кровочмака.

Челюсть я потеряла давно и надолго – сидела, выпучив глаза и открыв рот, и не могла отвести взгляд от вампирского колдовства.

– Протяни руки, Дара, – мягко приказал Айболит, прожигая меня тёмно-вишнёвыми, почти чёрными глазами.

Заворожённая, я расцепила пальцы, удерживающие Офу, и послушно раскрыла ладони. Почти тут же между ними скользнул зелёный кровяной шар. Не упал, не расплескался, хотя на миг я испугалась, что не удержу, но этого не случилось: сфера мерно колыхалась меж моих ладоней, не прикасаясь к коже и не собираясь падать.

– Ты должна накормить его, – горячо выдохнула в ухо Росса, – по-другому не получится.

Я невесомо покатала шар, ощущая жаркую силу крови и утвердительно кивнула:

– Забирай.

Дважды повторять не пришлось: мягкие, нежные-нежные ладони кровочмака слегка прикоснулись к моим пальцам и приняли дар.

Айболит молниеносно отвернулся, словно стесняясь, нескладная фигура сгорбилась, длинные руки метнулись вверх, к голове, послышался влажный свист, словно кто-то очень голодный безобразно-громко втягивал в себя суп, – и наступила тишина.

Я оглянулась. Позади стояли все наши. На лице Ренна застыла брезгливая гримаса, Раграсс хищно улыбался, показывая клыки. Мохнатки стояли золотыми изваяниями. По их лицам ничего нельзя прочесть.

Кровочмак распрямил плечи и повернулся лицом к нам. Обвёл взглядом всех. Что таилось в его глазах, спрятанных под шторами век?

– Ты позволишь? – спросил повторно, осторожно приближаясь к Офе. Я посмотрела на Геллана и Россу  Лендра кивнула, Геллан не спускал с кровочмака глаз.

– Попробуй, – рискнула я.

Айболит провёл паучьей лапкой по лицу деревуна, наклонился и прикоснулся губами к губам девушки. Казалось, дарил невесомый поцелуй. Офа вздохнула и пришла в себя.

– Сказка о мёртвой царевне и упыре, – фыркнула я, – фольклор другого мира! – пояснила для всех, кто заинтересованно прислушался к моим словам.

Росса деловито провела рукой над Офой и улыбнулась:

– Порядок. Теперь хорошо!

– Вот же собрались – сплошные таланты. А я как булыжник среди бриллиантов, – буркнула тихо, но Росса живо повернулась на мой голос:

– Ты баллады писать не пробовала?

Я закатила глаза:

– Только этого мне не хватало для полного счастья. Вставай, Офа. Всё кончилось.

У девушки кружилась голова, но чувствовала она себя вполне сносно. И платье почти чистое благодаря Айболиту.

Я бросила взгляд на кровочмака. Тот, не отрываясь, пялился на Милу, что присела возле Жерели и смотрела в изменчивое золото Драконьего Ока.

Геллан заступил Айбингумилергерзу обзор.

– Даже не пытайся приблизиться.

Когда у него голос становился таким ужасным, мне казалось, что я совсем не знаю этого человека. Куда в такие моменты девался добрый, занудный, всегда терпеливый Геллан – не понять.

– Брось, стакер. Ты же знаешь: буду я сидеть, как камень, исчезая, появляться, как ужас, или совать нос в каждую щель –  никому не наврежу. На это есть две причины: во-первых, я сорванный, а это значит, выпей я больше капли крови – мне конец, сразу же завибрируют ловушки; во-вторых, вряд ли у тебя была плохая муйба, а потому ты знаешь, что кровочмаки не выказывают доверия лишь бы кому, даже если умирают от голода. Я бы предпочёл смерть необоснованному доверию. Думаю, ты и это знаешь. Я никогда не трону твою сестру. Никогда не обижу Небесную, что пожалела изгоя. Я… теперь её кровник. Надо объяснять, что это значит?

Я стояла за спиной Геллана и слушала. Мне! Мне надо объяснять! Но  пискнуть не посмела – у Геллана слишком твёрдые лопатки и напряженная спина. Уж лучше потом, позже, когда он станет привычным.

– Меня зовут Геллан, Айбингумилергерз.

Лопатки лопатками, а голос прозвучал серьёзно и почти нормально. Фух… Кажись, отпустило.

Кровочмак провёл рукой по спутанной на лбу шерсти.

– Надо же. Запомнил.

– Да, но быть тебе Айболитом, хотя понятия не имею, что это слово означает.

– Расспрошу Небесную. Она расскажет.

Я раздражённо переступила с ноги на ногу. Не терплю, когда стою рядом, а меня обсуждают не замечая.

Геллан вздрагивает, спина расслабляется.

– Дара?

Да-да, он чувствует, что я бешусь и – странное дело – успокаивается. Выхожу из-за спины Геллана и встаю по правую руку.

– Айболит – это доктор из детской книжки.

Кровочмак улыбается, кивает, и больше ни о чём не спрашивает. Смотрит долго на Милу. Почему-то кажется, что он любуется. Тоненькой фигуркой Милы, мерцающим Оком Дракона.

– Жерель успела принять дань: пара зверушек туда свалилась. Может, это и спасло вашего деревуна.

Мы молчим. Айболит молчит. Затем без предисловий заявляет:

– Я хочу остаться с вами. Идти дорогами Зеосса. И не только потому, что хочу жить. Я почти был готов умереть. Слишком долго живу. Слишком долго раб, у которого не было имени. Ни Айболита, ни, тем более, Айбингумилергерза. Я почти забыл, как это: не быть рабом. Хочу вспомнить.

– С чего ты взял, что не станешь нашим рабом?

Я говорила, что иногда мне хочется больно ударить Геллана? Так вот, это неправда! Я бы с удовольствием от души двинула  Ренна, который встрял в наш разговор с Айболитом. Но кровочмаку до лампочки слова мага.

– Ни с чего. Я знаю.

С этими словами он повернулся к нам лицом – нескладная,  угловатая  фигура, заросшая шерстью. Длинные руки, короткие ножки. Лохматый уродец, похожий на обезьяну. И лишь глаза удивительные, притягательно-красивые. Где-то внутри меня родилась уверенность: только одним взглядом он может подчинять – опасный, жутко опасный! Смертельно опасная зверушка, которой очень хочется верить.

– Ты же понимаешь? В первом попавшемся городе сразу поймут, что ты сорванный. – голос Иранны разумно-спокоен.

Кровочмак поводит плечом и бросает на муйбу взгляд из-под ресниц:

– До города ещё дойти надо. А пока я хочу быть с вами. Ты позволишь? – поворачивается он ко мне.

У него такой голос… не оперный, конечно, куда ему до Геллана (однозначно!), но бархат с хрипотцой, похожий на котёл Преисподней, где плещется тёмная бурлящая жидкость. Упасть и утонуть в омуте опасном.

Я колеблюсь. Смотрю на Айболита, затем на Геллана, потом на Иранну. Обвожу взглядом всех. Нас четырнадцать с малышом Фео. Почему бы кровочмаку не быть пятнадцатым?..

В этот момент к нам поворачивается Мила. Золотые глаза с узким вертикальным зрачком смотрят пристально. Девчонка бледна, но дышит ровно. Я слышу дружный удивлённый выдох. Ещё бы… Такой её почти никто не видел.

Мила склоняет кудрявую голову к плечу, пряча глаза. Сейчас сомкнутся веки, а через миг она обласкает всех синевой. Но в этот раз немного не так. Не поднимая головы, она проводит тонкой рукой по кругу. Раскрытая ладонь нежно гладит воздух, как большого кота. На Милиных губах трепещет улыбка.

Я слышу, как сбивается дыхание у Геллана, вижу, как невольно сжимается рука в чёрной перчатке, а судорога боли проходит по буграм и ямкам его лица. Коротенький миг, лёгкое колебание воздуха.

Под Милиной ладонью Жерель схлопывается, как книжка, сворачивается и исчезает, словно и не было никогда золотого масляного пятна, из-за которого чуть не погибла Офа.  Только насыпь из каменной крошки говорит: не приснилось, было.

Мила открывает глаза – в них столько света – голубого, влажного, прекрасного, что я чувствую, как пищит в груди дурное Дашкино сердце, а в носу нестерпимо чешется и булькает, грозясь прорваться лавиной дурацких слёз. Как я сдерживаюсь – не понять.

– Пуусть он с нами, Дара, – просит Мила и улыбается застенчиво, украдкой разглядывая кровочмака ужасного.

Мышка Мила, что пугается собственной тени. Трусиха Мила, что сжимается от каждого резкого движения и неожиданно поднятой руки…

– Оставайся, – говорю твёрдо, – мы что-нибудь придумаем. Пока ещё тот город появится.

Паучья лапка неожиданно прикасается к моему запястью. Я вздрагиваю, но у меня хватает мужества не одёрнуть руку. Пальцы кровочмака пробегают, поглаживая, по тыльной стороне ладони. Нежные, очень нежные, приятные прикосновения… Шелковистая, мягкая, как у младенца, кожа. Тёплая кожа у хладного вампирского трупа...

Предложение-ловушка

Пиррия

На рассвете ей повезло: груженные товарами возы направлялись в Зоуинмархаг; над одинокой спутницей сжалились и без лишних расспросов согласились подвезти до города.

Если кто и бросал любопытные взгляды, плотный плащ и глубокий капюшон скрыли маленькие тайны Пиррии, а её немногословность никого особо не насторожила: одинокие путники не редкость, многие из них связаны обетами или целями, о которых не болтают с торговцами, а люди гор умели уважать тайны.

Пиррия проваливалась в сон, очнувшись, жевала еду, что предложили ей сердобольные меданы, опять погружалась в полусон-полубеспамятство, не забывая покрепче сжимать губы, чтобы не стонать от боли: кожа горела, пульсировала, тело казалось разбитым, в голове мутилось при каждом покачивании повозки.

Выныривая из марева боли и сна, напряжённо смотрела в небо. Раз за разом – с тяжестью в груди и замиранием. Переводила дух, улавливая почти невидимые всполохи: финист не бросил, летел следом, высоко-высоко.

На рынке, поблагодарив, распрощалась с попутчиками и спряталась в толпе. Дальше – сама. Пробиралась к рядам, где продавали всякую живность. Ей нужна резвая лошадка, чтобы отправиться в путь. Нужна какая-никакая еда на первое время. А дальше Обирайна подскажет, подаст знак.

Она уже присмотрела подходящую лошадь – бурую, с белыми носочками, кудрявыми ушками и весёлым глазом. Когда-то в детстве у неё была похожая. Протянула руку и почувствовала, как тёплая морда тычется губами в раскрытую ладонь. Да, то, что надо! Она готова была достать кошель, когда к ней подошли двое.

– Пойдём с нами. Динн хочет видеть тебя.

Пиррия обернулась на голос – грубый и неприятный. Позади – две горы мышц в серых плащах городской стражи.

– Вы с кем-то путаете меня, – прохрипела в ответ.

Высокие плечистые стражники смотрят безразлично.

– Мы никогда ничего не путаем, – осклабился верзила поменьше. – Шевели ногами, ведьма.

Пиррия сделала шаг назад и украдкой оглянулась: если действовать быстро, можно улизнуть, скрывшись в толпе, но эти двое знали своё дело и не были простаками, которых легко обвести вокруг пальца.

– Э, нет! Вот это ты зря!

Стражники молниеносно взяли Пиррию в клещи, отрезая путь к бегству, и грубо сжали её предплечья. Две большие крепкие ладони с застарелыми мозолями от оружия – железная мёртвая хватка. Резкая боль пронзила тело. Пиррия жалко вскрикнула, захрипела сорванно и, запрокинув голову к небу, начала оседать на колени.

– Не надо! – крикнула изо всех сил, заметив стремительное пикирование финиста,  и одними губами прошелестела:

– Тинай…

Птица сверкнула злым глазом и молнией взвилась ввысь, а Пиррия позволила себе обмякнуть, провалившись в обморок.

Очнулась на узорчатом полу и какое-то время рассматривала тонкие золотистые переплетающиеся линии. Зелень и роза, неровные ромбы, богатая смальта. И она лежит мешком на роскошной мозаике, боясь пошевелиться.

– Лишенная силы. Я так и знал, – глубокий голос терзает слух. Столько власти и уверенности, что хочется закрыть глаза и поёжиться – слабость, не свойственная уверенной в себе Огненной деве. Когда-то она была такой. Много веков назад.

Пиррия садится. Разбитое тело воет, но она пытается не обращать внимания. Капюшон давно сорван, тёмно-рыжие пряди падают на лицо, но не скрывают вздувшихся багровых полос. Поднимает глаза и натыкается на внимательный взгляд. Мужчина стоит, наклонив голову, и изучает её как неизвестную зверушку или ярмарочного уродца. К этому тоже придётся привыкнуть.

– Пиррия, кажется?

Она вздрагивает. Кто он и почему знает её имя?

– Властитель Зоуинмархага, зовут меня Панграв. Прошу прощения за моих людей. Они были… несколько грубоваты. Вряд ли ты смогла бы сопротивляться им. Говорят, лишенные силы испытывают сильнейшую боль.

Пиррия утвердительно кивает и пытается подняться. Негоже валяться на полу, у ног мужчины, даже если он властитель. Сайны сильнее любого мужчины. Подумала и взрогнула: она уже никто. Ни один гайдан не посмел бы прикоснуться и пальцем к сайне, особенно огненной. Так было.

Пиррия слегка расставляет ноги, чтобы удерживать равновесие, и гордо дёргает подбородком. Голову как можно выше. Ещё выше, до разрывающей боли в шее, до жалящих игл в расправленных плечах.

– Чем обязана?.. – сорванный голос хрипит и подвизгивает, но она вложила в два слова всё царственное величие, на какое только была способна. – В Зоуинмархаге вышел закон, запрещающий бывшим сайнам покупать лошадей на рынке? – насмешливый сарказм голубыми искрами рассыпается в воздухе. Она, наверное, могла бы их увидеть. Если бы смогла.

Панграв удовлетворённо хмыкает:

– Я не ошибся в тебе, Пиррия. Впрочем, я редко ошибаюсь. Ты не спрашиваешь, откуда я знаю, кто ты, и это хорошо. Так уж вышло, что я обязан знать всё, что происходит в стенах моего города. Да и за стенами тоже. Не буду кружить. Тебе нужна лошадь, кое-какие вещи, чтобы отправиться в путь. Ты получишь всё, что надо.

Пиррия напряглась. Холод скрутил внутренности гардайеннским узлом.

– С чего такая щедрость, Панграв? К опальной уже не сайне, лишенной силы?

Властительный мерзавец долго смотрит в глаза, постукивая большим пальцем по полной нижней губе. Смотрит не отрываясь и что-то тёмное ворочается в глубине зрачков. Один лишь взгляд делает его лицо хищным и жестоким.

– По сути, мне не важно, кто ты. – проговаривает медленно, чётко произносит каждое слово, как будто подбирает каждое из них и обкатывает во рту, чтобы ни один лишний звук не упал зря, не испортил каменную весомость проговариваемого. – Важна твоя цель.

– И ты думаешь, что знаешь, какова она? – Пиррия прищуривается и закусывает губу, чтобы не взвыть от боли: располосованное лицо подчиняться ей не желает.

Панграв прикрывает глаза, улыбка на мгновение кривит его губы.

– Нетрудно догадаться. Особенно, когда нужную информацию несут и выкладывают в подробностях. Ты сцепилась с Гелланом и проиграла. Недостойное поведение сайны – повод лишить её силы. Или ты думала, что будешь бесконечно творить, что хочешь? Как тебя только выпустили из Обители – дурную и взбалмошную, не умеющую отделять личные обиды от общественного дара?

– Твои пёсоглавы тянули меня сюда, чтобы ты прочитал наставление? У меня есть батюшка, не старайся.

– Видать батюшка не вбил в твою огненную головку простые истины. – хохотнул Панграв. – Но я сам отец, и знаю, как это бывает.

Панграв прошелся по комнате – два шага влево, разворот, три шага вправо.

– Думаю, ты ещё не поняла, на какое дно упала. Поэтому рвёшься отправиться за Гелланом вслед. Кто я, чтобы останавливать тебя? Беги, скачи, ищи. Но позволь дать маленький совет: догнав и в очередной раз кинув обвинения, ты ничего не добьёшься. Даже мелкой пакости сделать не сможешь сейчас, когда твоё тело рвётся на части от боли. Боль убьёт тебя, если надумаешь сделать хотя бы выпад в сторону человека, которого ненавидишь.

Пиррия наклонила голову, отвешивая издевательский поклон:

– Глубокие познания у динна Зоуинмархага про лишенных силы. Основы, которые вдалбливают сопливым девчонкам на первом году жизни в Обители. Я не собираюсь сыпать обвинениями или всаживать Геллану стило в спину, чтобы сдохнуть.

– Тогда зачем?..

Пиррия почувствовала, как вспыхивают щёки и боль по жарким полосам подкралась к вискам. В глазах потемнело, она покачнулась, но удержалась на ногах.

– Пока не знаю. По дороге ляжет. – не стала озвучивать свои виды на Небесную девчонку.

Панграв, помолчав, тряхнул головой и выдал:

– Почему бы тебе не примкнуть к ним? Отправиться в долгий путь?

Пиррия опешила. Не ожидала, что Панграв способен сказать такое. А затем поняла.

– Выкладывай. Зачем я тебе понадобилась.

Властитель вздохнул и не стал таиться:

– С ними мой сын, Раграсс.

– Почему я? – Пиррия злорадно ухмыльнулась. – Ты бы отправил своих громил, они б давно приволокли твоего драгоценного сыночка назад, под крылышко.

– Ты не понимаешь, – спокойно отрезал Панграв. – Он… полукровка и пока что незаконный сын.

– Ублюдок – другими словами.

– Язык придержи, полосатая. – Панграв уже не церемонился. – Выдернуть насильно – значит настроить против себя. Пусть развлечётся. А ты последишь за ним и будешь послания отправлять. К тому же… с Гелланом Небесный груз. Мне нужна и эта информация.

– Думаешь, я буду следить для тебя и доносить?

– Ты будешь это делать, – уверенно произнёс Панграв, надавив на слово «будешь». – Выбор невелик. Либо моё предложение, либо позор, пожаром бегущий по твоим пятам.

Пиррия вздрогнула: опальных сайн не любили и не привечали. Ловушка захлопнулась: либо стать глазами и ушами хитрого Панграва, либо сложить руки и отправиться в один из приютов – надолго, если не навсегда.

– Возьми это. – Властитель Зоуинмархага раскрыл ладонь.

Пиррия отшатнулась.

– Нет.

– Да. Это магический кристалл. Носи как украшение.

– С ними маг, – попыталась уклониться, чувствуя почти облегчение.

Панграв, не слушая, подошёл и одним чётким движением надел тусклую червлёную цепь с кулоном на шею.

– Будешь осторожна – и всё получится. Кристалл неактивен, пока ты его не призовёшь. Время связи – минута, может, меньше. Достаточно смотреть в него, остальное он вытянет из твоей головы. Даже говорить не придётся. Ключ – слово. Без него кристалл – бесполезная безделушка. Ну?..

Как будто у неё оставался выбор.

– Говори ключ.

В глазах Панграва гадюкой проскользнуло удовлетворение. Он наклонился и одними губами вдохнул слово-ключ Пиррии в ухо. Затем отошёл на несколько шагов и, полуобернувшись, предостерёг:

– Мда. И ещё. Если думаешь, что можешь выйти и за первым поворотом выкинуть кристалл в грязь, ошибаешься.

– Что будет? – спросила устало и тускло.

– Не сможешь. А если каким-то чудом получится, то я узнаю об этом сразу же. Надеюсь, тебе понравились мои стражники?

Ещё бы. В простом вопросе затаилась мягкая угроза, от которой хочется скрыться подальше.

– А если меня поймают? – Пиррия наблюдала, как каменеет лицо властительного гайдана.

– Постарайся, чтобы не поймали. Ну, а коль случится… что ж.  Я умею отступать. На время. Но пока будешь догонять своих старых знакомых, хорошенько подумай, что они сделают с тобой, если обнаружат слежку. Может, это поможет тебе не попасться.

Пиррия ссутулила плечи и спрятала пальцы поглубже в широкие рукава.

– Я всё поняла.

– Вот и хорошо. – властитель хлопнул в ладоши и потёр руку об руку. – Отправляйся. За порогом тебя ждут мои люди, лошадь, припасы на первое время и кошель с деньгами.

– У меня есть деньги, – попыталась возразить Пиррия, но Панграв только отмахнулся от неё, как от мухины:

– Значит, будут ещё. Монеты лишними не бывают. Хорошего пути, Пирррия.

Мерзкий хитрован аккуратно взял девушку под локоть и, прикасаясь только к ткани плаща, подвёл к дверям, услужливо открыл их и выставил гостью за порог. Быстро, виртуозно, без спешки и раздражения.

Пиррия судорожно натянула капюшон на голову. Холодный кристалл обжигал кожу. За порогом её ждали два знакомца. Молча подвели лошадку, вручили повод и растворились в пространстве.

Пиррия постаралась как можно скорее уйти от этого дома прочь. Через переулок её настиг тонкий крик.

– Я здесь, Тинай. Всё хорошо, – пробормотала, не поднимая головы.

Финист сделал короткий круг над разнокалиберными крышами и осторожно приземлился прямо на седло. Лошадка вздрогнула, повернула морду, пытаясь разглядеть, что потревожило её, но артачиться и пугаться не стала.

Так они и вышли за ворота Зоуинмархага: бурая лошадка с красной птицей в седле и опальная сайна в плаще до пят – скованная деревянная фигура, идущая вперёд.

Новый хозяин Верхолётного замка

Лерран

Пока длился Небесный Путь, Леррану удалось успокоиться. Не терпел он подобных всплесков, а потому карал себя жестоко: изнурял физически, тренируя и совершенствуя тело, закаляя нервы и сознание, работая с дыханием. Для этого у него существовали свои, особенные методы и средства.

«Потом, – делал зарубку в мозгах, – позже, когда разберусь с замком».

Вот она – стена до облаков. Корявая, словно годы и черви точили её да так и не смогли разгрызть; тёмно-коричневая, будто навеки зажаренная солнцем; древняя, как шкура семиликого дракона.

Лерран подъезжал медленно. Поймал себя на том, что непроизвольно придерживает коня, но поводья ослаблять не стал; пусть так и будет: грациозная поступь элитного скакуна, торжественное, величественное прибытие в новые владения, как и подобает настоящему хозяину.

Он приблизился вплотную и твёрдо посмотрел на корявый мейхон, чувствуя, как плещет через край энергия могущественного спокойствия. Томительный миг – и вот открывается проход. Улыбка победителя освещает божественно прекрасное лицо. Ветер треплет блестящие пряди, что падают на глаза. Лерран небрежно отбрасывает их назад рукой и въезжает во двор.

Тихо. Кажется, что замок вымер, нет никого, лишь гудят деревья разноцветной листвой да облака купают в белой плотной пене шпиль замка, который с земли и не увидишь.

Жители Верхолётного прячутся. Лерран улыбается: пусть скрываются. Хоть здесь не вышли спорить с новым властителем. А может, проверяют? Войдёт ли он в строптивый замок? Не стал откладывать неизбежное: слез с коня и встал перед дверью. Проход открылся бесшумно, как и много раз до этого. Лерран легко шагнул вперёд. А дальше всё пошло не так. Всё пошло по-другому…

Его окутал сиренево-розовый свет – протянул щупальца и прошёлся по всему телу почти невесомым сквозняком. Лерран нахмурился: световая защита срабатывала только на чужаков. Так говорил Пор. Так было в первый раз, а позже свет не появлялся ни разу. Где и что не сработало, у замка не спросишь. Оставалось только стоять и ждать.

Он услышал, как загрохотало сердце, пытался расслабиться, но получалось плохо. Слишком долго, мучительно долго длился доступ. Лерран почувствовал, как по виску течёт капля пота. Его передёрнуло. И тут свет рассеялся, словно нехотя, рассосался, но оцепеневший Лерран всё ещё стоял на пороге, не мог перешагнуть незримую черту.

Вдох-выдох. Вдох-выдох – и шаг вперёд. Замок принял его. Новый властитель Верхолётного достал из кармана белоснежный платок и тщательно промокнул лоб и виски. Завтра. Завтра же он займётся дыханием и тренировками. А пока… надо наслаждаться новыми владениями и знакомиться с прислугой.

Очень тихо. Слишком тихо. Но быть не может, чтобы замок опустел. Лерран прошёлся по просторному залу, приблизился к камину. Скривил губы: с огнём у него вечные нелады, но это нормально. Надо попросить, чтобы кто-то растопил камин: тепло создаст иллюзию уюта. Вот именно: призрачный уют, потому что не чувствовал новый властитель комфорта в этих безмолвных стенах.

Оторвав взгляд от холодного камина, Лерран внутренне подтянулся и отправился осматривать замок. Он знал расположение комнат, знал, где ютилась прислуга во времена властвования Пора. Не было для него ничего тайного или скрытого. Так он думал, потому что бывал здесь много-много раз.

Где-то внутри застряла крохотная сиренево-розовая заноза – свет, что встретил его на пороге, но он постарался запихнуть раздражение поглубже: сейчас не время тревожиться и гадать. В конце концов, его здесь не было слишком долго, может, через промежутки времени охранный свет ощупывает всех, даже тех, кого уже знал когда-то.

Лерран пересёк зал и, минуя едовую, зашёл на кухню. Помещение встретило его теплом и приятными запахами. Он почувствовал, что проголодался: выезжал на рассвете, не завтракал, только чашу воды привычно выпил после ночного сна. Но позавтракает позже, важнее познакомиться со слугами.

Его приход никого не застал врасплох: слышали, знали, но не высунули и носа со своей территории. Две девушки стоят перед ним, склонив головы и сложив руки на белых передниках. Лерран скривился, снова не совладав с собою. Мохнатки. Обе. При Поре, помнится, в замковую прислугу полулюдей почти не брали.

– Прошу всех собраться во дворе. Всех, – подчеркнул веско, наблюдая, как склонённые головы опускаются ещё ниже.

Уже выходя из кухни, обернулся:

– И разожгите камин в зале.

Наконец-то в замке появилось движение. Хлопнули двери, кто-то легко промчался за его спиной, раздался тихий шёпот. Он даст им время. Пусть подождут. Пока скользили по замку бесшумные слуги, он прошёлся коридорами, открывая все попавшиеся по пути комнаты.

Заглядывал без особого интереса, но чувствовал тень раздражения: уезжая, обитатели не позаботились освободить помещения от своего незримого присутствия: в комнатах чисто, но и только. В каждом помещении – вещи бывших жильцов. Как будто вышли на минутку и скоро вернутся. Раздражало. Почему-то раздражало!

Да, понимал, что никто не будет обезличивать замок – для этого нужно время, но ожидал, что слишком личного будет меньше, гораздо меньше: часть предметов, образованных белым мейхоном, к его приходу могли бы уже исчезнуть без следа.

Вот две девчоночьи комнаты рядом. Видимо, одна – проклятой сестры, вторая – Небесного груза. Через дверь – опять женский интерьер. Видимо, в замке кто-то гостил.

Встречались пустые помещения, безликие, подёрнутые мейхоновой пылью. Лишь  одно из всех – идеальное в своей пустоте. Комната Геллана – он это понял и почувствовал. Нет ничего, что напоминало бы: здесь жили. Лишь отпечаток жилого духа.

Книгохранилище, музыкальный салон, кладовые… Лерран распахивал двери, но одна не поддалась. Он дёрнул раз, второй – бесполезно. Что-то смутно зашевелилось внутри, но он отмахнулся. Непреодолимое желание открыть дверь заставляло снова и снова дёргать ручку, но ничего не получалось: замкнутая комната хранила свой секрет от нового властителя.

Прикрыл глаза и заставил себя убрать руку. Он разберётся с этим позже. Сейчас важнее посмотреть на слуг и сделать распоряжения. И о закрытых дверях в том числе.

Он вышел во двор. Его уже ждали, стояли ровным полукругом. Головы опущены. Тишина, висевшая над людьми, казалась осязаемой.

В этот раз он не кривился и не морщился. Был готов к неожиданностям. По всей видимости, властитель Геллан питал слабость к полулюдям. Мохнатки, деревуны и две меданы  в возрасте.

– Кто из вас главный? – спросил холодно, вглядываясь в скованные фигуры.

Бросив на Леррана быстрый взгляд, вперёд выступила медана.

– Наверное, я, динн, – выступила вперёд та, что помоложе.

– Наверное или ты?

Медана слегка пожала плечами и подняла голову. Смотрела в глаза без тени стеснения или робости.

– Я отвечала за ведение хозяйства. Следила за кладовыми, припасами, чистотой. Девушки меня слушаются. Нас немного здесь. Властитель Геллан и динь Мила жили скромно. Аха и Хэя убирали в комнатах, меняли бельё. Тималинна, кухарка, готовила еду. Три девушки прислуживали за столом. Деревуны ухаживали за двором и садом.

Он заметил, как сказала и испугалась, качнувшись телом. Интересно. Что за этим?

– Представься. – скомандовал сухо.

Ему совершенно не нравилась эта разношерстная свора полулюдей из мохнаток и деревунов.

– Бирмуна, динн.

– Не вижу мужчин в услужении.

Медана пожала плечами:

– Ушли с властителем Гелланом. Конюхи. А другие здесь без надобности. Да и конюшня пуста

Ладно, с этим он разберётся потом. В его замке нужна другая прислуга, а не этот низкий сброд.

– В замке есть закрытые двери. Я бы хотел, чтобы этого не было.

Его голосом можно замораживать воздух. Медана поменялась в лице, на скулах выступили два рваных красных пятна:

– Это комната покойной динь Амабраммы. Туда никто не заходит. Я бы хотела помочь, но, увы, бессильна. Туда мог входить только властитель Геллан.

– Бывший властитель, – сказал немного резче, чем собирался, но не время мерить тональность и температуру своего настроения. – Отныне здесь будет всё по-другому. Замок приобретёт надлежащий вид и преобразится. Сегодня наводите порядок, освобождаете комнаты от вещей бывших хозяев, придаёте жилой вид пустующим помещениям, топите камин. Завтрак, обед и ужин – в привычное время, без задержек. Завтра здесь будут мои люди, и после того, как передадите им дела и обязанности, вы вольны уйти в Верхолётную Долину или поселиться на моих землях, в Облачном Ущелье. Никого не обижу.

Никто не шелохнулся, не выказал удивления или сожаления. Догадывались и были готовы. Ну и славно. Лерран обвёл взглядом прислугу. Стоят почтительно, потупив глаза. Как и полагается. Не всё так плохо, как начиналось.

– Бирмуна, покажи конюшни и сад.

Медана дёрнулась, судорожно сжала пальцы, метнула взгляд в деревунов, но ничего не сказала, повела рукой, предлагая следовать за собою.

Странное поведение. Хотя, почему бы им и не вести себя так, когда рядом незнакомый человек? Среди слуг он не заметил Ви: сбежала, лебёдушка, побоялась его гнева, но это и к лучшему.

Взял под уздцы коня и пошёл вслед за меданой. Осмотрел конюшню – чисто, но пусто. Расседлал Звана, сам наполнил кормушку зерном и сеном. Здесь верному другу будет хорошо, тепло и уютно.

По дороге в сад медана то и дело спотыкалась, останавливалась, шла медленно и неохотно. Он заметил это и с интересом ждал, в чём дело. На прямой дорожке к саду Бирмуна застыла.

– Дальше сам, динн. Если сможешь. Я не могу.

Посмотрела прямо в глаза и спрятала руки под белый фартук. Лерран с интересом окинул напряженную фигуру взглядом.

– Что за игры, медана?

Ведьма улыбнулась, как мудрые бабушки улыбаются несмышлённым внукам:

– Никаких игр, динн Лерран. – она упорно не называла его властителем. – Есть силы, которые не подчиняются даже ведьмам. Может, тебе они по плечу – попробуй.

Лерран презрительно сощурился и, потеснив Бирмунну с дорожки, решительно направился к калитке сада. Глупые ведьмы с дремучими, как корни азалана, предрассудками. Он верил в Обирайну, но и только. Без лишнего придыхания и мистических бредней. В каждом достаточно силы, чтобы перешагивать через незначительные помехи. А иногда непреодолимые препятствия не более, чем страх в голове.

Он шёл и перекидывал мысли, как предметы, как игровые кости. Шёл и думал, шагал и взращивал презрение на почве своих убеждений, которые служили ему верно и преданно, как вышколенные пёсоглавы.

Шёл и шёл. Думал и думал, заигравшись пятигранниками своих размышлений. В какой-то момент понял, что уже должен бы дойти до замкового сада, но почему-то до сих пор не дошёл. Остановился, огляделся. Всё та же дорожка – гладкий зеленоватый камень под ногами, ухоженный, без единой травинки. Впереди виднеется калитка сада, до неё рукой подать, но сколько ни делай шагов, сколько не протягивай рук – не дойти, не дотянуться.

Лерран попытался. Очистил голову от мыслей, сосредоточился на цели. Ноги исправно мерили зелёную дорожку, а сад и не думал приближаться. Через какое-то время его начало шатать и мутить. В голове кружилось зелёное колесо с золотыми вкраплениями. Прикрыл глаза, пытаясь справиться с тошнотой. Тело невольно покачнулось. И тогда он понял: не дойдёт. Не сейчас. Время отступить, чтобы подумать, выработать стратегию и победить.

В том, что он преодолеет препятствие, Лерран не сомневался. Перед глазами всплыло странное поведение меданы, рваные пятна румянца на скулах, запинка в рассказе про сад, словно сболтнула лишнее, и невольный взгляд в сторону деревунов.

Лерран постоял, сложив руки на груди. Солнце, прорвавшись сквозь взбитые сливки облаков, заигрывало с золотыми вкраплениями на зелёном камне и нежно согревало макушку. Обернулся. Муйба стояла в трёх шагах от него – глаза опущены, руки аккуратно сложены на переднике. Почтительная поза, но вряд ли уважение там, за прикрытыми веками.

– Думаю, пора завтракать, – сказал он спокойно и улыбнулся той самой улыбкой, которая вышибает дух.

Медана метнула в него взгляд и застыла, не в силах оторваться от его лица. О да, он знает, как легко ломаются шаблоны. Слегка наклонил голову и махнул ресницами, пряча блеск глаз, и не спеша пошёл по направлению к замку. Бирмуна, очнувшись, шагала сзади, не решаясь поравняться.

Вот так, проиграв, он давал понять: не всё так просто; давал почувствовать: его не просчитать и не разложить на фрагменты, не прочитать, как книгу; в нём – шифр без ключей, сломаешь голову, пока найдёшь правильное решение. Если найдёшь. Потому как у него в карманах есть  десяток-другой масок, которые собьют с толку и поведут по ложному следу.