Вверх тормашками в наоборот-3

Часть ІІІ
Все совпадения – случайны.

Все случайности – закономерны

Танцуя по лезвию стило

Панграв

Зоуинмархаг никогда не спит. Этот городишко тем и славен, что жизнь кипит в нём, как в котле, где постоянно варят то еду, то зелья – кому уж в чём есть нужда. А если есть спрос, властитель Зоуинмархага Панграв всегда рад оказать услугу. Любую – без разбора. В этом сладость власти.

К полуночи на некоторых улочках повышается активность, а кое-где становится тише. Как, например, здесь, где расположен его любимый домик под зелёной крышей. Панграв терпеть не мог замок властителя.

Мейхон хорош, конечно. Замок, изготовленный из этого материала, почти вечен. Да и о мебели и прочих безделушках беспокоиться не стоит: белому мейхону под силу вытянуть из головы любой каприз и воплотить его в настоящую материальную вещь. Но Панграв не переносил эту бесхитростную магию живого минерала.

Он любил вещи простые и стойкие: из дерева, металла, тканей. Так оно надёжнее. Если сломаются, туда им и дорога. Хуже, когда эти белые мейхоновские медузы превращаются из одного в другое – бррр, мерзко и всегда вызывает настороженность.

А Панграв привык к стабильности и лишних выкрутасов. В мире, где и так слишком много магии, лучше доверять простым, проверенным материалам и вещам. И не доверять ни одному живому существу, способному меняться. Будь то мейхон или человек.

Он собран, словно хищник. Мышцы напряжены, мозг работает активно. Властитель не любит человека, который вскоре войдёт в его дом. Панграв пожалел, что не договорился о встрече в замке. Пусть лучше бы те стены помнили опасного и скользкого гайдана. Но уже ничего не изменить. Остаётся только подмять ситуацию под себя. Если получится.

Он напоминал ему мерзкую гадину с червями вместо души. Беспринципный и рисковый Панграв, что частенько вёл дела с бандитами и нечистыми на руку и деяния людьми, неосознанно содрогался, стоило только этому человеку появиться на горизонте его жизни.

Он не мог понять, что настораживало и заставляло напрягаться. Может, неподвижный взгляд. Может, слишком большая самоуверенность. А скорее, почти животная опасность, исходящая от каждого жеста и слова. Будь он неладен. Не к добру он снова появился, ох, не к добру!

Лиммуарий вошёл в дверь без стука. Скользнул неслышно, словно сквозь стены. Панграв не уловил момент, когда высокая нескладная фигура замаячила в гулком пустом зале. Здесь малейший шорох подобен грому, а поди ж ты: ни звука, ни шевеления воздуха. Снова нехорошо засосало под ложечкой.

Как хорошо, что у него канаты вместо нервов. Не дёрнулся, не изменился в лице. Сделал приглашающий жест, предлагая пройти и расположиться на удобном диване. Настоящее дерево, натуральный наполнитель, лучшая бархатная ткань – добротная, переливающаяся, почти вечная – новинка от заморских медан. Умеют заморчане удивлять.

Лиммурий не шелохнулся. Смотрел пристально из-под полуопущенных тяжёлых век, чем напоминал огромного ящера.

– Не люблю ходить кругами, Панграв. Сидеть на мягком диване и слушать обволакивающую ложь. Оставь эти приёмы для легковерных или тех, кому нравится танцевать. Я не охоч до интриганских танцев.

– Чего же желает почтенный Лиммуарий?

Лимм слегка поморщился. Он отвык от своего полного имени.

– Услугу.

Панграв напрягся, хотя куда уж больше. Обычно такие услуги стоили слишком дорого, но отказывать подобным гостям не с руки.

– Что на этот раз? Сведения о близлежащих селениях? Редкие сорта дерева? А может, снова тебе нужны солнечные камни? В последнее время что-то все помешались на них.

Лимм криво ухмыляется, отчего лицо его даёт трещину по левой щеке.

– Камни, камни… – насмешливо тянет он. В них нет нужды. Воры энергии, воры силы, бесполезный хлам.

Панграв ёкнувшей печёнкой почувствовал: врёт. Нагло, дерзко, почти в открытую. Видимо, нет нужды их покупать, но это не говорит, что камни потеряли свою ценность. Знать бы только какую. Лиммуарий знает точно, но болтать лишнее не будет.

– Какая услуга тебе нужна? – нейтрально, ровно, вежливо, не показывая заинтересованность или любопытство. Панграв знает: в переговорах и стратегиях ему равных нет.

– Небольшая, – кривит рот, подчёркивая голосом ерундовость дела. Так, безделица, почему-то нужная, иначе он обошёлся бы без Панграва. – Я знаю, что ты следишь за неким отрядом, что движется на север.

Властитель выдержал – только веки трепыхнулись, но по хищному блеску Лиммуариевых глаз он понял: гайдан не упустил его слабости. Откуда? – чуть не слетает с его губ вопрос, но, видимо, он настолько явен и незащищён, что странный гость охотно поясняет:

– Некая опальная сайна носит на шее магический кулон-передатчик. Запрещённый, между прочим. Замаскированный под украшение, так сказать. Но меня не волнуют мораль, законы, запреты и прочие условности. Мне нужна информация и определённые гарантии.

– Говори, – выдавливает, почти не разжимая губ великий интриган Зоуинмархага, чувствуя себя проворовавшимся зелёным мальчишкой, попавшим в железные объятья законника.

Лиммуарий удовлетворённо прикрывает глаза и пару раз перекатывается с пятки на носок, отчего колышется стоящий почему-то колом длинный плащ гостя.

– Ты расскажешь и покажешь всё, что успела передать тебе сгоревшая девка. Ты ведь любовно собираешь её донесения – я уверен.

Снова в точку. Панграв любит, когда всё по полочкам, чтобы потом посмотреть, покрутить, увидеть скрытые моменты и сделать выводы.

– Тогда услуга за услугу, – произносит властитель резко, быстрее, чем успевает подумать.

Лим показывает жёлтоватые зубы в нехорошей улыбке и вонзает тусклый взор во властительское лицо. Ощущение, будто в кожу впились сотни мелких, но острых крючков.

– Ты не в том положении, чтобы ставить условия. Но я сегодня добрый и выслушаю тебя.

– Что бы ни случилось с теми, кто шагает в этом беспокойном отряде, ни одна пылинка не сдувается с полумохнатки, Раграсса. На остальных мне плевать.

Лимм замирает, склоняя голову и пряча взор. Что за этим жестом, что в этих глазах?

– Тоже сын? Надо же.

Панграв вдруг понимает, что делает стойку, как пёсоглав, учуявший дичь. Тоже? Это значит?..

– Это ничего не значит, – рубит его мысли грубый, резкий голос. – Аналогичная просьба: не подсылать своих ребятишек и не делать глупостей. Мне нужны живыми и здоровыми другие люди из этой тёплой компании. Поэтому без самодеятельности. Иначе единственный сын властителя Панграва быстро найдёт пристанище в земле Зеосса на пару метров вглубь. В лучшем случае.

Панграв выпрямляется до боли в позвоночнике.

– Да. Он единственный, оставшийся в живых. Двое моих сыновей погибли, не оставив отпрысков. Мне не важно его происхождение. Я хочу только, чтобы с ним ничего не случилось.

– Вот и славно, – шевелит губами Лиммуарий. – Думаю, мы поняли друг друга. А теперь веди, показывай, что натворили эти горе-путешественники.

Лимм

Он не любил своё полное имя – Лиммуарий. Оно напоминало ему, как долго он живёт на свете. Ах, с каким удовольствием Лимм забыл бы многое из своего прошлого! Вычеркнул, стёр навсегда. Но в то же время события минувших дней хранили память о том, о чём он не хотел забывать. Прочные стержни, без которых жизнь лишается смысла.

Наверное, было время, помнившее его юным и наивным, порывистым и чистым. Смешно. Плести сети, создавать интриги, сталкивать лбами – вот что он любил сейчас больше всего. Больше спокойствия и женщин. Только родовые обязательства ещё хоть немного держали его на плаву, а так бы нырнул в полную темноту и отдался ей навсегда.

Осколки сентиментальности могут сыграть злую шутку, но без вот этих острых, подтаявших льдинок, не ощущал он полноты. Велики ваши шутки, дикие боги. Да что там: он помнил время, когда бог был един.

Есть ли они, силы, высшие за разум и магию? В мире, где у каждого – дар, боги становятся глиняными фигурками. Но лучше не гневить то, чего не понимаешь, да. Самонадеянность без границ делает человека тупым и неосторожным.

Лимм искоса смотрит на Панграва. Хитрован зоуинмархагский – стремительно стареющий хищник, у которого есть уязвимые места. Сын… кто бы подумал. У любвеобильного и многодетного Панграва не осталось сыновей. Да, если подумать, считай, и не было. В такой ораве – три чахлых заморыша, двое из которых – уже прах. Но Лимм понимал его чувства. Ещё бы.

Палёная кошка, Пиррия, кажется, лгала каждым словом. Точнее, не договаривала. Показывала только то, что считала нужным. Причём если поначалу ещё хоть что-то интересное проскальзывало, то позже информация свелась к ровным кубикам хорошо отмеренной полуправды.

– Можешь выкинуть всё, – посоветовал он Панграву. – По всей вероятности, жареная курица с самого начала собиралась морочить тебе голову. И, думаю, даже если бы она горела праведным огнём в попытке выслужиться перед тобой, то не имела такой возможности: её вычислили.

Властитель Зоуинмархага согласно потупил глаза. Видимо, тоже понял.

– Мне достаточно того, что она доносит. Во-первых, я знаю, что с мальчиком всё в порядке. Во-вторых, я отслеживаю их передвижение.

Лимм захохотал, не таясь: Пангравское лицемерие выпирало из всех щелей.

– Да ты же послал по их следу своих людей, признайся!

И снова Панграв кивает, прикрывая глаза.

– Послал. И не одну группу. Что толку? Одни потерялись на подходе в Виттенгар. Другие сумели почти нагнать отряд, но спасовали перед Груанским лесом. Её прилизанные доносы – единственная нить.

– Почему бы тебе просто не забрать сына? – Лимм приподнял бровь, пытаясь понять логику властителя.

– Чтобы навсегда остаться для мальчишки тираном и деспотом?

Панграв умел показывать зубы. И в такие моменты вызывал уважение даже в заклятых врага, коих у него водилось очень мало. Лимм мысленно поаплодировал сам себе за сдержанность и выбор нейтральной позиции.

Властительный мерзавец же посмотрел ему в глаза прямо и, отчётливо разделяя слова, поставил точку в объяснениях собственных поступков:

– Ему и так досталось. И я не всегда был с ним… добр. А он не привык подчиняться. Если сейчас не дать ему свободы, потом ни за что не получить доверия. Как ты понимаешь, он наследник. Всего, что есть у меня. Поэтому пусть развлекается, не убудет. Может, глядишь, чему хорошему научится. А дурь лишнюю потом выбьем, как пыль из ковра.

Лимм закашлялся, но не стал объяснять, что некоторую дурь ничем не выбить, если она въестся через кожу внутрь. Уж он-то знал, как такое бывает. Но зачем тревожить и так неспокойного отца. Пусть пока побудет в святом неведении.

Кое-что Лимм для себя нужное извлёк из встречи. Немного, но этого хватило, чтобы сделать выводы, кое-что прикинуть и продумать дальнейшие шаги.

– Слишком много людей вокруг, Геллан, – бубнил он себе под нос, по привычке размахивая руками. – Слишком много, а это значит, что тебя можно безболезненно извлечь. Да, ты стакер, но эффект неожиданности ещё никто не отменял. Впрочем, пока можешь спать спокойно: есть дела поважнее, чем гоняться за тобой по всему Зеоссу. Для этого есть соглядатаи. А позже можно будет и провернуть дело. Если к тому времени ты и твоя девчонка ещё будете меня интересовать.

Лимм снова смахивал на сумасшедшего. Даже искусственные привычки становятся своими, если их взращивают слишком долго.

Он не стал торопиться и пристроился на одном из возов, что выезжал из города. Устроился поудобнее, укутался в длинный плащ и растянулся на мягком сене. Звёзды холодно подмигивали ему с неба, но древнему дракону нет дела до небесных светил. У него слишком много мыслей, что вскоре превратятся в стратегию и очень важные дела.

Ночная тишь и дремотное спокойствие расслабляли, но Лимм не спал. Утром ему предстояло одержать маленькую победу, что станет началом, мостиком для торжественного шествия, от которого, он на это надеялся, вздрогнет Зеосс. Вздрогнет, чтобы помнить и слагать новые легенды. Почему бы и нет? Он это заслужил.

Нянька для проглота

Дара

Вы были когда-нибудь нянькой? В смысле, бросали ли на вас братьев, сестёр, племянников и прочих мелких спиногрызов?

Наверное, нет в мире ни одного подростка, который хотя бы раз не остался за старшего – приглядывать и сопли вытирать.

Так вот: меня сия чаша миновала. Ну, почти. В семье я ребёнок единственный и неповторимый, родственников с мелкими детишками у нас нет – я самая младшенькая из ближайшего окружения. Поэтому самостоятельно никого не нянчила, зато имела честь помогать подружке следить за пятилетним братцем.

Тот ещё квест, скажу я вам! Любопытный и любознательный братец Серёга, которого Витуля называла Коржиком, бил рекорды по попаданию в дурацкие ситуации. Он неизменно падал и набивал шишки. Пачкал рубашку мороженым. Дёргал за шнур и ронял на пол утюг. Бил чашки и тарелки. Проводил испытания с использованием воды, насекомых, мокрого песка и грязи. В общем, список его деяний бесконечен.

Витуля привыкла к жизнерадостной познавательной активности пятилетнего гения, а я, когда попадала в водоворот высказывания «мы сегодня няньки», приходила домой с неизменным головокружением, пошатыванием и желанием спрятаться в тишине собственной комнаты. Уйти в закат красиво, как говорят.

Думаете, к чему это я? Лучше не спрашивайте. Потому что отныне и навеки вечные я стала нянькой. Видать, это проклятие Груанского леса. Или жестокая мстя Зеосса. А может, мироздание таким образом решило наказать меня за все прошлые и будущие прегрешения.

Сутки спустя до меня дошло, почему Груан мечтал сожрать Йалиса. Ещё через день я мечтала превратиться в огнедышащего дракона, который нападает на мирные стада, поджаривает и жрёт исключительно вымирающих мшистов.

Я понимала: он малыш, но его габариты никак не хотели стыковаться с образом пятилетки в моей голове. Я представляла Серёжу-Коржика и смотрела на Йалиса мшиста. Ну, вы понимаете, да? Ничего общего между маленьким юрким пацаном и громадиной с травой и цветами вместо шерсти. Зато по умственному развитию и любознательности, умению попадать в дурацкие ситуации и бедокурить – идеальное совпадение.

Во-первых, Йалис жрал всё подряд. Втягивал в себя со свистом, как пылесос, всё, что плохо лежало или было плохо приколочено. Не важно, сколько он съел за завтраком или обедом. Он постоянно хотел есть. Вечно голодное существо с тяжёлыми вздохами и несчастными глазами.

Во-вторых, он всё пробовал на зуб, обязательно нюхал, трогал лапами, совал свой плюшевый нос, куда не следует. А в минуты опасности прятался за мою спину. Естественно, какой он и какая у меня спина, но это его не останавливало. Йалис признал меня лидером, мамкой – я так и не смогла ничего вразумительного от него добиться.

По идее, с ним в лесу возилась Ферайя. Её он знал, охотница спасала не раз мшиста от всяких передряг, но поди узнай, что у этих тотемных древних полуживотных-полурастений на уме! Теперь я, я его нянька! Мне, прости господи, самой ещё подпорка нужна. И дури своей хватает. А тут – бабах! – и это огромное дитя стало моим кошмаром.

Вы не подумайте: мшист замечательный. И красивый, и добрый, и порой мудрый даже. Как когда на него накатит. Минуты взрослого просветления наступали нечасто, а всё остальное время я проходила испытания не хуже, чем в компьютерной игрушке.

В общем, самое страшное в воспитании малыша – это прокорм. Мало мне было Айбина, теперь ещё и ласковое чудовище добавилось. Йалис будил меня утром – тыкался мягким мокрым носом в лицо и руки, тёрся огромной башкой о бок или ноги – котяра, что возьмёшь, и если я притворялась ветошью, распускал язык: делал «мням» от подбородка до лба, и тогда я точно вскакивала, ругаясь и злясь.

Предатели-друзья тихо ржали, бросая украдкой взгляды на зелёные разводы, что украшали моё лицо. Наверное, я походила на Офу, но, честно говоря, ни разу я не захотела лицезреть своё преображение в дриаду. Для этого нужно было посмотреть в чьи-нибудь глаза и увидеть сдерживаемый смех. Обломаются. Не доставлю я никому подобное удовольствие.

Мы организовали безотходное питание: Айбин выпивал кровь из мелких зверушек, а всё остальное проглатывал Йалис. Собственно, для проглота с ненасытным и объёмным брюхом несколько пискликов – так, для аппетита только. Ферайе приходилось охотиться. Часто ей помогал Сандр: два лучника в некотором роде оказались спасением.

Но животной пищи для мшиста было мало: ему необходимо жевать растения. А на улице почти зима. После Груана, где время остановилось где-то между летом и ранней осенью, мороз и снег поначалу обрадовали, а затем чуть не довели до инфаркта. Хорошо хоть растения на Зеоссе странные: большая часть зеленеет даже под снегом и не опадает. Или отрастает заново – не понять.

А ещё я наконец-то поняла, зачем нам деревун в команде. Офа не то, чтобы бесполезной была – нет. Но вся такая тихая и забитая, она часто выпадала из поля нашего зрения. Особенно случай с Жерелью, когда Айболит спас ей жизнь, сломал её, что ли.

И тут Офа развернулась. Безошибочно находила сочную траву под снегом, ковыряла какие-то жуткие на вид корешки диких расцветок: красные, фиолетовые, голубые с синими прожилками. Особенно от последних мшист тащился, как удав по пачке с дустом. Чавкал корни, что походили на оторванные конечности синюшных трупов, с особым пиететом и наслаждением.

Я таскалась за Офой с огромной плетёной корзиной. Этим шедевром рукотворного зодчества меня наградила Росса. Увидев, как я мучаюсь с мешком, где корни, травы, листья смешивались в общую, неприятно выглядевшую бурду, лендра за день сплела корзину с тремя отделениями – заплечный лёгкий короб, в который, наверное, при большом желании и отсутствии перегородок могла и я спрятаться. Ну, Мила так точно туда поместилась бы. Зато носить корзину – одно удовольствие, пока она не наполняется травами, листьями, кореньями.

Это запас. Ежедневный, стратегический, на всякий случай. Мшистый проглот всегда топчется рядом и сметает то, что мы не успели оборвать. К вечеру стратегические запасы тают почти в ноль. И я начинаю впадать в отчаяние, понимая, что если еда с нашего пути исчезнет, я умру, глядя, как Йалис мучается от голода.

Меня не успокаивали, но и не бросили на произвол судьбы. Все члены нашей банды, как пафосно пишут в передовицах, приняли участие в операции под кодовым названием «добыть еду для мшиста».

Наваливаясь скопом, мы относительно быстро выполняли суточную норму по сбору растений. Единение душ и рабочих рук вдохновляло, иначе наш поход грозил бы превратиться в бесконечность.

– Надо бы его куда-нибудь пристроить, – задумчиво выдал Ренн за ужином. Я поперхнулась кашей.

Не подумайте неправильно. Вечной нянькой быть я не собиралась, но взять и спихнуть древнее существо с рук, как лежалый товар, как-то в голову не приходило.

– И у тебя не дрогнет сердце? – спросила тихо и отставила тарелку. Кусок в горло не полез, хотя до этого я умирала от голода.

– Не дрогнет, – отчеканил маг, – если мы отдадим его в хорошие руки.

– А ты можешь себе представить эти руки? – возмутилась я. – Мы тут вместе стараемся, деликатесы ищем, кто ещё будет так с ним возиться – раз, и если это будут одни единственные руки, то мшист всё время будет жить впроголодь. А ему расти надо, витамины, между прочим. Иначе шкурка испортится.

– Я думал, ты за идею обеими руками ухватишься, – нахмурился Ренн, поджимая губы. Рина рядом недоверчиво хмыкнула и осуждающе посмотрела на брата. Ну, хоть кто-то меня поддерживает.

В общем-то, я, наверное, ухватилась бы, да. Если б знала наверняка, что малыша не обидят и будут о нём заботиться изо всех сил. Наш кочевой образ жизни – не очень хорошие условия для мшиста. Но пока я не видела толпы желающих приютить существо древней расы. Да и если бы видела, то не мешало бы ещё кастинг провести. А то доверишься кому попало, а они грохнут ребёнка ради редкой шкуры или горы мяса. Меня аж передёрнуло от картины, нарисованной моей буйной фантазией.

– Завтра ты съешь на тарелку больше, может, и тебя сбагрить куда-нибудь? – меня аж трясло от злости. – Или все думают, как и Ренн?

Я вскочила и пошарила взглядом по лицам. Почему-то казалось, что народ возмутится, но все молчали. И с Ренном как бы не соглашались, но и защищать Йалиса не спешили.

К слову, он всех достал, да. То крупу перевернёт, то лошадь напугает, то Алесту за мягкое место укусил слегка. Любопытство и шалости. Он же ребёнок, нужно ему играть или не?..

– Никуда мы его не отдадим, – твёрдо сказал Геллан, и у меня от сердца отлегло. Его послушают.

– Он же сирота, маленький, – не могла успокоиться я, продолжая убеждать народ, хотя понимала: против слова Геллана никто не попрёт. Но задумчивость на лицах удручала.

– Да кому он нужен, твой задохлик, – фыркнула Рина. – Дай Ренну рот проветрить, а то воздух застаивается. Дурацкие разговоры ни о чём: здесь даже поселений нормальных нет. А в городе такое счастье разве что бродячий цирк приютит или мясник какой.

Геллан, наверное, увидел, как я изменилась в лице. Выпрямился и хотел что-то сказать, но его опередили Росса и Иранна, что в начале беседы не участвовали, а бродили по окрестностям в поисках очередных ведьминских трав, которые можно собирать только после захода солнца.

– Не болтай ерунды, девушка, – шикнула лендра. – Как только в голову пришло подобное. Кто разумное существо мяснику отдаёт?

– Йалис, возможно, последний из мшистов, – холодно и громко заметила муйба. – Всем, кто подумал, что его можно просто так отдать, должно быть стыдно.

Вот умеет она одной интонацией и бровями пристыдить – сидящие у костра глаза опустили. Рина покраснела, Ренн челюсти сжал и взгляд отвёл. Остальные, засуетившись, вспомнили о насущных делах.

Вроде как дурацкий разговор закончился, но я долго не могла уснуть: ворочалась, вздыхала и без конца крутила в голове сказанное. Как пластинку заело. Потом забылась тревожным сном, когда то ли спишь, то ли бредишь.

Проснулась от тоски в сердце. Тревожно – и ощущение: встать и бежать. Йалис! Опять он что-то натворил! И не спрашивайте, откуда берутся подобные предчувствия!

В такие моменты я плохо соображаю. По-хорошему, надо Геллана разбудить или ещё кого-нибудь, но настолько было плохо, что думалку отрезало напрочь.

Я брела в сторону, туда, куда вёл меня внутренний зов. Проваливалась в сугробы – намело прилично за ночь, кружила, не соображая толком, как правильно выбрать дорогу. Позже сообразила: кто-то крадётся вслед за мной. Волосы встали дыбом от ужаса, но оборачиваться я не спешила. Почувствовала только, как дрогнул, нагреваясь, нож у бедра. Нащупала пальцами ножны и потихоньку освободила лезвие. Сейчас или никогда!

Зажав в руке кинжал, я резко обернулась, готовая защищаться. Лезвие вспыхнуло розовым, освещая тёмную фигуру. Затем это нечто кинулось на меня, навалилось, прижимая к земле. Последнее, что я увидела, – острые клыки. Близко. Прямо у моей шеи. Там, где сумасшедшее бьётся взбесившееся сердце.

Сын властителя Зоуинмархага

Раграсс

У мохнаток очень острый слух. Посторонние звуки, замешанные на эмоциях, – сильнейший раздражитель. Он просыпался. Подобное случалось даже в глубоком детстве, когда ещё не осознавал, кто он есть.

Истинные мохнатки понимают свою сущность, не научившись толком разговаривать. Оборачиваться малыши начинают года в три-четыре. Некоторые – раньше, кое-кто – позже.

Раграсс рос среди людей. Взрослел, не понимая своей природы. Матери почти не помнил – умерла рано родами. Ему года два было, поэтому где-то очень глубоко сохранился её сладкий запах.

Первый оборот – болезненный и странный – случился, когда ему исполнилось тринадцать. Сложный возраст, бесконечное противостояние, бунтарство. Его не любили и побаивались окружающие. Никогда не было друзей – так, принудительные товарищи по играм, детишки подкупленных отцом людишек.

Он не понимал, почему так. Никто не объяснял вымершего пространства вокруг. Видимо, запуганные властителем, боялись рот открыть. О том, что он наполовину мохнатка, узнал, когда появились первые признаки ломки – предшественники оборота.

Тогда рядом появился золотокожий молчаливый Мут – довольно молодой, но уже покалеченный жизнью и людьми хищник – степной тайго. Располосованное на уродливые жгуты-шрамы тело. Оборванные уши. Вырванные клыки. В природе, будь он зверем, – не жилец.

Собственно, как и мохнатка, Мут мало что значил. О таких говорят: полутень, умершая сущность. Ипостась жива, но уже никогда не сможет по-настоящему проявить себя.

Где откопал Панграв этот раритет и почему Мут согласился стать наставником, осталось тайной, хотя Раграсс не раз пытался выудить из молчаливого, нелюдимого калеки правду. Спрашивал напрямую, использовал недозволенные приёмы, бил вопросами грязно, с издёвкой – ничего не помогло. Мут так и не признался.

Он стал для бунтующего мальчишки хорошим наставником и – как ни странно – другом. Наверное, единственным за всю его отроческую жизнь.

Только в тринадцать Раграсс наконец понял, кто он и что его ждёт. Ни тогда, ни сейчас не смирился он с участью, что готовила ему судьба в лице жесткого властительного Панграва.

К чести, отец никогда не скрывал, что он – родитель. Не увиливал, не пытался казаться лучше. Относился к нему, как и к другим своим детям – с любовью. Насколько вообще этот человек был способен на подобные чувства. Правда, Раграсс не почувствовал, что такое – быть семьёй. Потому что родился ублюдком – ребёнком, скорее всего, насилия, чем любви. Хотя наверняка он этого не знал.

Мать, как и он, была махой. Часто он думал: ведь она могла не подпустить к себе человека? Могла дать отпор? Ведь у неё – клыки и когти, но почему-то подчинилась, позволила себя обесчестить. Впрочем, кто он такой, чтобы осуждать? Сколько их таких, порабощённых человеком, не смеющих показывать сущность, подавленных и несчастных?

Что ждёт мохнатку, напавшего на человека, он тоже узнал: огненное колесо и пытки, медленная смерть в лучшем случае. Каторга, выпивающая жизнь и дар, – в худшем. Вон, как в Розовом поселении, где они побывали недавно. Рабы карка – розового красивого камня, из которого люди побогаче строят дома. А таких мест на Зеоссе много. Бездушное опустошение внутренней энергии, после которой – только сухая оболочка остаётся и смерть – долгое угасание, если никто не прибьёт из милосердия.

Раграсс должен благодарить отца, что миновала его подобная участь, но он не умел быть ни благодарным, ни подобострастным. Не носил в душе тёплых чувств, не лизал сапоги: бунтовал всегда, бунтовал везде. Научился лишь со временем стратегически отступать, чтобы позже неизменно наказать обидчика.

Он давно хотел удрать – не находил лишь весомого повода. Пара раз в молодости – не в счёт: Панграв неизменно возвращал его под своё крыло. Зачем он ему нужен – непонятно. На то время у отца были законные сыновья-люди. Один из них – полноправный наследник, старший по возрасту, со всеми вытекающими из этого последствиями.

Панграв женился несколько раз. Все жёны исправно рожали ему детей – почему-то преимущественно девчонок, и очень быстро отходили в мир иной. Ничего подозрительного: кто родами, кто от болезней, кто от несчастных случаев. «Такова их Обирайна», – говаривали старухи-прислужницы. Да и кто бы в здравом уме посмел сказать иное?

Раграсс посмел. Однажды. Глядя в глаза Панграву, высказал подозрение как истину, но старый сластолюбец не дрогнул, удивлённо приподнял брови и расхохотался сыну в лицо. Слишком естественно – такое не сыграешь. Тем более, что Раграсс почувствовал бы фальшь.

– Вырастешь, псёнок, поймёшь, – заявил он жёстко. – Я слишком сильный, а бабы слабы. Не смотри, что они верховодят – не всегда так было – это раз. И никогда не возьмут ведьмы верх в Зоуинмархаге – это два. Пока я жив. А дальше – как Обирайна повернёт.

Обирайна замесила тесто круто. Почти в одночасье ушли один за другим оба законных сына Панграва. Старший – женатый – не оставил после себя наследника. И властительная корона удушливым обручем сжала не только голову ублюдка, но и шею.

Стычка с отцом из-за гайдана Леррана стала отличным поводом улизнуть. И Раграсс использовал шанс на полный оборот Луны, не смея радоваться, но всё же ликовал в душе, выпуская когти и клыки – дерзко, почти сладострастно.

Он понимал: Панграв не из тех, кто выпускает птицу из клетки, но сама Обирайна давала Раграссу карты в руки. Ему всё равно пришлось бы скрыться, и если бы он слушался отца, то давно гнил бы в каком-то забытом дикими богами селении. А так – свобода. Неизвестно насколько данная, но сдаваться просто так маха не желал. Только не сейчас, когда наконец-то получил призрачное спокойствие – хрупкое, меняющее цвет, но всё же оно существовало, распускало робко бутон и позволяло надеяться: так будет всегда.

Он проснулся от беспокойства и тревоги, что разливалась, как шипучий дран. Где-то в ночи горько плакал мшист. Но не его всхлипы и подвывания подняли Раграсса. Небесная девчонка. Беспросветная дура, не умеющая действовать осторожно. Помчалась в ночь, одна. Здесь пустынно, но город рядом, и поэтому неизвестно, что там, во тьме. Какие опасности прячутся среди сугробов и тишины.

Раграсс, обернувшись, пошёл за нею вслед: в ипостаси махи легче догнать. Хороший нюх надо использовать, если он дан. Раграсс не собирался её пугать, но не успел окликнуть. Увлёкся погоней – звериные инстинкты сильнее человеческой натуры.

Он заметил, что девчонка замерла. Но не ожидал, что обернётся и кинется вперёд, сжимая светящееся стило в руке. Полуослеплённый, Раграсс кинулся на неё, чтобы не получить кусок розовой стали в бок.

Запах страха. Отчаяния. Боли. И темнота – тихая, безлунная, с привкусом подтаявшего снега на языке. Шаракан. Девчонка потеряла сознание. Ну да, не каждый день увидишь у своего лица мохнатую морду с клыками.

Раграсс лизнул горячим языком Дарину щёку. Почувствовал её дыхание. Лизнул вторую щёку – осторожно, чтобы не поранить шершавым языком, и, только уловив шевеление и вздох, начал преображаться.

Он уже почти поднялся, когда почувствовал движение за спиной. Плохо отвлекаться на хлопнувшихся в обморок девчонок. Ох, как плохо. Не на то уходит внимание. Об этом он подумал перед тем, как получить удар в затылок, словить искры и рухнуть на примятый и грязный снег.

Геллан

Он мог убить, если бы в последние мгновения не понял, кто перед ним. Липкий страх сжал в объятиях до помутнения, до темноты в глазах. Он не успел – за что казнил себя с яростью дракона.

Дара приподнимается, опираясь на локти. Рядом с ней валяется стило.

– Геллан, ты чего? – спрашивает растерянно, наверное, ещё не понимая, что рисковала жизнью. Видать, у Геллана страшное лицо, потому что девчонка испугана и не может оторвать от него взгляд. Это длится мгновение. Затем она прислушивается и забывает обо всём. Наверное, поэтому и попала в подобную ситуацию.

Дара вскакивает на ноги, хватает светящийся в ночи стило и готова снова мчаться в ночь. Спотыкается о неподвижного Раграсса, мохнатка стонет, девчонка испуганно отпрыгивает в сторону.

– Ой! Раграсс? – тянет она, удивлённо хлопая глазами. – А что случилось?

– Ты случилась, – ворчит, поднимаясь, мохнатка и ощупывает шишку на голове. – Так и знал, Геллан, что прилетит от тебя пакость. Хотел за Дарой последить, чтобы никуда не влезла. Одна чуть ножом не пырнула, второй по голове приложил. Поздравляю.

Голос его сочился язвительным сиропом, но Даре всё равно: стоит, нетерпеливо постукивая сапожком по рыхлому снегу.

– Кто тебя заставлял следить? – спрашивает отстранённо, переводит взгляд на Геллана и умоляюще просит: – Пойдём, а? Там Йалис плачет. Пожалуйста!

Геллан только кивает, указывая направление, а ей большего и не надо. Он никогда не может отказать, когда она просит. Ну, или почти никогда.

– Вот так они на голову садятся, – бормочет Раграсс недовольно, – все эти уловки, просьбы, умоляющие глаза…

– У тебя было много женщин? – спрашивает Геллан тихо. Раграсс от неожиданности закашливается и умолкает. Они идут за Дарой вслед. Приглядывают, а девчонка мчится впереди. Туда, где мшист спрятался и воет, как ободранный кош.

– У меня была мать и есть сестра. Я был властителем Верхолётной долины, где живут сумасшедшие меданы. Зеоссом вообще заправляют женщины, и многим мужчинам не претит их главенство. Я бы не сказал, что они садятся на шею. Иногда это приятно – уступать им, смотреть, как они радуются мелочам. А для Дары я могу…– он запинается, не желая до конца обнажать душу, – нет, я не считаю это слабостью. Может, даже наоборот – это сила, когда уступаешь в том, что важно для неё и несложно для тебя.

Раграсс втягивает воздух в лёгкие, ноздри его трепещут. Он глухо покашливает, будто никак не может отделаться от першения в горле.

– Ты прав, – выдавливает он наконец. – У меня где-то есть сестра, но я никогда её не видел. Мать умерла рано – я не помню её. А рос среди мужчин. И о женщинах, наверное, знаю совсем мало. Меня воспитывали не уважать, а только брать, использовать. Я никогда не думал так, как ты. Наверное, это неправильно, но по-другому я пока не умею.

Геллан кивает понимающе. Раграссу не помешает урок. Тем более, что он понимал, откуда взялись у мохнатки подобные мысли и убеждения.

Мшист сидит под деревом, запутавшись в гибких корнях, Он похож на побитого пёсоглава или маленького нашкодившего коша.

– Йалис! – кричит Дара и кидается мшисту на помощь. Режет корни своим стило, пилит сосредоточенно, но с гибкими длинными корешками ракута, что опутали представителя древней расы как сеть – рыбу, так не борются.

– Подожди, Дара, – просит он девчонку, и она послушно встаёт с колен, отходит в сторону. – Здесь надо по-другому.

Геллан подходит к ракуту и бьёт о ствол навершием рукоятки меча. Сильно, резко. Прислушивается к гулу. Ракут недовольно морщит кору и шумит почти голыми ветвями. Он снова повторяет удар. Ещё и ещё, пока корни, нехотя, шипя и извиваясь, не отпускают Йалиса и не исчезают в грязном снежном крошеве.

– Ух, ты! – восхищается Дара и смотрит на него с восторгом. И взгляд её разливается горячей волной внутри. Так, что хочется взлететь от счастья. – Как это получилось у тебя?

– Ракут ловит тепло живых организмов. Не до смерти, не высасывает жизнь. У него очень чувствительная кора – зябнет зимними ночами. Вот и промышляет, пока не взойдёт солнце. Правда, он опасается захватывать разумных, но, видимо, соблазн был очень велик. Да и Йалис наш больше на животного похож, чем на разумное существо. Особенно, когда воет и не разговаривает. Испугался, наверное. Животные инстинкты взяли верх.

Дара обнимает дрожащего мшиста, целует его в лохматую гриву.

– Ну, зачем ты пошёл сюда, дурашка?

– Не отдавайте меня в другие руки, – выдыхает с дрожью Йалис. – Я хотел уйти, чтобы не быть обузой.

– Дурень ты, дурень! – сердится Дара, обнимая мшиста крепко за могучую шею. – Подслушал, да? А спросить меня не захотел? Гордый, да?

– Я только мешаю всем, – подмяукивает огромная туша и переминается на больших лапах.

– Я когда-нибудь удушу тебя за глупость! – выдаёт в сердцах Небесная. – Пойдём уже назад, чудо ты наше зеосское, древность ты наша раритетная.

Они ступают на протоптанную тремя парами ног неровную дорожку, и Геллан вздыхает с облегчением: ночное приключение закончилось. Наконец-то все в сборе, и есть шанс поспать несколько часов. Но в этот момент Раграсс настораживается, принюхивается, выпускает когти и, обнажая клыки, срывается с места и бежит в сторону.

– Куда это он? – встревожено бормочет Дара и спешит вслед за Раграссом.

Геллану хочется застонать, но он кидается вперёд, легко обходит девчонку с Йалисом и снова достаёт меч.

– Стойте здесь! – командует властно, понимая, что вряд ли Дара послушается. Но Небесная с мшистом застывают на месте. До тех пор, пока из близлежащих кустов не раздаётся женский крик.

Шпионские тонкости

Дара

Нет, я, конечно, ценю и уважаю Геллана, если не сказать больше, но его приказов хватает ровно до тех пор, пока из кустов, куда нырнул покалеченный на голову Раграсс, не раздаётся вопль.

Сидящую в засаде я хорошо понимаю: увидеть образину с клыками и когтями – то ещё удовольствие. Хотя, в общем-то, росомаха – довольно приятный внешне зверёк. Если не понимать, как он опасен.

Добежать до кустов мы с Йалисом не успели, влетели в Геллана, что резко притормозил, и наблюдали, как Раграсс, уже без когтей, но ещё с клыками вытаскивает за руку несчастную Пиррию. Да, ей определённо везёт на приколы с обломами.

Тянул он её недобро, с рычанием. Бедную Пиррию шатало из стороны в сторону, как бумажный листок на ветру.

– Она шпионит за нами! – такие возгласы только с экранов кино кричать – обвиняющее и с негодованием. Я фыркнула. Геллан сжал челюсти. Наверное, тоже пытался не улыбнуться. Йалис топтался рядом как слон: он всегда так делал, когда волновался или расстраивался. Несмотря на трагизм некоторых ситуаций, выглядело это топталово смешно: здоровая туша с лапы на лапу, как китайский болванчик – туда-сюда, туда-сюда.

– Остынь, – тихо попросил Геллан. Раграсс тут же насторожился, повёл носом и резко выпустил руку Пиррии из крепкого захвата. Слишком резко – Пиррия упала в снег.

– Вы знали! – обожаю, когда мужчины рычат. Плюс сто сразу в карму. У Раграсса получалось слишком хорошо, прям до мурашек.

– Догадывалась, – скромно потупила я глазки.

– Знали, – в голосе Геллана усталость.

Пиррия сидит в снегу потухшим веником, прикрывая рукой злополучный кулон. Не оправдывается, не порывается бежать. Мне кажется, она готова даже умереть.

Миг – и она встрепенулась, выпрямилась, подняла голову. Видимо, нынешняя ночь была явно не раграссовская. Финист налетел на него стремительно, никто и отреагировать не успел. В общем, если бы не реакция мохнатки – лежать бы ему с раскроенным черепом, не меньше. Или подранным когтями Тиная до костей.

– Не надо, Тинай! – кричу я птице, что собирается атаковать Раграсса снова. Финист недовольно кричит и опускается рядом с Пиррией, закрывая её крыльями. Вот как. Защитник. Не удивительно, конечно, даже приятно почему-то. Я смотрю на него во все глаза. Мне всё кажется – вот-вот… но нет, ничего не происходит. Я вздыхаю. Такой поворот слишком нереален, чтобы быть правдой.

Раграсс смотрит пристально на Геллана. Взгляд – настороженный и мерзкий, я бы сказала. В свете розового стило его золотистая кожа кажется неестественной. А может, он бледен – не разобрать.

– Панграв? – выстреливает он злобно, и я настораживаю уши. – Это его рук дело? Вы знаете, да?

Пиррия прячет глаза. Геллан кивает, не собираясь ничего объяснять. Одна я не в курсе, при чём здесь властитель городишки, куда мы на ярмарку ездили.

Раграсс вздёргивает подбородок, распрямляет плечи до хруста в позвонках. Вызывающая поза, но как он красив, как красив! От восхищения я аж рот приоткрыла. Вижу, как Геллан косится на меня, хмуря брови. Что опять я не так сделала? Но об этом я подумаю потом, сейчас бы узнать, что значат слова и поза Раграсса.

– Я не вернусь назад! Никогда. И если вы ему пообещали это – скажите лучше сразу, что ничего у вас не вышло и не выйдет! Я не желаю быть шаракановым властителем зловонного Зоуинмархага, не хочу быть похожим на своего отца, и мне плевать, сколько он вам пообещал – пусть хоть горы солнечных камней!

Властитель Зоуинмархага? Отец? Вот это номер! Мохнатка – сын человека? Тоже ничего так новость. Раграсс ещё что-то выкрикивал, но я уже не слушала его, пытаясь переварить услышанное. В общем-то, ничего сенсационного не было. Кроме одного. Пиррия шпионила и передавала сведения. А это значит – за нами следили. Интересно, только ли за Раграссом или каждый наш шаг – под прицелом?..

Раграсс

– Я ухожу, – сказал он, выдохнув. Чересчур спокойно и холодно для ярости, что клокотала внутри, как раскалённая лава. Он напоминал себе сейчас котёл с плотной крышкой. Ещё мгновение – и рванёт. Выплеснется наружу вязкой жижей и наделает ожогов всем, кто стоит рядом. – Видят дикие боги, с вами было хорошо, но всему приходит конец. Не могу находиться рядом с предателями, соглядатаями моего отца. Дальше наши пути расходятся.

Пиррия безвольной тряпкой сидела на снегу. Даже заступничество финиста её не очень подбодрило. Голова на груди, глаз не поднимает. Ещё бы. Мерзкая шпионка!

Геллан стоит изваянием, словно из камня высечен. На лице – застывшая маска и ни одной эмоции. Ни оправданий, ни заверений. Равнодушия тоже нет – только затвердевшие челюсти и прямой взгляд. Слишком твёрдый и открытый для предателя.

Девчонка стоит с открытым ртом – видно, что ничего не знала. И мшист такой забавный, растерянный, что, если бы не трагизм ситуации, наверное, можно было бы рассмеяться. Но ему сейчас не до смеха.

– Ели, пили, веселились, а на утро – прослезились, – брякнула Дара, и Раграссу захотелось ощетиниться, показать клыки и когти, чтобы напугать, но он знал: сейчас не время выпускать зверя, к которому привыкли, пока он слишком часто демонстрировал браваду.

Он ещё раз обвёл всех мрачным взглядом и направился к повозкам. Собственно, ничего там его собственного почти не было, но уходить вот так, слишком гордо, без запаса еды и минимального снаряжения – вопиющая глупость, а дураком Раграсс себя не считал.

Ничего, у него есть заплечный мешок с самым необходимым – кое-какая одежда, кошель с деньгами да верный конь. До города отсюда недалеко, доберётся. А дальше многое решится по ходу.

Он собирался спокойно, целеустремлённо. Лишнего не брал. Поклажу, что нёс его конь, аккуратно положил возле возов. Где-то в глубине души царапало, что никто даже не попытался его остановить. Никто не желал ничего объяснять.

– Что-то случилось?

Беспокойный взгляд жёлтых глаз. Пушистые розово-оранжевые волосы размётаны по плечам. Шаракан. Инда.

– Мне надо уйти, – сказал, проталкивая слова через глотку. Звуки идти не хотели: получилось хрипло и через силу.

– Зачем?

Ему не хотелось ничего объяснять впопыхах, рассказывать долгую историю своей жизни не было ни времени, ни желания.

– Так надо, Инда. Кое-что изменилось. Хочешь, пойдём со мной?

Она трясёт головой так, словно боится самой мысли идти с ним. Больно. Как же это больно!

– Я не могу, – шепчет, прикусывая пухлую нижнюю губу. – Я должна быть рядом с Небесной.

По крайней мере, честный ответ. Хотя, наверное, и с его стороны эгоистично и неправильно просить молодую девушку отправиться с ним наедине в путь.

– Э, нет, дружок, так дело не пойдёт! – только Россы здесь не хватало, но вот она стоит – во всей красе: взлохмаченная, сонная и злая. Стоит, расставив широко ноги, одной рукой задвигает Инду за спину, а другой упирается в бок. Воинственная шараканна – залюбоваться можно её грозным видом!

У Инды пылают щёки, как факелы. Такая тонкая, нежная кожа… Девушка прячет виноватый взгляд, словно согласилась удрать с ним.

– Сам иди, куда хочешь, раз приспичило, а порядочную девушку не тронь и не смущай!

У него нет сил ни оправдываться, ни спорить. Усталость наваливается внезапно. Внутри уже не клокочет и крышку не срывает.

– Раграссик, а может, останешься? – это Дара крутится рядом. – Прежде чем горячку пороть, может, надо спокойно сесть и поговорить?

– Пусть идёт, Дара, – развязно улыбается лендра, сверкая зубами. Трясёт блестящими локонами, словно станцевать хочет. – Видишь, надумал, решил, ничто его не остановит. Мужчины любят, когда уважают весомость их слов.

После такого точно не сядешь и не поговоришь. Да и говорить толком не о чем. Но коготь скребёт – тянет длинную царапину по живому.

– Как-то не то оно, – упрямится девчонка.

– То, Дара, то. Далеко не уедет, – изрекает загадочно зеленоглазая ведьма, и Раграсс тихо чертит охранный знак. Вот же, навязалась, прорицательница, чтоб у неё язык отсох!

Он легко вскакивает в седло, улыбается, показывая клыки, и машет рукой:

– Счастливо оставаться!

Конь срывается с места – горячий неспокойный жеребец. Летит – только ветер в ушах. Прощайте, друзья, с вами было хорошо, без вас будет лучше и спокойнее.

Пиррия

Пиррия приволоклась к месту ночёвки последней. В последнее время ей стало лучше. Тело не так болело, а может, она привыкла к боли. Ко всему привыкаешь со временем. Шрамы на лице стухли, из красных толстых и безобразных полос превратились в розовые отметины. Такие же уродливые, но менее заметные.

Верхняя и нижняя юбки промокли насквозь. Пиррия лихорадочно думала, как выкрутиться: лишней одежды у неё почти нет. Скорей бы в город, попасть на ярмарку или рынок, чтобы приодеться. Зима, холод, старенький плащ плохо держит тепло.

Алеста молча протягивает ей пару ярких юбок. Вот у кого запас барахла – при желании можно всех нарядить. Юбки, подъюбники, кофточки, рюши, кружева, меховая оторочка. Жакеты, плащи, безрукавки. Одним диким богам ведомо, зачем ей столько одежды. Впрочем, вот и пригодилась. Алеста щедрая, ей никогда и ничего не жаль. Удивительное качество для нелюдимой и скрытной девы-прорицательницы – последнее отдаст без всякого сожаления.

Росса ворчит и растирает Пиррии заледеневшие руки.

– Больная, слабая, не спится ей, не сидится. Что за манера шастать по ночам, приключения искать на пятую точку.

Дара фыркает негромко: это у неё потихоньку набираются все разных словечек. Пятая точка с приключениями – из её репертуара.

Пиррии хочется отмахнуться, но нет сил. Она чувствует себя виноватой. Раграсс уехал, а его здесь любили больше, чем её.

– Не переживай о нём, – влезает в мозги вездесущая лендра, – ты не сделала ничего плохого.

– Сделала, – вздыхает Пиррия. – Он застал меня врасплох, кулон был активирован. Теперь Панграв поймёт, что его хитрость раскрыли, а Раграсс ушёл от нас.

Дара аж подпрыгнула на месте.

– Так это ж хорошо! – горячо зашептала девчонка, блестя азартно глазами. – Ты прикинь, как здорово-то: этот мерзкий властитель знает теперь, что Раграсса с нами нет, и можно больше не докладывать ему. Ушёл ваш сын – до свидания.

Пиррия долго смотрит на неспокойный Небесный груз. Какая наивность. Она не догадывается, что и за ней приказано следить. Панграв не тот человек, чтобы гнаться за одним конём. Ему стадо подавай.

Хорошо, что объяснять ничего не нужно: Геллан и Ренн знают. Кулон жёг ей шею. Пиррия б с удовольствием забросила опасную штучку куда-нибудь, но эти двое почему-то запретили избавляться от передатчика.

Она натягивает на себя сухие вещи и вздыхает. Устраивается поудобнее на ночлег. В небе – яркий всполох. Не молния – финист. На душе теплеет. Вот он спускается, разбрасывает крылья. Может, кому-то холодно спать на свежем воздухе и не у костра. Пиррии холода нипочём. У неё свой огонь – горячие крылья Тинная.

Финист нежно воркует. Пиррия перебирает пальцами горячие перья. Единственный друг. Нет, к ней хорошо относятся. Может, даже очень хорошо для опальной сайны, но ни к кому она не чувствовала и части тех чувств, что вызывала в ней огненная птица. Прикипела душой – наверное, так правильнее будет сказать.

– Пиррия.

Рядом высится фигура Ренна. Сразу нехорошо завязывается узел в животе. В нём есть что-то опасное и раздражающее Ему не солжёшь и в ответ не огрызнёшься.

Маг слушает её сбивчивый рассказ внимательно, постукивая указательным пальцем по нижней губе.

– Может, хорошо, что так получилось. Теперь Панграв знает, что Раграсса с нами нет. Мы можем кормить его небылицами.

Пиррия холодеет. Она знает, что за этим последует. Ренн просчитывал шаги. Какую игру вёл? Зачем ему дурачить Панграва да ещё так мастерски? Она спрашивала. Маг никогда не отвечал. Только улыбался загадочно, а в глазах клубилась тьма.

Он прикладывает ладонь к её лбу. Чертит знаки и бормочет заклинания. Пиррия становится мягкой и безвольной от его действий, а голова после колдовства похожа на комок тряпья.

Пиррия перед кулоном выдавала то, что вкладывал в неё маг. Само выскакивало, стоило ей активизировать передатчик. Она принимала в себя ложь и понимала: ведётся какая-то тонкая интрига, но зачем – не разгадать.

Её тяготила эта обязанность. Благо, на связь не нужно было выходить каждый день, иначе в мозгу давно не осталось бы ни одной извилины.

– Я бы хотела избавиться от этой штуки, – сказала опальная сайна устало, как только Ренн закончил свой ритуальный танец вокруг неё. Пальцами она теребила украшение, желая одного: содрать его с шеи и не видеть больше никогда.

Маг неожиданно погладил её по голове. Просто, как ребёнка. С сочувствием. Его жест испугал Пиррию до темноты в глазах.

– Скоро. Потерпи немного.

В голосе его – человечность, извинение. Жёсткий неулыбчивый Ренн – Пиррия не могла поверить ушам и ощущениям. Может, он продолжает играть? Маг сутулится и уходит прочь. Пиррия машинально зарывается пальцами в перья финиста.

– Я никогда не понимала их, Тинай, – задумчиво разговаривает она с птицей. – Проще разбушеваться, натворить дел, кинуть столб огня до небес. Но вот это – постоянный контроль, вечные интриги, зажатое лицо, просчёт каких-то ходов-выходов – не понять. Может, потому я слепо доверилась заносчивому Леррану. Никогда не хватало ума плести сеть заговоров, и я не жалею об этом. Сейчас – особенно.

Наконец-то становится тихо. Полночи – мшисту под хвост. Пиррия с сожалением прислушивается к себе, вздыхает, страдальчески смыкает веки. До рассвета совсем мало времени. Нужно спать, чтобы хоть немного отдохнуть перед дорогой.

Засада

Раграсс

Пока обида и ярость бурлили в крови, он погонял коня. Недолго. Ледяной ветер остудил голову, и Раграсс заставил горячего Жара перейти на шаг. Боль отдавалась в затылке при каждом толчке, а в душе царила мрачная растерянность.

Он пожалел, что поддался эмоциям. По крайней мере, нужно было расспросить Пиррию, что сподвигло опальную сайну шпионить. И неплохо было бы послушать Геллана, почему он позволил ей доносить.

Пиррия – непростой паззл. Он помнил, как она неожиданно появилась, и в общих чертах знал её историю. Надо было ещё тогда догадаться: она гналась за ними не просто так. Панграв умел манипулировать людьми и добиваться желаемого любыми средствами. Если и существует человек без совести и чести, моральных принципов, так это его отец.

Раграсс поморщился и помассировал затылок. Волосы спеклись от крови. Геллан рассёк кожу – ссадина и небольшая шишка, но пока что неприятно. К счастью, у мохнаток быстро заживают раны, а от такой царапины завтра и следа явного не останется.

В груди неприятно царапался зверь: если уж на то пошло, то и Раграсс поступил не очень хорошо. Никому не сказал, кто он. Увязался с чужими людьми, понимая, что подставляет их под удар: Панграв не тот, кто отказывался от своих планов. Тем более, на единственного сына.

Наверное, эта ночь была точно не его. Самое верное решение – забиться куда-нибудь подальше, пересердиться, порычать, отойти, выспаться, а с утра на свежую голову решать. Но он никогда не отличался здравомыслием. Всегда бунтовал, делал наперекор. А зря.

Его спасло, что Жар брёл, спотыкаясь, уныло опустив морду вниз. Так-то конь у него горячий, норовистый, нетерпеливый, как и сам Раграсс. Но иногда, как сейчас, впадал в оцепенение, чувствуя настроение хозяина.

Раграсс вначале их унюхал – у хищных мохнаток нос – чувствительное оружие. Но, погруженный в тяжёлые мысли, сразу не сообразил, что к чему. И только острый слух, уловивший разговор, заставил напрячься.

– Да не метушись ты, Симмий, верное место я выбрал. Лучшего для засады не найтить. Уж поверь мне – я в том знаю толк. Мимо не проедуть. Енто единый тракт на Бергард. Не проскользнут, не боись. Тем более, таким скопом. У них там возов тьма.

Раграсс сполз с коня, провёл ладонью по чувствительным ноздрям животного, накладывая знак оцепенения. Жар встал как вкопанный, натянул уши на глаза и позволил покорно спрятать себя в густом кустарнике – склонил колени и понурил голову.

– Потерпи, – попросил одними губами мохнатка верного товарища. Сам обернулся и застыл неподалёку, прислушиваясь и принюхиваясь. Одиннадцать человек. Лошади. Тайный костёр, что не видно издали. Зашифровались. Интересно, на что они рассчитывали? Только на внезапность? Напасть на отряд, где ехали два стакера, маг и хищные мохнатки – верх безумия или неслыханной дерзости.

Эти двое сидели в сторонке. Широкоплечий статный Симмий и похожий на гриб-пшик проводник, вещающий многословно и слегка хвастливо.

– Я все здешние места знаю. Хуч кого спроси – тебе кожный скажеть: лучше Зуррия мастера не найтить.

– Не нравится мне дело это. Нутром чую: не всё так просто, – Симмий хмурится и цедит слова сквозь зубы. Тонкие губы почти не шевелятся. Неприятное зрелище.

– А ты меньше думай, Симмий. Тута важна внезапность. Хвать что надо – и тикать. Уродца энтого и девчонку. Не перживай, у мене есть пара хитростей, как оторваться. Пусть тебе энто не беспокоить. Зуррий – хе-хе – знаеть, шо делать надобно. Главное энтих двоих цопнуть. Ежели чего – они всё время рядом ошиваются, как привязанные. Либо спереди едуть, либо сзади. Что тоже выгодно. Пропустим всех – и тёпленькими заграбастаем. Или выхватим попереду – и дёру. Пока очухаются, нас уже и след простынеть.

Дослушивать, о чём там эти двое ещё спорили, Раграсс не стал. Он понял: дорого каждое мгновение. Нужно вернуться назад и предупредить Геллана. Он грешным делом подумал, что разбойников подослал Панграв, но из разговора понял: опасность преследует Геллана и Дару. Злился он или нет, позволить бандитам захватить их он не мог.

Сразу в голове всплыли слова лендры. Вот ведьма. Таким, как она, путь поменять – что в землю плюнуть. Раграсс уводил Жара подальше от злополучного места. Конь шёл послушно, но медленно. Когда отошёл на безопасное расстояние, оказалось, что перестарался: Жар ни в какую не желал скакать – полз, еле переставляя копыта. Не помогли ни знаки, ни понукания, ни ярость: Жар впал в прострацию.

Ещё какое-то время Раграсс вёл коня за собой, опасаясь, что отошёл недостаточно далеко, чтобы бросить жеребца посреди дороги. Действие успокаивающего знака могло пройти в любое время, и горячий Жар мог наделать шуму. Вскоре понял: если не оставит его, может не успеть.

Раграсс стреножил коня, не рискнув привязывать. Наложил ещё один охранный знак, мудро рассудив: знаком больше, знаком меньше – роли не играет, а так хоть Жар будет защищён от диких животных и других неприятностей, и побежал вперёд. Бежал, будто за ним гнались.

Он мчался, разрывая грудью серые сумерки. Холодное солнце всходило над горизонтом. Скоро маленький отряд двинется в путь. Раграсс не думал ни о чём. Хотел только, чтобы никуда не свернули, не надумали идти другой, менее приметной тропой, что немного хуже, но к городу ближе. Если они разминутся, он не успеет предупредить.

Пот застилал глаза. Раграсс давно бросил где-то на дороге плащ, но не чувствовал холода. Когда впереди показались люди на конях, а за ними – повозки, он чуть не расплакался от облегчения: успел! Почему-то очень важным казалось предупредить. Наверное, он ещё никогда ничего не желал так страстно, с таким накалом, когда кажется, что лопнет сердце от тревоги.

Дара и Геллан ехали впереди – как специально оставив остальных позади себя. Идеальные мишени – хватай и беги. Девчонка так совсем без головы: вырвалась вперёд на лиловой лошадке.

– Раграссик! Ты вернулся! – и столько радости незамутнённой в её голосе, что снова зачесалось в носу. Когда он плакал последний раз? Лет в пять?

От быстрого бега сбилось дыхание, и он никак не мог выдавить и слова, только махал руками и рычал, пытаясь их остановить. Но Дара и Геллан и так уже спешились, с тревогой вглядываясь в его воспалённое лицо.

– Что-то случилось? А где твой Жар, Раграсс?

Участливые глаза, сведённые в тревоге брови у девочки. Напряженный, как тетива, Геллан.

– Туда нельзя! – смог наконец-то прохрипеть он и без сил рухнул на колени, чувствуя, что ещё немного – и разорвутся лёгкие.

– Ай-ай-ай, – плывёт эхом голос Россы. – Загнал себя.

Прохладная ладонь Иранны на лбу.

– Ничего. Отойдёт, – резкие, как щепки, слова. А дальше – тревожная тьма, из которой он хочет выкарабкаться, чтобы объяснить и рассказать.

– Вот же упрямец, – сердится муйба. – Отдохни. Никто никуда не поедет, пока ты не придёшь в себя.

И только после этого Раграсс позволил себе расслабиться. Падал и падал в мягкие объятья темноты, чувствуя, как становится легче дышать, потому что чьи-то руки забирают боль и тяжесть, горячий огонь из лёгких.

Геллан

Упрямого мохнатку муйбе пришлось утихомирить насильно.

– Пусть отдохнёт, иначе сляжет с горячкой. Он бежал, не останавливаясь, очень долго.

– Всё хочу спросить, – вклинилась Дара, – как вы время определяете? Я вот смотрю, нет у вас ни часов, ни минут – мгновения да «долго», «недолго». Это ж неправильно. Есть сутки, и в сутках должно быть какое-то измерение!

У Небесной любознательность проявляется в любое время. Даже в самое неподходящее.

– Здесь, на Зеоссе, время течёт по-особенному, – чтобы не запутать, Геллан попытался объяснить проще. – Насколько я понял, у вас сутки – это круг, разделённый на двадцать четыре части.

– Да-да! – радостно закивала Дара.

– У нас не так. Нет определённого количества частей. Иногда их больше, иногда – меньше. Нет приборов, что измеряют время. Они нам не нужны. Есть большой хронометр – на границе между нашим миром и Мрачными Землями. Его оставили драконы. Он считает года. Видеть его не обязательно: почти каждый зеоссец даже со слабым даром способен чувствовать, что он показывает.

– Ну, и какой нынче год? – Дара улыбается так, словно её заранее веселит то, что она услышит.

– Шестьсот двадцать четвёртый от последней войны, – не моргнув глазом, ответил Геллан.

Улыбка сменяется озадаченностью. Такое живое лицо – по нему всегда легко читать эмоции.

– А до этого?

– А до этого – времена старого бога и времена драконов, – вклинивается Иранна. – Не пытайся понять. Подобное нужно чувствовать. Никто не расскажет тебе точно, что было во времена старого бога. Тем более, никто не поведает о временах драконов. Хотя некоторые помнят и знают. Да, Айбин?

Муйба внимательно вглядывается в замшелую кочку, что застыла неподалёку. Кровочмак, как всегда, старается быть незаметным, не часто попадаться на глаза. Вроде бы все привыкли к его незримому присутствию, но осторожность сложно изжить сразу.

Дара оживляется и присаживается рядом с кровочмаком. Тут же крутится и мерцатель. Пуфик нередко садится на колени к Айбину, а тот украдкой поглаживает радужную шёрстку, когда думает, что никто его не видит.

– Ты знаешь, что было до войны? И жил во времена драконов?

Щёки у Дары пылают, взгляд горит. Жаль, что она так и не получит ответы на многие свои вопросы. Не сейчас. А может, и никогда.

– Кровочмаки, конечно, живут долго, – иронично роняет Айбин, – и я посчитал бы за честь жить во времена драконов, но, к сожалению, а может,  к счастью, существую не так долго на этом свете.

– А до войны? Ты жил до войны? – Дара цепляется как клещ.

– Слишком долго, чтобы что-то помнить, – уклоняется от разговора кровочмак. – Зачем тебе это нужно, Небесная? Разобраться бы в том, что есть сейчас, куда и к чему в конечном счёте мы придём.

Геллан видит: Дара начинает сердиться, готова возмущаться.

– У нас не так, как у тебя дома.

Дикие боги! Знать бы, зачем он делает это: второй раз пытается объяснить на примере мира, откуда она пришла! Каждый шаг туда – это риск. Ему спокойнее, когда она не думает о доме и о том, что оставила там.

– Времена года смещены, живут собственной жизнью, – Геллан пытается говорить бесстрастно, буднично. Уводит разговор в сторону от опасной темы. – Осень может затянуться, а зима быть короткой и не злой. Или наоборот – когда как. На Зеоссе есть места, подобные Груану – там своя жизнь, свои законы и собственная среда. Здесь снег, а там почти позднее лето, смешанное с осенью. А немного в стороне раскинулись Мёртвые пески – самое жаркое место на Зеоссе. Снег и зной – рядом. На пути к северу. И никто тебе не расскажет, почему здесь так устроено.

Дара мотает головой, как лошадь. Слишком много информации. Странно, что она не интересовалась подобным раньше. Видимо, дошёл черёд. Ещё одна попытка понять, как устроена шкатулка Зеосса, полная хлама и драгоценностей, вперемешку с событиями, домыслами, сплетнями и настоящими фактами.

Очнулся Раграсс. Повёл карими глазами, пытаясь сосредоточиться.

– Вперёд нельзя. Там засада, – прошептал, глядя на Геллана.

Шаракан. Сказал тихо, но слышали все, кто рядом. А рядом почти полный состав с Дарой во главе.

Мысленно попросил не рассказывать подробностей вслух. Раграсс понимающе кивнул. Мысли его скакали, рассказ получился сбивчивым, но, уловив главное, Геллан напрягся. Охота за ним и Дарой. Безумие какое-то. Кому они понадобились?

С другой стороны, он понимал: Дара – его Небесный груз. Только безумец мог забрать груз без того, кому он предназначен. Значит, ловцу нужно предназначение или способ его изменить.

Геллан отдавал приказы сухо и сурово. Так, чтобы не смели ослушаться или перечить. На Дару старался не смотреть. Пока командовал, спокойно прикидывал в уме, как лучше поступить. В засаде десять человек. Для двух стакеров и мохнатки-лео вполне реально справиться с бандитами. Есть только одно «но»: если это обычные наёмники, в чём он сильно сомневался.

Геллан не мог оставить женщин без защиты.

– Ты должен взять меня, – тон Раграсса не располагал к спорам. – Я знаю место. И нужно забрать Жара по дороге.

Геллан мог возразить, что и он знает, куда идти: несложно мысленно увидеть путь, который проделал мохнатка: считывать картинку из головы – не такая уж и большая премудрость. Но два стакера и два хищных мохнатки – лучше, чем отряд из трёх человек.

Здесь оставались маг, кровочмак и мшист. Ведьмы тоже не самое слабое оружие в моменты опасности. Он видел Иранну, Россу и Инду в деле. Мшист, хоть и ребёнок, мощью обладал завидной. Сумеет ли убивать, если надо, – вопрос.

– Не бойся, – Йалис понимал его сомнения. – Я не дам Дару в обиду. Никого не дам. Можешь быть спокоен.

Геллан посмотрел мшисту в глаза. Столько решительности. Хватит ли смелости?

– Я бы не выжил, если б не умел бороться.

Хороший ответ. Нет только спокойствия.

– Я поеду с вами, – Рина седлает коня. Деловито и спокойно. – Ренн сильнее, он останется здесь. А я, может, сгожусь там. Не так сильна, как братец, но зато соображаю быстро и плету заклинания лихо.

Дара плелась за ним хвостом, но Геллан её даже слушать не захотел.

– В этот раз ты останешься здесь. Только на тебя я могу оставить Милу, – он почти не покривил душой. – Это не тот случай, когда нам следует отправляться вместе.

Девчонка возмущалась, сердилась, пыталась манипулировать, но Геллан делал вид, что оглох. На всякий случай кинул знак на Неваляшку – пусть лошадка замрёт. Так Дара точно никуда не сбежит.

Небольшой отряд двигался быстро. Раграсс ехал на Савре вместе с Гелланом. По пути подобрали Жара, к месту засады подкрадывались, оставив лошадей в редкой рощице.

Они всё хорошо спланировали. Не учли только одного: засады не было. И если бы по косвенным признакам не обнаружили тщательно замаскированные следы пребывания людей, подумали бы, что Раграсс их разыграл.

– Ушли! – рычал мохнатка и со злости пинал ни в чём неповинные кусты.

Рина бродила по местечку как слепая: шевелила губами, делала пассы руками, плела пальцами только одну ей понятную паутину.

– С ними был маг. Ушли сами, никто не спугнул. Скорее всего, тот, кто нанимал их, отменил приказ.

Она говорила, и звонкий голос терялся в холодном небе.

Значит ли это, что опасность миновала? Или за следующим поворотом их может ждать другая засада?

– Возвращаемся! – приказал Геллан, но для острастки они всё же прочесали окрестности. Тихо. Спокойно. Безлюдно.

– Какие интересные бандиты, – не унималась любознательная Рина. – И маг у них тщательный. Все следы подмёл и снежок расправил. Ни вмятинки, ни копытца. Это ж сколько силищи надо иметь, чтобы за десятью бугаями подмести.

Кажется, она восхищалась. Геллана ситуация с засадой заставляла напрягаться до звона в ушах. Придётся постоянно быть настороже.

Он вжался в седло, сливаясь с Савром. Нёсся назад быстрее ветра. Не размыкал рот и не слушал догадки, что, переговариваясь, выдвигали Рина, Сандр, Раграсс и Вуг. Хотел только одного: увидеть, что с оставшимися ничего не случилось. Что засада не оказалась ложной только потому, что их обхитрили, заставили уйти, чтобы напасть на лагерь.

Геллан понимал: смысла в том нет. Дара как Небесный груз, забранный силой, несёт только разрушения и несчастья, проклятие и катаклизмы, но ничего не мог сделать с бешено бьющимся сердцем в груди.

Он давно оторвался от всех. Поступил неправильно: по одиночке их легко отловить, но, видят дикие боги, лучше сейчас никому не попадаться на его пути!

Дара увидела его первым. Сорвалась с места и помчалась навстречу. В груди стало горячо, словно сердце превратилось в солнце. Он спешился и поймал её на бегу. Крепко сжал в объятиях и, не удержавшись, прикоснулся губами к волосам.

– Всё хорошо? – прогудела она ему в грудь. Геллан медленно расцепил свои руки. Наверное, она чувствует его отрывистое дыхание.

– Всё хорошо, Дара. Нет никакой засады, и мы едем дальше.

Сказал и, заставив себя отстраниться, сделал шаг вперёд. Туда, где их ждали и волновались оставшиеся люди.

Путь сквозь Мёртвые пески

Лерран

Вначале Лерран ненавидел девчонку с глазами-вишнями. Бесила её усмешка, выносливость и самоуверенность.

– Давай, давай! – погоняла она его как осло, и он шёл, переставляя ноги и стиснув зубы.

Позже он отупел от усталости и слабости настолько, что Леванна Джи стала ему безразлична. Всего лишь фигура, что шагает впереди и временами покрикивает, подстёгивает. Если б не она, давно рухнул и не встал.

На привале Лерран упал и думал, что никакая сила не поднимет его с песка. К шаракану всё. Уснуть, провалиться, умереть.

Он валялся безмолвным валуном, а двужильная пигалица разводила костёр, варила горячую похлёбку, готовила место для ночлега.

– На, поешь, – протянула миску с густым варевом, и он поднялся.

Ему казалось, что ничего вкуснее он ещё не ел в своей жизни. Горячая еда, кусочки мяса – жёсткого, почти никакого по вкусу и запаху, но ему нравилось. В желудке становилось горячо и тяжело, руки сами по себе замедлились, налились неуклюжестью. Лерран чуть не выронил пустую миску с ложкой. Леванна Джи подхватила, деловито протёрла и аккуратно сложила нехитрый скарб.

– Ложись у костра, – позвала жестом на расстеленное одеяло. – Укутайся хорошенько – ночи здесь злые и холодные.

Лерран переполз покорно, подумав, что иногда неплохо и подчиняться, если другой человек точно знает, что нужно сделать, а он – нет.

Он уснул, едва голова прикоснулась свёрнутого валиком плаща. Успел подумать: хорошо бы поспать подольше. Лерран не был уверен, сможет ли завтра ползти и тянуть на себе груз.

Проснулся среди ночи. Костёр прогорел, а он промёрз до костей. Одеяло сползло во сне. Его трясло, аж подкидывало. Лерран боролся с дрожью, сжимал челюсти, чтобы не стучать зубами, кутался с головой, но тепло возвращаться не спешило.

– Что, закоченел-таки? – проворчала Леванна Джи и подползла ближе, пробралась под его негреющее укрытие, прижалась всем телом к спине, деловито подоткнула со всех сторон оба одеяла и. вздохнув, прижала к себе рукой. – Попытайся расслабиться. Вот так. Скоро станет теплее.

Она была тёплой, живой. Пахла костром и травами. Он чувствовал её маленькую ладошку на животе, хотел накрыть своей рукой, чтобы погреть ледяные пальцы, но не решился.

Постепенно становилось хорошо. Лерран боялся шевелиться, чтобы не лишиться благодатного горячего кокона, что обволакивал его и изгонял холод. Сон пришёл не сразу. Может, потому что хотелось запомнить пронзительный контраст между стынью и благодатным, настоящим теплом.

Утро пришло внезапно. Его разбудило не солнце, вперившее холодное око в лицо, а пустота. Он не слышал, как встала и ушла Леванна. Ему не было холодно, но ощущение одиночества встревожило, заставив открыть глаза.

Лерран медленно сел, натягивая одеяло на плечи. Тело болело, но терпимо. Он удивился: думал, будет гораздо хуже.

– Проснулся? – Леванна Джи улыбалась – свежая, румяная, как булочка, бодрая, как ранняя птичка. – На вот, ешь, пей, и пора нам дальше отправляться.

Она сунула в руки ему хлеб и вяленое мясо, кружку отвара с травами. Лерран заработал челюстями, осторожно отхлёбывая обжигающий напиток.

– По-моему, ты тратишь много воды, – проворчал он вместо приветствия и почувствовал себя злобным духом.

Леванна Джи рассмеялась. Звонкий колокольчик с вишнёвыми глазами.

– Пей, я знаю, сколько можно потратить воды. У меня есть заколдованный магом мех, – она продемонстрировала почти плоский кожаный прямоугольник. – Удобная штука: влезает много, а вес почти не чувствуется, раз в пять меньший. Стоит, правда, сумасшедшие деньги, но он того стоит, поверь.

Он поверил. Маги умели творить разные штуки, которые, даже при всеобщей повальной силе, не поддавались логике.

– К тому же, – добавила она, – я знаю, где даже в Мёртвых песках можно добыть воду. Я огненная, и очень хорошо чувствую источники.

Лерран недоверчиво хмыкнул.

– Странно, правда? – вела девушка свой монолог. – К примеру, тебе подобное делать было бы намного легче, но ты не умеешь.

Он замер, прислушиваясь собственным ощущениям и пропуская её слова через себя. Лерран почти никогда не задумывался над даром, данным ему при рождении. Черпал то, что давала природа – интуитивно, наугад. Брал, никогда не заботясь, что придётся отдавать. Использовал бездумно, а чаще – с выгодой.

– При этом ты не похож на расфуфыренных диннов, что обвешиваются с ног до головы солнечными камнями. Ты не подавляешь дар, но и пользоваться им на всю силу не пробовал. Не умеешь, не научен, как и большинство мужчин.

– Я не дремучий мужлан, Леванна Джи, – наконец-то открыл он рот. – И считаю смешным пугаться или прятать очевидное. В силе есть свои преимущества, и я использую их, не оглядываясь, что подумают обо мне другие.

– Наверное, всё так и есть, – улыбнулась девушка ему в очередной раз. – Поднимайся. Дорога ждёт.

И он поднялся. И помог ей свернуть одеяла. Наблюдал, как тщательно перетирает она посуду песком – до блеска; как складывает аккуратно вещи; как просовывает руки в лямки меха с водой, что лёг ей почти на всю спину. Выносливая, легконогая, стремительная. И в то же время – никуда не спешащая.

Леванна Джи умела идти размеренно, экономно расходуя силы. Он вторил ей. Копировал скупые движения, когда не делается ни единого лишнего жеста. Терпел солнечные лучи, что раскаляли воздух, песок под ногами, слепили и довели бы до безумия, будь он один. Да что там. Без этой девушки он был бы уже мёртв.

Через два дня Лерран притерпелся, идти стало легче: он уставал, но уже не падал на песок на каждом привале, как раньше. Только ночи – холодные и жёсткие – набрасывались на тело, как голодные псы. Он смотрел в чернильную пустоту и с трепетом ждал, когда живое и горячее тело Леванны прижмётся к его спине. Ждал, когда её ладошка привычно ляжет на живот. И только после этого мог уснуть.

Это был не страх, а что-то большее, отчего стыли не только мышцы, а и нечто другое. Лерран мог бы сказать – душа, если бы верил в духовное. Но он продолжал верить в материю и с насмешкой отбрасывал в сторону даже проблески подобных мыслей.

Однако каждую ночь он ждал. И скрывал облегчённый вздох, когда девушка ложилась с ним рядом. Что это было и зачем, старался не думать. Принял как данность: так лучше и точка.

Ещё через два дня у него начала слезать кожа – пластами, кусками. Леванна смеялась и называла его чешуйчатым змеем и поздравляла с меткой Мёртвых песков.

– Теперь ты частичка её, Лерран. Здесь ты оставил свою кожу и остался жив. Она не так равнодушна, как кажется. У неё есть сердце и тело. А теперь на нём – и твоя кожа.

Он не понимал подобной романтики и только пожал плечами. Если девчонка ждала от него благоговейного трепета, то зря. Подобные басни и легенды его не впечатляли и не трогали.

– Бесчувственный валун! – весело улыбалась девушка, прикрывая один глаз.

– Я такой, как есть. И сказками меня не изменишь, – снова пожимал он плечами. Его раздражала её весёлость.

Теперь он не плёлся безвольным хвостом позади. Часто шёл рядом – мышцам постепенно возвращалась сила и каменная твёрдость. Дышалось легче. И всё, что случилось, казалось дурацким сновидением. Он так бы и считал, если б не Мёртвые пески вокруг.

Тело начинало оживать и петь. Лерран больше не чувствовал себя безвольным слизняком, из которого выпили энергию дочиста и забрали мощь рук, ног, тренированного пресса. Он наслаждался, упивался собственным состоянием. Жив! Иногда хотелось кричать об этом. Может, однажды Лерран так бы и сделал, но Обирайна снова поставила ему подножку, и он, падая, разбился в кровь.

Леванна Джи

Лерран нравился ей тем, что не сетовал на тяготы. По отдельным приметам Леванна Джи видела: её попутчик не простачок, и не мужик из глухого селения. Он выдавал себя наклоном головы, осанкой, надменным взглядом, слишком аккуратными руками, неприспособленностью к бытовым мелочам.

Лерран учился. Пытливый, внимательный, не пропускал ни единого жеста. Не стеснялся спрашивать. Она любила за ним исподволь наблюдать. Как преодолевал себя, как, немного ожив, пытался помогать – пусть у него и плохо получалось.

Леванна Джи чувствовала, как наполнялся он силой, словно водой источник, что очистили от камней и мусора. В какой-то момент подумала, что ошиблась, неверно поняла почти неуловимые знаки. Радовалась. Но Обирайну не обманешь.

Это случилось на седьмой день их путешествия, вечером, у костра.

– У тебя кровь, – сказала, стараясь не выдать дрожи голосом, и показала пальцем под нос.

Лерран неловко вытерся пятернёй, посмотрел на ладонь. Так и есть. Чёрная кровь, словно запёкшаяся, густая.

Леванна Джи молча протянула ему чистый лоскут. Наблюдала, как он прижимал ткань к носу, как расползалось тёмное пятно. В Мёртвых песках жарко и нет льда или снега, чтобы приложить. Но она знала: холод не поможет. Это нечто другое. То самое, что уловила Леванна при встрече.

– Давно с тобой такое? – спросила, не видя смысла молчать или обходить эту тему стороной.

– Нет, – отрезал Лерран, и по его глазам поняла, что говорить об этом он не желает. – Всё пройдёт, Леванна, это жара.

– Леванна Джи, – проворчала она привычно. Пройдёт, как же. Но если он хочет обманываться, кто она такая, чтобы вмешиваться? И всё же не удержалась: – Не жара это. Ты знаешь, но не хочешь признавать. Помощь тебе нужна. Скоро выйдем отсюда – в городе найдём кого-нибудь.

– Я сам, – отрывисто и жёстко. Пожала плечами и сделала вид, что согласилась. Он нравился ей – вот в чём беда, и не так просто отвернуться и не обращать внимание. Но сделать безразличное лицо несложно.

Этой ночью она привычно легла рядом. Обычно Лерран ждал её – она чувствовала, как уходит напряжение из его тела, и ловила облегчённый вздох. В этот раз спина его оставалась каменной. Он до сих пор прижимал измазанную тряпицу к носу. Спал ли он – не понять. Если и думал, то отгородился наглухо, чтобы не услышала ненароком.

Не обиделась: у каждого свои тайны и причуды. Ему есть что скрывать, есть о чём думать. А у неё своих дел и проблем достаточно. Поэтому Леванна Джи уснула. Умела отбрасывать лишние переживания. Когда прилетит стрела, тогда и придёт момент либо увернуться, либо принять бой.

Они шли ещё два дня. До выхода из пустыни оставалось совсем немного. За это время её неуживчивый попутчик отдалился, как звезда на небе. Больше молчал, бледный и сосредоточенный на себе. Часто хмурил идеальной формы брови. На вопросы отвечал односложно, первым разговоры не заводил.

Не хотел, чтобы она расспрашивала. Не давал ни малейшего повода. Леванна кривила губы: можно подумать, она тупая. Если сказали «нет», лезть в душу не будет. Если она есть у него – прекрасного ледышки. Только и остаётся, что любоваться на кристальную чистоту облика.

Она перестала дразнить его рабом. Ни к чему стало. Первые дни, чтобы подстегнуть, заставить идти. Потом стало как-то не нужно. Леванна Джи понимала: как только они выберутся из Мёртвых Песков, дороги их разойдутся. Может, это и к лучшему.

А на десятый день мир опять кувыркнулся, чтобы смешать карты.

Лерран

Он не верил. Не хотел. Не допускал мысли. Но чёрная кровь говорила сама за себя. Всё равно уговаривал, что это от жары, потрясений, тяжёлого пути. Кого он хотел обмануть?

Наглая девчонка посмела ткнуть его носом в очевидное! Намекнуть на… да какая к шаракану разница, как это именуется? Неправда!

Внешне оставаясь спокойным, он кипел. Бурлил так, что боялся показать внутреннюю ярость. Злился на себя, на Пиррию с её дурацким предложением. Хотя он и без неё собирался завладеть Верхолётным замком. Но когда находишь виноватого, становится легче. На какое-то время. Бесился, вспоминая Лимма. Всё казалось неправильным.

Леванна сносила его молчание стойко. И спать ложилась рядом, как обычно. Лерран даже себе не признавался, как ждал, что хотя бы ночью он не одинок. Что рядом она – живая и настоящая. Невольно думал, что её тепло вливается в его полумёртвое тело и даёт возможность просыпаться утром.

Слабость. То, чего он всегда избегал. Зависимость. То, чего он никогда не терпел, отторгал, отбрыкивался руками и ногами. Запретил себе поддаваться силе других людей. В Мёртвых песках Лерран изменил себе и собственным принципам.

Может, потому, что почти мёртв? И совсем немного осталось до того как его примет Небесный тракт? Что толку сопротивляться, отказывать себе в самых крохотных радостях, если завтра может не наступить?

Десятый день путешествия не радовал с утра. Леванна долго приглядывалась к небу, качала головой, сжимала пухлые губы. Говорить ничего не стала, чтобы, наверное, не напугать. Его уже вряд ли чем-то можно напугать, но говорить об этом вслух не имело смысла, раз она ничего не сказала о тревоге, что сквозила в нахмуренных бровях и резковатых движениях.

– Эх, совсем немного осталось, но не успеем, – разжала она губы ближе к полудню. Небо темнело, наливалось тяжестью. – Не дождь нас ждёт, но буря, – произнесла спокойно, но тревога от деланного спокойствия не ушла. – Придётся искать укрытие, что совсем непросто.

Лерран посмотрел на неё как на сумасшедшую: за десять дней пути не встретилось им ни одно мало-мальски годное укрытие. Только пески да пески вокруг, от которых хотелось выть.

– Я же говорю: непросто это, – отвела Леванна глаза.

Они остановились. Поднимался ветер. Песок вился змеёй, но ещё не отрывался от поверхности – лишь рисовал узоры, похожие на старинные руны.

Леванна постучала ногой о твердь, затем, словно решилась, глянула на него пристально, а затем улыбнулась.

– Надеюсь, я тебя не испугаю. Это мой дар, но я не привыкла показывать свою силу перед чужаками. Однако, по-другому мы можем не выжить.

Лерран усмехнулся. Вряд ли его можно напугать.

– Делай, что надо. Не думаешь же ты, что, выбравшись отсюда, я буду сплетничать по тавернам, рассказывая, как спасся в пустыне?

– И то так, – согласилась она. – Просто не мешай. А потом поможешь. Укрытие придётся делать больше – на это уйдут силы. Ты поймёшь.

Он пока ничего не понимал, но кивнул. Леванна заставила его сесть, обложила поклажей, сняла плащ и отошла в сторону. Лерран наблюдал, как распрямляется её маленькое тело. Как напрягаются ноги, словно хочет она взмыть в небо. А то, что случилось потом, он долго видел в своих снах.

Девчонка кружила на месте – медленно. Вращалась, как в бреду, поводя плечами и делая плавные движения руками. Вначале ничего не происходило. Затем песок медленно начал подниматься за нею вслед. Вырастал стеной по кругу, как чаша под руками гончара.

До щиколоток. До колен. До бёдер.

Леванна начала вращаться быстрее. Песок дошёл до талии.

Раскинула руки, раздвигая границу, расширяя песочный кокон.

Лерран вдруг понял, что не дышит. Закашлялся глухо, пытаясь подавить звуки, рвущиеся из груди. Боялся ей помешать. Но Леванна вряд ли его слышала.

Она вращалась всё быстрее и быстрее. Присела на корточки, но не остановила свой бег. Её уже не было видно, лишь заломленные вверх руки, скрещённые в запястьях, мелькали. Песок почти скрыл её полностью и походил на опрокинутое вверх дном ведро.

Когда Леванна исчезла за песочным ведром полностью, внутри кокона полыхнуло. Песок засветился изнутри, понесло невыносимым жаром.

Лерран вскочил на ноги. Заметался. Не знал, что делать. Не мог подойти – жар разливался такой, что трещали волосы на расстоянии. В какой-то момент его накрыло так, что, казалось, вот оно – сумасшествие. В голове стало пусто-пусто – до звона. Он упал на колени.

В самом низу «ведра» отвалилась «заслонка». Из кокона, кашляя, вывалилась Леванна и поползла ему навстречу. Одежда на ней тлела. Платок сгорел. Волосы тоже оплавились на концах.

Чёрная, вся в саже, она походила на шаракана, но ничего прекраснее в своей жизни Лерран не видел. Он подхватил её и отволок подальше. Откупорил мех с водой и поднёс к растрескавшимся губам. Леванна пила и кашляла. Он чувствовал, как содрогается её тело.

– Думал, мне конец, да? – прохрипела севшим голосом и улыбнулась. Сверкнули белые зубы. – Ничего, я живучая. Зато у нас есть укрытие. И мы пересидим эту шараканову бурю.

Она осталась без бровей и ресниц. Пережжённые волосы отваливались паклей.

– Ничего. Волосы отрастают, а жизнь – нет, – сказала Леванна жёстко, заметив его взгляд. – Неплохое укрытие получилось, – кивнула на «ведро».

Лерран глянул и замер. Домик остывал и начинал поблёскивать на солнце.

– Стекло? – недоверчиво вырвалось у него.

– Да. Что-то вроде того. Не бойся. Оно мутное, то, что нам надо. Нежиль не вытянем. Я колданула для прочности. И стены толстые получились. Должно выдержать.

Лерран не боялся. Смотрел во все глаза, прикидывая, какая мощность должна быть у её дара, чтобы сотворить такое. Не сайна. Не гардия. Обычная ведьма. Лендра, скорее всего.

– Пойдём. Нужно устраиваться, пока не разыгралось.

Лерран кивнул, понимая, что нужно встать. А сам сидел и держал её за плечи. Чувствовал, как голова Леванны касается его колен. И не мог сдвинуться с места.

Буря и шакалы

Леванна Джи

Она чувствовала ужасную слабость и усталость. Шевелиться не хотелось. Так хорошо лежать на Леррановых коленях, ощущать его руки на плечах. Он словно якорь – слишком материальный, приземлённый. Не до примитивизма. И надёжности в нём не так много, а тёмных пятен – предостаточно, но что понимает в этом глупое женское сердце?

Усилием воли поднялась и села. Её качало во все стороны, как быль на ветру. Горло саднило, кожу щипало. Теперь и она оставит куски своей кожи на милость Мёртвых песков.

Лерран сидел безвольно. Эк, как накрыло-то. Леванна Джи чувствовала его растерянность и ступор. Ничего, отойдёт. Так бывает, когда впервые сталкиваешься с неизвестным или непонятным. Мозг не может поверить. Особенно его, такой прямой и рациональный.

Вот же, казалось бы: Зеосс полон чудес, тайн, силищи необыкновенной. Мелкие всплески на виду, к ним привыкаешь как к чему-то обыденному, не обращаешь внимания. Но стоит только выйти за рамки, как тут же появляется неверие. Мозг отказывается принять очевидное.

Леванна Джи порылась в вещах, достала раздвижную трубку. Хорошая штука, придуманная когда-то одной знакомой сайной-изобретателем. Пальцы привычно выдвигают звенья – и вот в руках хорошая труба, что не даст загнуться без кислорода.

Леванна нагревает ладонями верхушку укрытия и, ввинчивая, осторожно вставляет трубу. Лерран напряжённо следит за её действиями, но с места не двигается.

– Давай, поднимайся! – командует она и удовлетворённо замечает, как красавчик сжимает челюсти. – Тяни сюда вещи, будем устраиваться. Надеюсь, ты не хочешь, чтобы тебя Мёртвые пески похоронили заживо?

По его лицу проходит судорога. Она, даже не читая мысли, знает, о чём он сейчас подумал. Но сдаваться не в его правилах. Сильный мальчик.

Он встаёт и подтягивает их нехитрый скарб. Леванна Джи расстилает внутри одеяла, завешивает бугристые стены плащами.

– Раздевайся! – приказ получается хриплым. Она видит, как замирает Лерран и усмехается. – Будет очень жарко, красавчик, если не хочешь умирать от жары, снимай лишнюю одежду.

Она тоже, поколебавшись, раздевается до нижней сорочки. Сейчас не до скромности. Кидает быстрый взгляд на Леррана. О, да. Идеальный торс.

Внутри укрытия очень тесно, но придётся потерпеть. Последней встаёт на место «заслонка». Теперь они отрезаны от мира.

Вскоре начинает завывать ветер. Успели.

Снаружи бушует стихия. Их убежище вскоре закидает песком. Воздух становится горячим. Они сидят, согнувшись в три погибели, прижавшись друг к другу плечами. Она видит, как по его груди стекает пот, как прилипают ко лбу чёрные пряди. Она выглядит намного хуже. Тихо смеётся и вытирает куском ткани лицо.

– Умоюсь заодно, – комментирует, разглядывая тёмные полосы на белом лоскуте. – Ты не пугайся, если я впаду в беспамятство. Слишком много сил потратила.

Лерран кивает, и Леванна Джи облегчённо выдыхает, прикрывая глаза.

Красное мешается с чёрным. Круги плывут, приближаясь, колышутся и тянут за собой; пышут жаром так, что она мечтает выскочить из собственной кожи. Хочет кинуться в засасывающие омуты, что вспыхивают и плавятся, но чьи-то руки удерживают её у края. Крепкие мужские руки.

– Не надо, Вернар! – просит у того, чьё имя стёрлось на дорожных вёрстах. – Время ушло, дожди смыли следы. Из прошлого – только второе имя, которое ты дал, чтобы я выжила!

– Леванна Джи! – она теряется, как заблудшая в диком лесу девочка: это не его голос, но зовёт он правильно, поэтому ей хочется верить. – Открой глаза, Леванна Джи! Открой! Иначе я за себя не ручаюсь!

Сколько властной злости, сколько яростной твёрдости. Крепкие пальцы больно впиваются в плечи. Там, наверное, останутся синяки. Круги отскакивают, как пугливые мерцатели, сжимаются до вращающейся точки. Леванна с трудом разлепляет веки. Жарко. Рубашка прилипла к телу. Блуждающим взглядом наткнулась на твёрдый подбородок.

Лерран. И они пережидают песчаную бурю. Ветер воет в трубе, как голодная нежиль.

– Говорят, в такое время из Мёртвых песков выходят тёмные силы, – голос у неё надтреснутый, в горле царапается сухость. Лерран даёт ей воды. Она делает несколько глотков и морщится. Горячая. Но это лучше, чем ничего. – Я опять напугала тебя, да?

– Нет, – он отпускает её плечи и смотрит в глаза. – Просто показалось, что ты уходишь.

– Да уж, – растягивает губы в улыбке, – остаться в Мёртвых песках одному – та ещё радость. Ничего, самое страшное – позади. Выкарабкаемся.

Он стоит на коленях и смотрит, как она кривляется. По груди его течёт пот – полосами. Тёмная мокрая прядь смешно торчит вверх. Лицо – пятнами от недавних солнечных ожогов и слезшей кожи. Но он всё равно красив: тёмные глаза, прямой нос, идеальные губы: чётко очерченные, обветренные, притягивающие взгляд.

– Мне не страшно, Леванна Джи. Ничего уже не страшно. Я умираю, и ты знаешь об этом. Какая разница, когда и где это случится? Сейчас или днём позже? В пустыне или приюте милосердия? Я лишь не хотел, чтобы и ты ушла на Небесный тракт из-за того, что пыталась спасти нас обоих от песчаной бури. По-моему, слишком высокая плата.

Самое время откровенничать и тратить драгоценный кислород на болтовню. Но в замкнутом пространстве, где жарко как в печи, всякое лезет в голову.

– Всё не так, поверь. И никогда не надо сдаваться. Ты в первый раз упал и сразу поднял лапы кверху? Слишком просто, не находишь?

– Что ты знаешь обо мне, пустынная странница? – цедит Лерран сквозь зубы. – Я в жизни не сделал ничего хорошего. Только брал. И ничего не изменится, поверь, если я выкарабкаюсь. Некому уронить слезу, когда я отправлюсь на Небесный тракт. И это хорошо. Это правильно. Не пытайся меня менять и искать то, чего во мне нет и никогда не будет.

Такой сильный и такой глупый. Уже то, что он говорит об этом, – шаг туда, где начинается другой отсчёт времени. Спорить бесполезно, поэтому она кивает, соглашаясь.

– Как скажешь. Успокойся. Осталось совсем немного меня терпеть. Буря закончится, а там – два-три дня пути и мы выйдем в город. Расстанемся, и каждый пойдёт своей дорогой. Захочешь умереть – умрёшь. Но без меня. Пока ты со мной, будь добр жить и идти вперёд.

Он хотел возразить. Она не дала, слишком резко махнула рукой, призывая к молчанию, и ударила. По лицу. Не удар даже, а так. Лерран не дрогнул, но молниеносно перехватил запястья. Хорошая реакция. Слишком сильные пальцы.

Завозилась, чтобы вырваться, но он лишь крепче сжал руки и дёрнул её на себя, не изменившись в лице.

– Пусти! – прошипела, глядя ему в глаза. Хотела сказать, что она не специально, случайно, что здесь мало места, но замерла, как зачарованная.

Где-то там выл ветер и поднимал тяжёлый песок, заметал их убежище. А здесь слишком жарко и тихо. Только их дыхание – горячее, толчками, в такт взбесившимся сердцам.

Леванна Джи почувствовала, как разжались его пальцы, но не шевельнулась, чтобы вырваться. И тогда он её поцеловал. В губы.

Лерран

Её губы были горько-солёными на вкус, а пахла она гарью, потом и неожиданно – сеном. Лерран отстранился и посмотрел ей в глаза, то ли спрашивая, то ли ища испуг, но Леванна Джи не опустила взгляд, смотрела открыто и прямо.

Ему нравились её глаза цвета переспелой вишни и улыбка, что висела на кончиках ресниц, выглядывала из почти незаметных ямочек на щеках, влажно блестела на зубах, высвечивая девушку изнутри.

Он провёл пальцем по её шее, задержавшись в ямочке между ключицами. Ощутил горячие ладони на своей груди. А затем мир провалился, рухнул в пропасть, но полёт был таким острым и приятным, что ему подумалось: вот так умирать не страшно.

Они засыпали и просыпались дважды. Сидели рядом, тесно прижавшись друг к другу. Тело ломило, ноги затекли. Ели, пили тёплую затхлую воду и почти не разговаривали.

Ему не хотелось делиться своей жизнью, хотя так и подмывало излить в словах то, что всколыхнулось из далёких глубин. Леванна Джи тоже не откровенничала, но впервые Леррану хотелось расспросить, узнать о ней что-то очень личное, о чём не расскажешь чужим людям.

Это было не любопытство, не желание развеять скуку и скоротать время. Здесь, в тесной полутьме, оно текло по-другому. Без ожидания «ну, когда же всё это закончится?», а словно перед прыжком в неизвестность: стоишь на краю и знаешь, что назад нельзя, а вперёд – не хватает духу, нужно собраться и решиться.

Он проснулся от её прикосновения. Прижал горячую ладонь девушки к своей груди. Хотел поцеловать маленькие пальцы, но не успел.

– Слышишь, как тихо? Видимо, Мёртвые пески набушевались, съели свою жертву и успокоились. Надо выбираться.

Она попыталась отодвинуть дверцу, но у неё не получилось. Лерран отодвинул девушку плечом и попробовал сам.

– Надо выдавить её ногами, – посоветовала тихо.

С ногами дело пошло лучше. Песок сыпался лавиной, приходилось подгребать его под себя и ползти на брюхе. Песок обжигал, но выбирать не приходилось. Оставалось двигаться вперёд, к воздуху, небу и палящему солнцу.

Он выполз и упал. Голова кружилась, тело покалывало.

– Одевайся, – сверху упала одежда. Леванна Джи выбралась не только сама, но и вещи вытянула за собой. Здравый рассудок и привычка не забывать ни одной мелочи – главное в ней. Он ни о чём и не вспомнил, и не подумал.

Пока он боролся с отходящими от онемения конечностями и одеждой, девушка, поколдовав, извлекла из песка трубу и бережно сложила. Затем, подпрыгнув, уничтожила их пристанище. По напряжённому телу Лерран понял, что она опять применяла силу.

– Здесь лучше не оставлять пустот, – туманно объяснила свои действия, хотя он ни о чём не спрашивал.

Вскоре они снова шли по бескрайней пустыне. Лерран видел: ей тяжело. Каждый шаг – усилие, преодоление себя. А ещё она часто останавливалась и прислушивалась. Леванна Джи не надела плат на лицо, а потому он замечал, как, заостряясь, каменели её черты. Что она хотела услышать кроме завывания ветра?

Не расспрашивал, лишь кидал вопросительные взгляды, но она то ли не замечала их, то ли не хотела говорить.

К вечеру он понял, что так тревожило её.

Леванна

То, что случилось, было только её осознанное решение. Ей просто захотелось заставить его жить. Знала: он не поймёт. Чувствовала: это нечестно и неправильно, но не собиралась ничего объяснять и рассказывать. Пусть. Всё равно дороги скоро разведут их в разные стороны.

Мёртвые пески после бурь менялись. Заставляли прислушиваться к себе и обязательно готовили сюрпризы. Она знала их слишком хорошо, чтобы поверить, что и в этот раз обойдётся без приключений.

Оставалось пройти совсем немного – день-два – и выход, но вечер встретил их той самой неожиданностью, о которой она знала, а её спутник не догадывался.

Их было трое у костра. Сильные, жилистые, почти темнокожие – так высушило и обласкало их солнце. Не глупые новички – искатели приключений – и не мирные караванщики, что везли через пустыню товары.

Тёмные братья. О них слышали даже те, кто почти никогда не выезжал из собственного селения. Они появились после войны и прошлись по всему Зеоссу, выметая остатки инакомыслящих, карая тех, кто не хотел признавать диких богов и цеплялся за старое.

Поговаривали, Тёмные владели тайными знаниями и по силе затыкали за пояс магов. Со временем их предназначение исчерпало себя: Зеосс превратился в лоскутное одеяло, где каждый сам за себя. Нужда в Тёмных братьях отпала, как засохшая грязь с башмаков, их знания и умения стали не нужны.

Постепенно Тёмное братство распалось, а те, кто остался, продолжали цепляться за свою уникальность. Бродили мелкими стаями, выполняя грязные поручения или сложную работу за очень большие деньги. Почти разбойники, для которых не существовало почти ничего невозможного. Они не знали слова «нет», и если брались, доводили дело до конца, невзирая ни на что.

Леванна почувствовала их издалека и, если бы могла, обошла бы стороной. Но они тоже их учуяли, поэтому не было смысла сворачивать: от Тёмных не убежишь. Оставалось надеяться лишь на удачу.

Она не могла говорить: эти слышали чутче зверей, поэтому молча вручила Леррану два стило. Он понял всё по глазам. Собрался.

– Какую встречу приготовили нам Мёртвые пески! – явно издевался один из сидевших у костра. Он главный – Леванна Джи поняла это сразу.

– Мы мирные путники, динн. Позвольте идти нам своей дорогой, – сказала смиренно, как можно учтивее, опустив глаза вниз.

– Раз пути пересеклись, нужно принимать знаки. Присаживайтесь, путники, у костра. Скоро ночь упадёт, нет нужды шагать в ночи.

Леванна Джи возразила бы, но с Тёмными спорить не стоит. Присела, не снимая поклажи. Рядом тенью примостился Лерран. Она видела, как оглядывает её троица. Лениво, раздумывая, с усмешкой. На Леррана не смотрели, считая, что слабый мужлан для них не угроза.

– Лендра? – спросил главный. Глаза его сверкнули в свете костра золотым вертикальным зрачком.

– Проводница, – ответствовала кратко.

– Лукавишь, лендра, – протянул насмешливо и плавно приподнялся. Молниеносно ухватил её за подбородок, пытаясь заглянуть в глаза. Леванна зажмурилась, зная, что если глянет, – ей конец. Не дрогнула и не шелохнулась.

– Умная к тому же. И не трусливая.

Цепкие пальцы погладили щёку.

– Отпусти с миром, динн, – попросила ровно, не открывая глаз. Дышала спокойно, раскрываясь, чтобы чувствовать и слышать всё, что творится вокруг.

– А то что будет, лендра? – главарь издевался явно, зная о своём преимуществе. – Тебе не повезло: нам скучно. А тут неожиданное развлечение. Кто от такого отказывается?

– Отпусти с миром, динн, – повторила громче. В голосе бился кристаллами лёд.

Они смеялись. Откровенно, без злости. Забавляясь, словно попали на смешное представление. Расслабились, не считая их соперниками. Да какое там – хищники чуяли добычу, жертву. Хотелось лишь поиграть с едой, и это было их главной ошибкой.

– Сейчас, – прошептала Леванна Джи одними губами, но Лерран был готов.

– И-и-и-й-я-а-а! – взвизгнула она на одной ноте.

Одним прыжком очутилась на ногах.

Ударила ладонями в костёр.

Пламя взвилось до неба и швырнуло колючие искры в Тёмных.

Ругань. Хлопки по одежде и волосам.

Свист стали.

Один Тёмный рухнул, получив стило между глаз.

Главарь чудом увернулся и поймал нож в предплечье.

Слишком быстр.

Леванна засадила третьему коленом между ног и прочертила в воздухе знак Огня. Главарь зарычал и, схватившись за лицо, упал на колени.

– На коней, быстрее! – крикнула Леррану. Тот стоял, виновато улыбаясь: из плеча торчала рукоять стило. Тёмная прядь упала на бледное лицо.

– Быстро, раб! Слушай мой голос!

И он послушал.

Они неслись сквозь ночь, словно за ними гналось полчище нежили. Леванне приходилось трудно: она уводила за собой третьего коня и следила, чтобы не отставал Лерран. Но тот отлично держался в седле и оставался в сознании.

За ними никто не гнался, но Леванна Джи знала: Тёмные не из тех, кто оставит обиду без ответа. К сожалению, двое остались живы.

Остановились, когда Леванна посчитала, что они отъехали достаточно далеко.

– Будет очень больно, – предупредила, примеряясь, как лучше вытащить стило. – Я жалею, что ты в сознании.

Лерран мрачно усмехнулся, давая ей понять, что зря она так хлопочет.

– Ты не знаешь: стило у Тёмных необычные. Раскрываются по краям, когда пытаешься вытянуть. Получим месиво, если будем торопиться.

Лерран промолчал. Уставился в небо и сжал челюсти. Она не стала рвать. Вытягивала медленно: лучше получить ещё несколько порезов внутри, чем порвать мышцы. В какой-то момент Лерран провалился в обморок.

– Вот и хорошо, – прошептала, чувствуя, как брызнули слёзы из глаз. – Я не вижу твоей слабости, а ты моей.

Она щедро промыла рану, прижгла края, используя остатки силы, забинтовала, и только тогда упала рядом. Это был не сон – беспамятство от слабости и усталости. Опустошение внутреннего резерва не проходит бесследно, и Леванна прекрасно знала об этом, когда вливала последние искры в страшную рану Леррана.

Праздник Зимы в Бергарде

Дара

Пока они искали засаду, я не находила себе места. Что-то не сходилось, о чём-то недоговаривали ни Геллан, ни Раграсс. Вряд ли это были посланцы Раграссова батюшки – он бы не вернулся, поджав хвост, прося о помощи. Нет, он не из таковских! А это значит, в засаде ждали кого-то из нас.

– Нельзя брать всё на себя, – многозначительно брякнула Росса. – Не мешай, дай мальчикам взрослеть. Они и так долго за бабскими юбками скрывались.

Я посмотрела на неё, как на полоумную. Это Геллан за юбками прячется? Да, собственно, никто из них не тянул на роль приспособленцев и маменькиных сынков!

– Ты не понимаешь, Дара, – плела паутину лендра, – на Зеоссе, где главные – женщины, трудно оставаться мужчинами и брать ответственность на себя.

– Да я бы о них так не сказала, – попыталась я спорить, но Росса сверкала зелёными глазами, сияла загадочной улыбкой.

– Это потому, что никто из нас не вмешивается. Не бряцает силой, как оружием. Если подумать, мы гораздо сильнее мальчиков, что сейчас отправились искать засаду.

В общем, мозги у меня по-другому устроены, да. Я привыкла, что мужчины – сильный пол и всё такое. Но в бою, мне кажется, тот же Геллан или Сандр куда искушённее, чем женщины.

Росса закатывает глаза и ухмыляется.

– Не хочешь же ты сказать, что вы их одной левой уложили бы?

Два плюс два в голове моей никак не хотели складываться.

– Я хочу сказать, что справились бы не хуже. Не физической силой, конечно, а силой дара. В каждой из нас – стихия и особенные способности.

– Но у них же они тоже есть, – упрямствовала я.

– Есть, – согласилась Росса, – но спрятаны глубоко, забыты и не развиты. И если продолжать их опекать, они так и будут спать дальше.

Было в её словах что-то правильное, но стоять в стороне казалось мне неправильным, хоть тресни.

– Думаешь, мне легко?

Я уставилась на неё как баран на новые ворота.

– А тебе-то почему? – удивилась искренне. Лендра повела плечом и тряхнула кудрями. Какие красивые у неё волосы – густые, блестящие, крупными кольцами.

– Тоже хочется бежать впереди и закрывать грудью, – ответила она со смешком и спрятала глаза. Было что-то странное, в голове звоночек тилиликнул, но сразу я момент не уловила, что в ней не так, а потом не сосредоточилась больше. Почему-то воображение нарисовало Россу, бегущую впереди. Юбка развевается, грудь – колесом.

Я хихикнула. Нервненько так. Не спорю: она меня отвлекла разговорами, но я всё равно тревожилась и усилием воли заставляла себя сидеть на месте. А то бы бегала туда-сюда, как маятник, заламывая руки.

Потом мы замолчали, думая каждая о своём. Я тёрла глазами дорогу, по которой умчался небольшой отряд. Будь у меня сила зеосских баб, там бы уже дымилась воронка. А может, и не одна.

Геллана я увидела издалека. Он мчался на Савре как демон: конь белый, а Геллан во всём чёрном, как всегда. Только золотые волосы не развеваются, как обычно, а скручены сзади, стянуты туго.

Я не выдержала и побежала навстречу. Вцепилась в него как обезьянка. Я бы и ногами его обхватила, если бы посмела. Он сжал меня крепко-крепко, и на какой-то миг мне показалось… в общем, показалось.

Он привычно, по-братски, ткнулся лицом мне в волосы, а затем отступил. Сказал, что всё хорошо и нет никакой засады. И мы отправимся дальше.

Я смотрела ему в прямую спину и чувствовала, что злюсь. Расстроилась, наверное.

– Как хочешь, – крикнула ему в затылок, – но больше такой номер у тебя не пройдёт! Я больше ни за что не останусь ждать, а поеду за тобой хоть в преисподнюю!

Он обернулся резко. Вероятно, хотел что-то сказать, но посмотрел в глаза и промолчал. И взгляд у него такой… встревоженный, что ли, или взволнованный – не понять. Брови сведены, обезображенная щека дёргается. Но меня уже не напугать этим – пусть хоть треснет. Собралась ещё что-нибудь мстительно выкрикнуть, но он меня опередил.

– Я сам больше тебя не оставлю. Никогда.

И сказал он слова эти мрачно-торжественно, словно клялся в вечной любви. Я даже растерялась. А пока тупила, он развернулся и пошёл дальше. Командовал там возле возов и фургонов, а я поймала себя на том, что стою и как попугай повторяю про себя: «Ну и ладно, ну и подумаешь». Детский сад.

Вскоре подъехали остальные охотники на засаду, и мы наконец-то тронулись с места. По идее, нам бы маршрут сменить, но Геллан сказал, что лучше ехать, как решили ранее. Просто надо быть внимательнее и осторожнее.

Мы больше не ехали ни впереди, ни сзади. Очень интересно. И тогда два плюс два сложились. Судя по всему, засаду устраивали на нас с Гелланом. Иначе подобную дислокацию вообще не объяснить. Я не стала спрашивать – всё равно не расскажет. Решила держать ушки на макушке. Как любит повторять моя бабушка: «Сколько верёвочке ни виться, конец всё равно найдётся». На том и успокоилась.

Геллан ехал рядом, но молчал. Хотелось бы знать, что у него в голове. Жаль, что я не зеосская ведьма. А с другой стороны, может, и хорошо, что я не слышу его мыслей. Так у меня остаётся место для фантазий и глупых надежд.

Геллан

Он не стал больше ломать голову над загадкой несостоявшейся засады. Рано или поздно всё выяснится. Нет смысла гадать. Впереди Бергард – большой город, где они отдохнут и найдут проводника. Ехать наугад он не собирался. Дальше Бергарда Геллан не бывал. Оставался Ренн, но когда Геллан завёл с магом разговор о дальнейшем пути, тот лишь покачал головой:

– Я пробирался другими путями и не всегда сам. Боюсь, не буду полезен как проводник. К тому же я до сих пор не знаю, отправлюсь ли с вами до конца. Возможно, нам придётся расстаться через какое-то время.

Это был честный ответ. Да и с надёжным проводником будет спокойнее.

До города добрались быстро. Мороз и солнце, снег поскрипывал под копытами лошадей и колёсами повозок. У Дары раскраснелись щёки и заблестели глаза. Она улыбалась. Было бы хорошо, если бы девчонка смогла забыть об утренних тревогах и переживаниях. Глупые мечты, но иногда Геллан позволял себе придумывать, рисовать в уме то, чего не могло случиться, но хотелось бы.

Бергард встретил их пьяным весельем. Город бурлил, растекался волнами беспорядочных толп народа, что перемещались по улицам с песнопениями и танцами.

– Праздник Зимы! – прокричала им хорошенькая лендра, объясняя всеобщее веселье, и смачно поцеловала Геллана в гладкую щеку. – Присоединяйся, красавчик! Сегодня – пьяная ночь, когда жгут костры, целуются и выбирают пары!

– Иди, иди отсюда! – сварливо замахала руками Дара на смеющуюся деву. – Кыш, прилипала!

Лендра хохотала, запрокинув голову и кокетливо поправляя спутавшиеся пряди.

– Боишься, что уведу? А что, – кричала она в угаре, – запросто!

Затем, метнув жаркий взгляд из-под ресниц, захохотала во всё горло и, пританцовывая, свернула в переулок.

– До встречи на городской площади! – проорала, обернувшись, и послала Геллану воздушный поцелуй. Он улыбнулся ей вслед.

Найти комнаты на постоялых дворах оказалось практически непосильной задачей, но им всё же удалось пристроиться почти на чердаке, договориться о горячем обеде и ванной.

– Горячей воды вдосталь, – меланхолично ответствовала хозяйка сего заведения, – хоть целый день купайтесь.

– Боже! Здесь есть водопровод! Как в замке! – почти благоговейно простонала Дара и заметалась по крохотной комнатушке, что-то мурлыкая и напевая под нос. – Плевать, что будем спать штабелями – всё равно это лучше, чем в фургоне или у костра!

За то, чтобы видеть её такой довольной, Геллан, не раздумывая, отдал бы год жизни. Две чердачные комнатушки, горячая вода и сытная еда – всё, что им сейчас нужно.

– Геллан, а мы пойдём на площадь? – спросила Небесная, когда он выходил, чтобы устроиться в соседней клетке с низким потолком. Он поколебался, прежде чем отказать. И хорошо, что не успел сказать «нет». – Мне очень-очень хочется, – Дара пылала щеками и умоляла глазами. – Вряд ли я когда-нибудь увижу ваши праздники. А тут веселье, костры, ритуалы! Танцы! Песни! Да и вообще!

Она размахивала руками и нетерпеливо притоптывала ногой, будто уже слышала музыку. И он не смог. Наплевав на осторожность, опасность и прочие вещи, кивнул:

– Хорошо. Раз тебе так хочется. Только ни на шаг от меня.

– Да-да-да! – зачастила Дара. – Помню, помню: я твоя третья нога, вторая кожа, застёжка от твоего плаща!

«Ты моё сердце», – хотел сказать он, но не посмел.

«Ты моя жизнь», – произнёс мысленно и пожалел, что она не умеет слышать.

Дара

Как оказалось, побывать на празднике захотели почти все. Наверное, нам до чёртиков надоела дорога, и душа требовала радости. Мы купались по очереди, возбуждённо переговаривались, хохотали. Даже скромница Офа застенчиво улыбалась и плела косы.

Я вдохнула, выдохнула и пошла на поклон к Алесте. Заикаясь и краснея, попросила одолжить юбку.

– Взрослеешь, девочка, – сладко пропела Росса и подмигнула. Вот ведьма.

– На праздники принято прихорашиваться, – заявила я, отметая её намёки не пойми на что. – Я танцевать хочу, и смешно буду смотреться в штанах. Да и вообще.

Росса только покивала. В общем, по большому счёту, кто будет в темноте приглядываться, тем более, что зима – всё равно все на один манер одеты: юбки и кофты под плащами скрыты, но меня грела сама мысль, что сегодня я побуду девушкой, а не пойми чем.

Алеста помогла уложить волосы. Мы с Милой заглядывали в глаза друг другу и улыбались. Так нам нравилось то, что видели. Одна Рина отказалась превращаться в девушку.

– Зачем мне это? – искренне удивилась она, когда Алеста предложила и ей подобрать что-нибудь из одежды. – Танцевать я не люблю, и парнем мне прикидываться легче: так больше вероятности, что никто меня не заденет. Да и я ненароком тоже.

Странное дело, но когда она улыбалась, то очень походила на Ренна, хотя тот чаще хмурился да ходил с каменным лицом.

К обеду мы спустились вниз шумной толпой, и я тут же пожалела, что выпендрилась. Слишком много чужого народа вокруг. И нас как бы многовато для захудалого постоялого двора – сразу привлекаем внимание.

Геллан ничего не сказал. Наверное, не хотел портить настроение. Только весь обед зыркал по сторонам, и взгляд у него был тяжёлый, колючий и холодный. Может, потому никто и не сунулся к нам, хотя – я видела – первоначальный порыв у некоторых представителей мужского пола был.

Собственно, девичий цветник хорошо охранялся. Один Геллан, конечно же, никого не остановил бы. Но маг в нашей компании – почище любого пугала. Мохнаткам пришлось есть немного в стороне, за отдельным столом. Там же пристроилась и Офа.

– Ничего не поделаешь, – процедила сквозь зубы Иранна, – древние расы нынче изгои и больше рабы. Геллан как бы их хозяин, только поэтому деревуна и мохнаток пустили внутрь. По большому счёту, и я должна сидеть отдельно, но в Бергарде нравы попроще, а люди добрее.

Не мой мир, не мои правила, но внутри кольнуло: я привыкла, что мы всегда рядом и равны, никто никем не помыкает, но как только попадали в «цивилизацию» подобные моменты выбивали меня из седла. Я уж молчу о кровочмаке, которому вообще путь заказан на постоялый двор. Он ютился где-то возле фургонов, стараясь никому не попадаться на глаза. Там же мы спрятали Йалиса. Решили не показывать нашего красавца никому.

– Зато у тебя будет куча еды, – успокаивала я мшиста, заглядывая в его огорчённые глаза. – Ты же понимаешь: как только мы тебя «обнародуем», это может плохо кончиться. Он тёрся башкой о моё плечо, дурашка. Всё понимал, но вздыхал горестно и с надрывом.

После обеда мы всё ещё прихорашивались и уговаривали Пиррию пойти с нами, но опальная сайна только отчаянно трясла головой.

– Куда мне… отстаньте. С таким лицом лучше нигде не появляться.

– Ну и зря, – увещевала я её. – Скоро стемнеет, и под капюшоном не будет видно.

– И всё же я останусь, – упрямо выдвинула она вперёд подбородок.

– Мы принесём тебе вкусностей, – ровно сказала Иранна, показывая глазами, чтобы не приставали. Нет так нет, подумаешь.

Воздух совсем не пах зимой. Я потянула носом, чтобы понять, что не так.

– Мороза нет, – пояснил Раграсс. – Пахнет кострами, нектаром и едой. Снег от костров растаял, поэтому воздух больше на весенний похож.

– Праздник Зимы – это Новый год у вас? – спросила у Геллана.

– Нет. Новый год наступает каждый раз по-разному. А праздник Зимы празднуют условно в середине сезона.

Я щёлкнула пальцами:

– Вот! Очень похоже! У нас Новый год – это всегда весело и дома с родными отмечаем. Подарки дарим, ёлку ставим. Я бы хотела, чтобы мы собрались. Как дома.

Сразу стало грустно. Как они там без меня? Интересно: у нас наступил Новый год или ещё нет? Совсем потерялась во времени.

– Здесь Новый год – день грустный. Мы встречаем его в одиночестве. Это день, когда зима оплакивает ушедших.

У меня волосы зашевелились, верите? Никак не привыкну к зеосскому наоборот.

– В общем, если я буду веселиться и подарки дарить, меня не поймут, мягко говоря.

– Очень мягко говоря, – хмыкнула вездесущая Росса.

– Ладно! – хлопнула я в ладоши. – Значит, будем веселиться сегодня.

Бергард не походил ни на Зоуинмархаг, ни на Виттенгар. Может, из-за праздника, а может, потому что сравнивать мне было больше не с чем, но то, что я видела, нравилось мне до визгу.

Аккуратные широкие улицы. Приветливые кремовые дома с большими окнами. Стёкла здесь, на Зеоссе, мутные, как положено, чтобы ничего не отражалось в них. Но в Бергарде они были бело-голубые, словно поддёрнутые морозцем. И размер, размер впечатлял! Везде – деревья, ладненькие такие, невысокие, декоративные. Многие – с разноцветными листьями. В разгар зимы – самое то!

– Здесь строят дома из гверка – морского камня, а окна делают из односторонней слюды. С улицы не заглянешь, а из дому всё видно. Слюда – изобретение медан из соседнего поселения. Секрет изготовления держат в строгой тайне.

– Коммерсанты! – фыркнула я весело. – Но красиво – на зависть. Прям хочется рукой потрогать.

– Потрогаешь, – решительно заявил Геллан, – но позже, когда стемнеет.

Любопытно: никаких украшений, гирлянд нет в помине. Я думала, что на праздники всё же и город принаряжается. А как только начали наползать сумерки, поняла, в чём дело.

Не украшали ни дома, ни деревья, зато вся земля была усеяна разноцветными фонариками. Казалось, это россыпи драгоценных самоцветов дрожат и переливаются.

– В праздник Зимы, - пояснила Иранна, видя мой заворожённый взгляд, – принято выкладывать узоры в благодарность щедрой тверди и жечь костры, чтобы Дух Зимы согревался и становился мягче нравом. А ещё пить нектар, чтобы веселье проходило жарко.

– Ну, нектар пить – святое дело. Видать, везде без этого никак, – пробормотала я и услышала, как нежно смеётся Мила. – Вот бы с высоты на эту красотень посмотреть!

– Посмотрим, – пообещал Геллан. Он сегодня какой-то решительный и слишком серьёзный, зато щедро раздаёт обещания, что на него совсем не похоже. – Здесь есть башня, туда забираются все желающие, чтобы полюбоваться разноцветной твердью.

На каждом углу продавали сладости: пирожки, булочки, белоснежные шарики, тающие во рту, засахарённые фрукты, орехи, семечки, разноцветные тянульки, похожие на жвачку. Сладкая ночь. Росса сказала, что это тоже традиция. Никакого мяса – только всякие вкусности и нектар, что тоже лился рекой: белый, розовый, красный, почти чёрный, голубоватый и зелёный. Пахло вином, но пробовать зеосский алкоголь я не решилась.

На главной площади – как положено: игры, веселье, музыка, танцы. В полутьме стреляли из лука огненными стрелами: целились в мишени на глухой стене, чтобы никого не зацепило. Мы подбивали Ферайю разгромить местную стрелковую элиту, но охотница только фыркала пренебрежительно.

– Зачем настраивать против себя толпу? В праздник нужно веселиться.

В общем, она была права. Обыгрывать младенцев как-то неправильно.

Мы старались не разбредаться, держаться друг друга, но всё равно разделились. Кому-то захотелось посмотреть представление лицедеев, Сандр всё же застрял среди лучников – дурачился в своём стиле: то выигрывал, то проигрывал, мухлевал безбожно. По-моему, ему это доставляло удовольствие.

Я, Мила, Геллан, Росса и Ирана держались вместе. Мы намертво залипли возле музыкантов и танцующих парочек. Это было весело.

Я не могла просить Геллана потанцевать. Вряд ли бы он согласился, поэтому просто смотрела и притоптывала в такт. Да и танцам я таким не обучена: прыжки, повороты, сложные шаги в разные стороны. А ещё кавалеры очень часто кружили своих барышень. Те визжали весело, сверкая широкими кружевами нижних юбок

– Хочешь потанцевать? – спросил Геллан спокойно. Я даже икнула от неожиданности. Посмотрела на него с удивлением. Всё такой же: мистер Большой Айсберг, пуленепробиваемый бронежилет.

– Да ладно, – забормотала я, нервно оглядываясь на Милу. Та одобрительно улыбалась мне. Иранна и Росса – тоже, – я и танцевать так не умею. Опозорюсь только.

– Зато я умею. Доверься мне, – заявил его Властительное Сиятельство, предложил мне руку и, пока я тормозила, завёл меня в круг.

Это было лучшее, что случилось со мной на Зеоссе. Весёлая музыка, движения вначале совсем не в такт. И он рядом. Совсем близко.

Геллан смотрел мне в глаза. Я смотрела ему в глаза. Тела движутся уже складно. И впрямь нет ничего страшного. Нужно лишь прислушиваться и доверять. Оказывается, это так просто – следовать за ним.

Мне не хотелось улыбаться почему-то. Только смотреть в его глаза. Бесконечно. Не прерываясь. Не думая, какой жизнью живут ноги.

Он закружил меня – оторвал от земли легко, как пёрышко.

А я смотрела ему в глаза и видела звёзды. Разноцветные фонарики.

Запах костров и тёрпкого вина в воздухе. А рядом – его губы.

В какой-то миг показалось – он поцелует меня.

Я моргнула – и наваждение исчезло.

Кажется, танец закончился, а мы всё стояли и смотрели друг на друга.

А потом всё пришло в движение. Кто-то кричал, и люди бежали куда-то.

– Пойдём? – спросил Геллан. У него даже дыхание не сбилось.

– Куда? – а у меня, кажется, наоборот. Воздуха в лёгких не хватает. Хочется рвануть пряжку плаща, чтобы вдохнуть.

– Куда и все – слушать местную знаменитость.

Стыдно было признаться, что я ничего не слышала, поэтому лишь кивнула, соглашаясь.

– Да, конечно. Местная знаменитость – это здорово.

Знать бы ещё, что это за птица такая, что все орут, как помешавшиеся. Рок-звезда – не иначе, блин.

Огни, костры и фейерверки

Дара

Мы не помчались вслед за толпой.

– Успеем, – заявил Геллан и повёл нас к башне.

Огромное уродливое сооружение, надо сказать. Не совсем башня – бывший замок скорее. Мейхоновый, покорёженный временем и, наверное, войной. Он лежал, как раненое животное, что приползло в Бергард умирать. Из уцелевшего – как раз та самая башня, куда стягивались люди полюбоваться фонарными узорами.

Нам повезло: большая часть народа хлынула смотреть представление, забавлялась на игрищах или танцевала. Толпились только приезжие вроде нас.

Наверное, башня для того и существовала – наблюдать за городом. Высокая и тёмная, она терялась в вечернем небе. Прочная, как клятва и такая же неубиенная.

Наверх можно было попасть по винтовой лестнице, пересчитав сотни ступеней, или в подъёмном механизме – что-то вроде лифта. Первый механизм, что я увидела здесь.

Добротная массивная клеть со сквозными окошками в самом верху. Мы попали в неё своей компанией, и я в душе порадовалась, что никто из чужих к нам не присоединился.

Зеосский лифт взмыл вверх плавно и легко. Не знаю почему, но стало страшно, я даже вскрикнула. Я думала, что старое чудовище будет скрипеть, охать, ползти медленно и рывками; что цепь будут с натугой накручивать какие-нибудь рабы, спрятанные где-то там, внизу, и поэтому плавное скольжение, привычное в моём мире, удивило и напугало.

– Только не говорите, что у вас есть электричество, – пробормотала, поёживаясь. В открытые «окошки» залетал ветер, но колбасило меня не от холода.

– Магические кристаллы, – пояснил Геллан. – Я не знаю, как они действуют, но подъёмник исправно работает много лет. Может, их меняют – никогда не интересовался. Если хочешь, расспросим Ренна.

Из клети мы вышли на смотровую площадку – круглую, с изящными каменными перилами. Я задохнулась от красоты. Рядом ахнула Мила.

Не знаю, какой гений строил город и когда. Он был квадратным. В центре – площадь с идеальными, как под линейку, краями. А дальше, на равных расстояниях, шли улицы, подчиняясь всё той же геометрической фигуре.

– Странно как. Будто выстроили город вначале, а потом только люди заселяться начали. Так не бывает. Вот чтобы совсем идеально.

– Бергард когда-то был драконьим городом. Очень давно. Безупречная планировка осталась с тех времён.

– Так не бывает, – возразила я. – Со временем геометрия должна была нарушиться: меняются люди, строятся новые здания, а здесь словно всё застыло с тех времён, когда кто-то создал Бергард. Хоть где-то должна появиться ломаная линия, выбивающиеся из общего рисунка элементы. Так мне кажется. По крайней мере, на окраинах.

– Ты ищешь рациональное там, где его может не быть, – сказала Росса, задумчиво вглядываясь вдаль. – Геллан однажды пытался объяснить тебе, что здесь, на Зеоссе, многое не поддаётся логике. Даже если мы найдём старожилов или обратимся к властительнице Бергарда, вряд ли кто тебе вразумительно объяснит, почему за столетия не нарушена ни одна линия города.

Знаете? Было в том, что я видела, нечто странное. Не могу объяснить, но, когда эйфория от разноцветных фонариков спала, я словно другую картину увидела. Квадраты будто засасывали, жили своей жизнью, шевелились, двигались, как игрушечный поезд. Казалось: ещё немного, и я пойму что-то важное, но Иранна сжала мою ладонь, я моргнула, и наваждение спало.

– В такие иллюзии лучше не попадать, Дара, – жестко сказала муйба. Хотелось закидать её вопросами, но она покачала головой, давая понять, что не ответит. Не сейчас или никогда? Как же всё сложно-то…

Ни о чём больше думать не могла, пока, притихшие, спускались вниз. Очередные тайны без разгадки, начинавшие тяготить и раздражать.

Мы брели молча, словно опьянённые. Не знаю, как другие, а я всё видела перед глазами игрушечный поезд, что мчался по рельсам – не по кругу, а по квадрату, но так же замкнуто и монотонно. Отчего-то было страшно, но я никому не могла признаться в этом. Да мне и признаваться не в чем: они и так видят, если хотят.

Горячая ладонь Геллана сжала мою руку. Я вздрогнула. Он хотел поддержать меня, сказать, что рядом, что не нужно бояться. Я понимала, но легче не становилось. Накатило оцепенение, предчувствие чего-то важного или дурного. Того, что ждало нас впереди.

– В праздник Зимы жгут костры и развлекаются. Хочешь посмотреть? – Геллан попытался меня отвлечь. Я сглотнула ком в горле и согласилась. Лучше веселиться, пока есть время. Потом его может не быть.

Костры горели везде. Народ толпился и возбуждённо кричал. Я оживилась. Интересно, у них то же самое?

– У нас прыгают через костёр. Правда, летом. Здесь так же?

Они рассмеялись. Дружно, но по-доброму. В такие моменты я любила смотреть в их лица. У Милы – тонкий румянец на щеках, робкий, как луч рассветного солнца. У Ираны лицо смягчается и делает её красивой, аж глаза хочется прикрыть. Росса хохочет задорно, заливисто, заразно. Этому смеху хочется вторить, потому что он очень искренний и с огоньком. Но лучше всех смеётся Геллан: от его смеха светлеет на душе – не раз замечала.

– Нет, Дара, – говорит он, отдышавшись. – У нас не прыгают через костёр. Здесь костры прыгают через людей.

Я замираю. Вряд ли они подшучивают.

– Только зимой, – поясняет Мила, – жгут высокие костры. Считается, если огонь оторвался от земли и перелетел через голову, – человека обязательно ждёт счастье, богатство, благополучие. То, чего он ждёт больше всего. Нельзя колдовать, нельзя хитрить, хотя, наверное, немножко лукавят все. Очень трудно ведьмам удержаться.

– Магия земли сильна, – поддакивает Росса. – Не очень-то сильно и обманешь: если не суждено искрам благословить, то не случается, хоть ты сто раз поколдуй на удачу и всякие знаки втихаря нарисуй. У схитривших пламя гаснет над головой. Кому не положено, тот не получит!

– Как всё запущено-то, – бормочу я. – По мне так лучше не знать, дано или не заслужила, чтобы не огорчаться.

– Кого нужно, Зимний Огонь найдёт сам, – изрекает Иранна. – Смотрите, сейчас начнётся!

Это походило на доброе волшебство. В воздух срывался не весь огромный костёр, а небольшие язычки, похожие на огненные цветы. Красиво, глаз не оторвать. Плыли в воздухе, рассыпая искры, как огромные светляки, зависали над головами и пикировали вниз по дуге. Интересно, как города не сжигаются дотла после таких празднеств?

– Никогда Зимний Огонь не становился причиной пожара, – улыбается Геллан. – Это пламя жизни, а не смерти, Дара.

Мне вдруг захотелось подойти поближе. Может, огненный цветок благословит Милу? И тогда мы точно узнаем, что всё будет хорошо! Но я не сделала ни шагу. Лучше не знать и надеяться, чем огорчиться, а потом гадать.

Визжали, приплясывая парочки, радуясь огню над головами. Счастливые. Для пар, наверное, это тоже хороший знак.

Мы стояли в стороне, наблюдая. До ближайшего костра – метров пять. Может, чуть меньше.

Всё случилось быстро. Огненный цветок вырвался из ближайшего костра, как ядро из катапульты. Описал дугу в воздухе и завис над нашими с Гелланом головами.

Ахнула Мила. Сделали шаг назад Иранна и Росса.

Я слышала, как потрескивает огонь.

Мы стояли рядом – рука в руке.

Не сговариваясь, подняли лица вверх. Огонёк не спешил почему-то исчезать, падать вниз, как у других. Он вдруг увеличился и полыхнул столбом в ночное небо.

Толпа замерла. Стало тихо.

Затем загудели, заговорили все разом.

– Поцелованный солнцем! – крикнул кто-то.

– Огненная с неба! – неслось волной над нами.

– Знак! Это знак! – завопили со всех сторон на разные голоса.

– Бергард благословлён! Ё-хо-хо!

И тут началось светопреставление: фонарики начали взрываться, рассыпаясь искрами. Нереально красивый фейерверк!

Как в замедленной съёмке вытягивались вверх разноцветные нити и опускались на землю крупными каплями. Казалось, что город засыпает драгоценностями – фантастическая красота, от которой не оторвать глаз.

– Что это, Геллан? – прошептала я, пытаясь стряхнуть наваждение.

– Бежим! – шепнул он мне жарко в шею и крепко сжал руку.

И мы помчались. Бежали, как сумасшедшие, оставив позади рёв возбуждённой толпы.

Геллан

Он не хотел знать, кто первым выкрикнул их прозвища и почему. Если его мог кто-то узнать в Бергарде, то Дару – нет. Не было чувства опасности, но толпа – это всегда стихия, способная возвеличить и растоптать одновременно. Поэтому он предложил бежать.

– Мы бросили Милу! – задыхаясь, бормотала Дара. Оглядывалась, растерянная, но не останавливалась, доверяя ему.

– С ней Иранна и Росса. Они найдут нас, – отвечал уверенно, чтобы не рождать лишние сомнения. Но Дара никогда не поддавалась властным интонациям и слепой вере. Геллан видел по сердито сверкнувшим глазам: готова спорить и возражать. – Верь мне! Они в безопасности. Ведьмы не такие уж и беззащитные существа. А Мила всегда способна найти собственного брата, свою кровь, в любой толпе даже с завязанными глазами.

Они заскочили за угол, прислонились спинами к палатке, где розовощёкая медана торговала сладкими пирожками. Геллан бережно натянул капюшон Даре на голову поглубже, чтобы скрыть лицо. Выдохнул, прикрыл глаза и навёл на себя морок. Возможно, не поможет, но всё же.

Он видел, как замерла девчонка и заворожено протянула руку, словно желая прикоснуться к его лицу. Геллан отвернулся и сделал шаг в сторону.

– Не надо, – попросил глухо, натягивая капюшон и на себя. – Это… не так легко, как кажется. А мне нужно удержать морок как можно дольше. Прежде всего, будут искать мужчину с обезображенным лицом. Достаточно весомая примета.

– Ты глупый, – Дара улыбнулась грустно, словно жалея. – Ты весь – одна сплошная примета. Я не видела здесь ни одного золотоволосого мужчину. Да и женщин тоже не встречала.

Он кивнул, соглашаясь.

– А так? – откинул капюшон и склонил перед Небесной голову. Тёмно-каштановые волосы с рыжиной упали на глаза.

– Так лучше, – согласилась Дара и, не удержавшись, хихикнула: – Только теперь ты похож на Ренна.

Геллан удержался, чтобы не поморщиться.

– Пойдём. От толпы можно скрыться только в толпе.

– Может, пора возвращаться? – робко возразила Дара

– И не услышать великих бардов и менестрелей? От праздника Зимы надо брать всё, раз уж попали.

Наверное, к ней нужно было прислушаться, но хотелось хоть немного продлить очарование сегодняшней ночи. Завтра продолжится долгий путь, трудный и выматывающий. Неизвестно, что ждёт впереди, поэтому ему хотелось, чтобы Дара запомнила и вспоминала. Танцы. Рука в руке. Разноцветные фонарики. Огненный столб над головой.

Хорошо, что она ни о чём не спрашивает. Геллан не знал, смог бы ответить на её вопросы прямо, без уклончивости. Для него и так всё очевидно. Давно. А она вряд ли готова услышать правду, которая может напугать или подтолкнуть к неправильным решениям.

Людское море вынесло их к сцене, грубо сколоченной из широких досок. Такие помосты создавали специально для праздников, а потом разбирали на дрова. Запахи в воздухе смешались, но он всё равно ловил дух свежеструганного дерева – смоляной и немного тёрпкий.

Люди волновались и переговаривались, активно жестикулировали и смеялись, разогретые празднеством и нектаром. Геллан придержал Дару за рукав: лучше не заходить глубоко. Когда начнётся представление, потом будет сложно выбраться из живых тисков.

Видно было: все чего-то ждали. На сцену выходили менестрели, похожие на диковинных птиц: яркие одежды, огромные береты и обязательно – инструмент в руках. Пели на разные голоса баллады – старинные и не очень.

Певцов встречали благосклонно, подбадривали криками, подпевали знакомые песни, но Геллан чувствовал напряжение, волнение и разочарованный гул при каждом новом выходе.

– Видимо, мы ничего не пропустили, – сказал он Даре. – Знаменитость ещё не появлялась.

– Интересно, что за птица и почему её так ждут? – в девчонке всегда готов поднять голову дух исследователя и первооткрывателя.

– Как?! Вы не знаете? – живо обернулись две хорошенькие ведьмочки.

– О! Это стоит того, чтобы увидеть!

– О! Это стоит того, чтобы дождаться и услышать! – закатывали они глаза и, перебивая друг друга, захлёбывались словами:

– Бергард надолго запомнит этот праздник Зимы!

– Слышали? Часть пророчества уже сбылась!

– Живородящий столп зажёгся спустя двести три года!

– Поцелованный солнцем и сошедшая с неба появились!

– Пророчество? – у Дары заострился носик от любопытства, и Геллан поспешил увести разговор в другую сторону.

– Так что же за знаменитость нынче пожаловала на праздник?

На них уже оборачивались. Видимо, они тут единственные не знали, кого так нетерпеливо ожидала толпа. Лендра с ядовито-салатными волосами всплеснула руками и как для душевнобольных пояснила:

– Прекраснейший голос Зеосса! Сребловолосая Нотта будет петь сегодня!

Дара хотела ещё что-то спросить, но толпу качнуло, как корабль в море. Ропот рябью пронёсся по людским волнам. Впереди стоящие закричали.

– Нотта! Нотта! – скандировала публика, отбивая ладони в экстазе.

Геллан хотел было одёрнуть Дару, уберечь от напора, но их завертел вихрь возбуждённых тел и протолкнул в середину, в самую гущу. Ему только и оставалось держать девчонку за руку, чтобы не потерять.

А на сцене появилось неземное создание – дева в серебристом балахоне, расшитом разноцветными каменьями. Длинные волосы двумя широкими прядями обрамляли выразительное лицо и спускались до талии, отливая металлическим блеском.

На миг стало тихо.

– У неё и впрямь волосы как из серебра, – чётко произнесла Дара, но голос её потонул в крике сотен глоток. Толпа бесновалась, впадая в экстаз. Качалась из стороны в сторону, дыша в унисон, живя единым порывом.

А затем дева тронула струны китарры – и мир провалился.

Везде чужой

Лимм

Лимм шёл к Верхолётному замку не спеша, пешком. Кривил губы, представляя, как обрадуется ему чернь. Но Верхолётный – его дом, пусть он никогда не жил в нём. Да и надо было где-то остановиться на время. Рассиживаться Лимм не собирался: слишком много дел, и везде не мешает твёрдая рука, чтобы руководить, строить планы и осуществлять взлелеянное.

Верхолётную Долину обошёл стороной. Нет желания пока туда соваться, слушать меданий рёв. Возможно, они вообще ему не понадобятся – жалкие людишки с низменными интересами и желаниями. Грязь, которую можно очистить без сожаления, когда придёт время. А пока пусть живут и радуются, что ему не до них.

Лимм без страха вступил на Небесный путь. Невидимая дорога для него не помеха: он видел её. Тайное для многих открыто драконам, настоящим владельцам этих мест.

Сколько времени прошло, сколько бурь отбушевало. Он не любил горы. Возможно, потому что родился не здесь и не мог проникнуться духом этих мест. Слишком мрачно и сурово вокруг. Не хватало размаха, как на его взгляд, но с этим придётся смириться пока что. Размах ждал впереди, ради этого можно немного потерпеть неудобства.

Древняя мейхоновая стена не открылась перед ним. Стояла корявым уродищем и молчала. Лимм не обиделся. У мейхона – своя память. Нужно освежить, чтобы снискать доверие.

Он полоснул ножом по запястью и приложил руку к стене. Мейхон молчал, не спешил, считывая информацию. Открыл проход, словно нехотя, через силу, признавая кровь, но как бы сомневаясь в правильности решения.

Будь он помоложе, подумал бы, что у мейхона есть мозги. Но у горной породы нет и не может быть ума.

Кровь потекла щекотной струйкой по ладони. Немного переборщил с надрезом. Лимм поморщился, но останавливать не стал: предстояло ещё открыть дверь замка.

Замок думал дольше. Не спешил впускать хозяина внутрь. Хорошо что Лимм умеет ждать. Розовое марево щупало его, как придирчивый купец – кусок ткани. Пусть. Осталось совсем немного потерпеть.

Даже камни знают хозяина. Это признание распирало его изнутри. Придавало сил и веры в собственное могущество и непоколебимость.

Не то, чтобы он беспокоился – нет. Демонстрация силы крови отлично прошла проверку на непокорном драко. Он рисковал, как никогда. Рисковал умереть или остаться калекой, как Геллан. Если не хуже. Но лучше попробовать и выиграть, чем всю жизнь сидеть на задворках чьей-то жизни и быть всего лишь сумасшедшим гением, не смеющем выйти из тени.

Лимм и так ждал слишком долго. Теперь только вперёд.

Естественно, его не ждали. Он смотрел в круглые глаза прислуги, что собралась как по команде, стоило только кому-то одному увидеть чужака.

– Леррана больше нет, – сказал жёстко. – Я теперь ваш новый властитель. Настоящий и полноправный динн замка и Верхолётной долины. Лиммуарий из рода Северных драконов. Я здесь по праву крови, – заявил он тем, кто собрался возле порога замка.

Скомканная толпа – жалкая и какая-то потерянная. Лимм рассматривал их с брезгливостью, но без зла. Низшие расы – мохнатки и деревуны, подчистую проигравшие людям. Он никогда не считал их древними или первыми. Тот, кто проиграл, не имеет права прикрываться первородством. Утратили, не сумев удержать. Достойны презрения. Стоят молча, не смеют перечить.

– Мне всё равно, кто из вас останется, а кто уйдёт. Не нуждаюсь в комфорте, особом отношении. Я здесь дома. Кому что не нравится – на выход.

Лимм развернулся и вошёл в замок, не заботясь, что будет дальше. Был уверен: часть людей и нелюдей останутся и будут служить. Им деваться некуда.

Он обошёл владения, подёргал закрытые двери, ухмыльнулся. Пусть остаются маленькие тайны бывших владельцев. При желании можно сломить любое сопротивление. Но сейчас он не хотел тратить на это силы.

Вечером, когда подали ужин, он мысленно аплодировал себе: как и предполагалось, большая часть слуг никуда не ушли. А может, остались все. Он не считал их, не знакомился. Просто принял факт их существования рядом с собой.

Под себя выбрал комнату – просторную, но небольшую, пустую, без следов пребывания других людей. Сосредоточившись, послал чёткие образы мейхону. Ему нужен прочный стол, удобное кресло, широкая кровать и кое-что по мелочам. Родные стены не подвели: сделали всё, о чём просил.

Мейхону можно верить больше, чем людям. Исполнительный, молчаливый, хорошо знающий своё дело, беспрекословный. Даром, что всего лишь строительный материал. Зато послушания в нём – на зависть и в назидание всем.

Пугливая бесцветная девица из мохнаток споро застелила новым бельём кровать, принесла фрукты на блюде, поинтересовалась, не нужно ли что ещё. Не нужно. Отослал прочь. Снова брезгливо морщился, видя, как дрожит мелкий грызун, что сидел в её душе.

Он дождался, пока закроется дверь. Подошёл и наложил печать. Теперь никто не войдёт сюда без его разрешения. Но вряд ли найдётся сейчас безумец, что захочет его потревожить.

Ночью замок попытался вытолкнуть его. Это неприятно кольнуло. Смешно: старые стены, колыбель северных драконов, пришлось усмирять кровью. После первых капель, что упали из разрезанного запястья, замок угомонился, притих. Съел свою дань, но Лимму не понравилась ни его тишина, ни наступившая покорность.

– Запомни! Зверь здесь – я! – крикнул он, невидящим взглядом уставившись в мейхоновую стену.

Замок не возражал. Замок молчал, но в этой тишине чудилось затаившееся дыхание хищника, что старательно выжидает, когда его жертва расслабится или оступится.

Лимм решил понаблюдать и повременить. Если эта воздушная гробница снова потребует крови, придётся покинуть родовое гнездо. Видимо, со временем бездушные стены научились пакостничать. Не хватило им твёрдой руки.

Интересно: они и Геллана так изводили? Хотя нет, перекинулись на добычу послабее – сожрали девчонку. Не удивительно: она из рода захватчиков, в то время как Геллан – потомок дракона.

Жаль, что его мальчик, его родная кровь, не так силён, как хотелось. Не от кого было ему заиметь стержень. Не нашлось настоящего, умного, проницательного наставника. Но что теперь скорбеть об этом? Обирайна тасует карты по собственной прихоти и не отчитывается ни перед кем.

Он снова лёг и спал без сновидений, а проснулся от того, что носом пошла кровь.

– Не может быть, – пробормотал, марая ладонь в красное. – Этого никак не может быть!

Он прикладывал ладони к стенам и шипел сквозь зубы:

– Я твой хозяин! Я твой владыка! Ты обязан покориться своей крови!

Стены обманчиво молчали, но по дрожи он понимал: замок его впустил, но не принял. Упорство грозит превратиться в проклятье, как сталось с Лерраном.

В голове никак не хотели соединяться несовместимые вещи: проклятье не может быть наложено на собственную кровь! Геллан тому пример! Его стены не тронули, в отличие от младшей сестрёнки, рождённой от чужой ведьмы и простого смертного.

Лимм понимал: он может упорствовать, как угодно бороться, но ничего не изменится: замку не понравилась его кровь, поэтому он наложит проклятье и вышвырнет вон, дай ему только волю.

Лимм шипел и злился, бесновался, размахивая руками и выплёвывая проклятия, но знал, что придётся менять планы. Шараканова древняя магия, взбесившаяся, видимо, от скуки или давшая трещину от прошедших столетий, не хотела его признавать.

Надо не упорствовать, подобно твердолобому Леррану, отступить. Но ему нужно остаться в этих местах, чтобы завершить начатое. Что ж, сложные задачки от Обирайны только разогревают азарт и аппетит. Лимм не собирался сдаваться только потому, что старая развалина щёлкнула его по носу.

Он спокойно поужинал в зале с камином и ушёл под покровом ночи, не отчитываясь перед прислугой. Чувствовал, как невидимые взгляды впиваются в спину, но только нехорошо улыбался, давая себе слово сравнять родовой замок с землёй, как только дойдёт до него черёд. А такой миг настанет обязательно.

Лимм выбрался на берег озера с белым песком, отыскал солнечные камни – много солнечных камней и присел рядом с богатством, способном довести до безумства слишком жадных.

Его не интересовали деньги. У Лимма были другие цели.

Он услышал придушенное шипение и прикрыл глаза.

– Пришёл на меня полюбоваться? – левый уголок губ дрогнул. То ли улыбка, то ли оскал.

– Ты мерзко выглядишь, дракон со сломанными крыльями.

Лимм приоткрыл один глаз, чтобы посмотреть, кто посмел нарушить его уединение. Муйба. Спокойная, как твердь. Крупная, дородная, с красивыми кистями и пальцами. С лицом слишком гладким – ни одной эмоции. Глаза – чересчур внимательные и неподвижные.

– Уйди прочь, муйба. Не настроен я разговаривать по душам. Пришибу ещё ненароком со злости.

Не шелохнулась. Всё тот же изучающий, выворачивающий нутро взгляд. Вряд ли что откопает внутри – он слишком стар и давно умеет постоять за себя, скрывая мысли и чувства.

– Я не страшусь смерти, дряхлый дракон. Была уже на грани и почти за гранью. Этим меня не напугать.

Шипение приблизилось. Кажется, драко снова готов рискнуть и атаковать. Всё не так в шаракановой Долине.

– Хватит шипеть, – прикрикнул он на невидимого дракоящера, – если хочешь, можешь поплеваться солнечными камнями в сторону. Меня не пронять твоим недовольством и ненавистью. По закону крови ты должен оберегать меня, а не скалить зубы из-за угла!

– У него совсем другое предназначение, и если ты настоящий дракон, то должен был знать об этом, – тихо сказала муйба.

Лимм прищурился и внимательно окинул стоящую ведьму долгим взглядом.

– А ты, значит, знаешь, в чём тайна драко, убивающего дыханием? Для чего он здесь и почему не слушает голос крови?

– Я много чего знаю. Тебе надо уходить, Лиммуарий. Найти покой в душе. Слишком много ошибок и прегрешений. Зачем тебе это? Ведь есть для чего жить и радоваться.

Он прикрыл глаза. Сладкоголосая ведьма, пытающаяся петь о вечном, об истинном предназначении. Назад пути нет. Да и жить, собственно, для чего? У него осталась только жажда. Одинокие драконы вроде него не имеют привязанностей и любят только самих себя.

– Скажи: что с вами не так, с муйбами? Низшие, слабые, вечно вам достаются тычки от более сильных. А как посмотришь внимательнее – нет, не так-то вы просты. Что-то есть в вас червивое, как в плоде, что на вид красив и прост, а внутри – гниль прорастает. Я помню те времена, когда женщины были просто бабами. Никакими не ведьмами. Поэтому меня не уколыхать словами и давлением, не оплести совестью. У меня её нет, муйба. Не жди, что я проникнусь и изменюсь.

Она складывает руки на груди и смотрит с жалостью. Явной и открытой, отчего внутри рождается неконтролируемая злость. Лимм даёт ей прорваться.

Вскакивает резко, одним движением, но ударить не успевает: из-за большого валуна, мелькнув, появляется дракоящер, что закрывает собой женщину.

Длинная шея изгибается.

Из пасти вырывается клекот, а следом – струя острых, нестерпимо блестящих камней.

Келлабума

Лимм не смог бы её ударить, даже если бы очень захотел, но Дирмарр, верный себе, попытался защитить, как смог.

Дыхание смерти – так нарекли его способность. Убивающий дыханием – так называли дракоящера.

Келлабума видела последствия. Собственными руками извлекала из тела Геллана солнечные камни. А теперь впервые смотрела, как вырывается из пасти смертоносный град.

Не содрогнулась, зная, как будет выглядеть чужак, пытающийся доказать, что он здесь хозяин. Но ничего не случилось. Взмах руки – и солнечные камни рассыпаются в стороны, падают вниз, не достигнув цели.

Лимм смотрит Дирмарру в глаза – холодно, почти бездушно. Презрительная усмешка расплывается на губах.

– Не умеешь – не берись, – бросает он дракоящеру. Тот мотает головой и пытается кинуться вперёд, но останавливается, наткнувшись на невидимую преграду.

– Не надо, Дир, – просит Келлабума. – Пока ничего не изменить. Не трать силы, они нужны тебе для другого.

Драко пятится, но продолжает шипеть и возмущаться. Лимм, хоть и потомок дракона, не слышит Дирмарра. Может, это и к лучшему: чем меньше связь, тем прочнее барьеры.

– Однажды ты поплатишься, Лимм. Твоя ненависть и цели приведут к тому, что тебя убьёт самое дорогое, что может быть у человека. Жаль, ты поймёшь это слишком поздно. Жаль, что тебе дано поколебать равновесие, но познать истину – вряд ли.

Лимм не тот, кого можно запугать.

– Оставь при себе свои предсказания, муйба. Я не то, чтобы не верю в Обирайну, но вряд ли ты её посланница или та, кто может поворачивать события.

Он не понял. Бесполезный разговор, но она всё же пытается оставить след сомнения в его чёрной душе:

– Зачем мне поворачивать события, бескрылый дракон? Достаточно видеть их

– Ты забываешь, – Лимм хохочет довольно, наслаждаясь каждым мигом маленького триумфа. – Ни одно предсказание не несёт в себе стабильности. Маленький штришок – и повозка катится по другому пути.

– Хочешь обмануть Обирайну? – тонко улыбается Келлабума.

– Нет. Зачем? Хочу свернуть там, где надо, чтобы запустить другое колесо, иной виток.

– Мне тебя жаль.

– Ты повторяешься!

– Только потому, что жаль.

– Ты жалела Леррана, – зелёные глаза под тяжёлыми веками залезают слишком глубоко и ворочают воспоминания. – И где он теперь? Нет больше Леррана!

Келлабума ничего не говорит в ответ. Медленно качает головой, прячет улыбку и уходит.

Он мог бы убить её одним движением руки. Но в спину да ещё женщину – не настолько Лимм пал в своём высокомерном желании утвердиться. Пусть уносит ноги. Он вычеркнет глупую муйбу из памяти как незначительный эпизод – ничего не значащий и пустой.

Келлабума удаляется, расплетая клубок его мыслей и желаний. Некому остановить Лимма сейчас. Нет человека, который бы сделал это. Да уже и поздно: линии сплелись, цели обозначены, события случатся. Впереди – кровь и боль. Как тяжело шагать по осколкам Обирайны. Как трудно жить, зная, что будет впереди.

Противостояние

Лимм

Решение созрело спонтанно. Незачем тянуть и выдумывать отговорки. Давно пора действовать. Шараканов замок немного выбил из него дух. О выходке драко и ненормальной муйбы Лимм не думал.

Он ценил свою особенность: быть гибким в нужных местах. Не брать близко к сердцу ни одно мнение. Наговорить можно кучу пустых слов, собрать их до небес. Есть два выхода: либо сжечь всё подчистую и не оборачиваться, либо страдать, перебирая каждый звук и думая, что он мог бы значить.

Лимм никогда не перебирал. Он сжигал за собой и другими ненужный хлам. И тогда приходили решения – простые и ясные.

В этот раз случилось то самое озарение. Он уходил с берега озера широкими шагами, уже зная, что будет делать дальше.

Может, и к лучшему, что Верхолётный замок его не принял. Лерранов стоит пустой, скучает. Властитель в Облачное Ущелье уже не вернётся. Там находится его детище, так что всё сложилось, как надо.

Он отправился в Верхолётную Долину, и пока шёл, придумал, что говорить. Им понравится. Меданы и их мужики будут рады избавиться от очередного властителя – чужого и непонятного.

Они напоминали детей – наивных и любопытных. Его увидели издалека, сразу поняли, откуда Лимм шёл, слух кинулся по поселению молнией. И пока одинокий путник дошёл до площади, его уже ждали.

Меданы стояли сурово, зыркали из-подо лбов. Рядом крутились сорокоши, орали дурными голосами, шипели и показывали острые клыки. Мужики, обвешанные с ног до головы камнями, держали руки на мечах.

Лимм скривился, как от кислого. М-да, стоило одному дураку припугнуть, как немного поубавилось в толпе радости и благодушия.

– Леррана больше нет, – сказал прямо, не заботясь о такте – не перед кем танцевать и юлить. – Я мог бы заявить, что перед вами новый властитель, но не буду этого делать. Вы поможете мне, и я уйду, чтобы больше не смущать ваши души и не тревожить ваши дома. Живите, как сможете. У вас есть всё, чтобы быть счастливыми.

Он почти не лукавил. Совсем не обязательно рассказывать, что счастье – величина нестойкая и недолгая. Пусть живут спокойно то время, что им отпущено.

– Чего ты хочешь, чужак? – напрямую спросил огромный мужик. Судя по кулакам и обожженным рукам – местный угар. Когда перестают верховодить бабы, стоит задуматься и напрячься. Зауважать, наверное, тех, кто смеет нарушать заведённый порядок. Но для Лимма Верхолётная Долина и её жители – почти кучка пепла.

– Мне нужны лошади и повозки. Хочу забрать кое-что, принадлежащее мне.

– Всего лишь? – съехидничала бойкая медана, не утерпела, не удержала свой язык и норов.

– Да. Выгодный обмен. Мне лошади и повозки, вам – свобода от очередного властителя.

Толпа переглядывалась и мысленно шушукалась. Лимм стоял спокойно и ждал. Уверен был: скоро всё разрешится в его пользу.

– Бери, что тебе надо, и проваливай, – резко махнул рукой угар. Лимм пошёл за ним, чувствуя, как движется вслед любопытная толпа.

Выбирал самых крепких тягловых коней, не церемонился. Брал крытые повозки, прикидывая, хватит или нет. Впрочем, всегда можно вернуться. Ни один трусливый гайдан не сунет нос к Кристальному озеру. Можно не беспокоиться.

Шестёрка мощных тягачей и три повозки. Править придётся самому, поэтому больше и не нужно.

Он справился. Руки помнили многое. Ни разу не запнулся, не усомнился под тяжёлыми взглядами жителей Верхолётной.

Повозки прикрепил одну за другой и, когда уверился в прочной сцепке, стегнул первую двойку лошадей.

– Не появляйся больше! – гудел угар. – Ноги переломаем, не посмотрим, что ты очередной якобы властитель!

Лимм не обернулся, но сделал зарубочку. «Ты умрёшь первым», – тянул про себя нараспев слова. Месть, даже крохотная, всегда сладка, как глоток воды в знойный день.

Через версту отвёл толпе глаза. Скалился, представляя, как трут очи меданы и их мужичьё. Пусть подумают о его силе. А лучше пусть не беспокоятся: чем они беззаботнее, тем ярче будет победа.

Он прибыл на пустынный берег. Пришлось немного повозиться, чтобы кони захотели спуститься. Упрямые зеосские твари. Но немного «лошадиного слова», натянутые на глаза уши – и пошли за ним покорно. Точно так ведут лошадей на смерть, а ему всего-то нужно, чтобы постояли смирно да дотянули повозки до Облачного Ущелья.

Солнечных камней на берегу много. Лимм собирал их и грузил в повозки. Не таскал руками, не гнул спину. Для этого ему дан мощный дар. Крутил руками, поднимал вверх блестящие воронки, любовался радугой на гранях и швырял небрежно каменья на возы.

Остановился, когда понял, что больше лошади вряд ли потянут. Теперь важно доехать, а остальное – потом. Того, что он набрал здесь, вполне хватит, чтобы завоевать если не весь Зеосс, то большую его часть.

* * *

Облачное Ущелье встретило его тишиной – затаившейся и тягостной, словно в доме тяжелобольного, где ждут не дождутся, когда дорогой родственник испустит наконец дух.

Лимм настороженно прислушивался и не мог разгадать гнетущей тиши. В Леррановом замке тенями скользила прислуга. Он чувствовал её полуобморочный испуг.

Кое-кто знал его как гостя, а большинство и не догадывалось о существовании Лимма, что провёл много месяцев в подземелье. Здесь не принято было расспрашивать и любопытствовать. Лерран вышколил слуг и тщательно подобрал молчунов и тех, кто не стремился лишний раз поднимать глаза на властителя.

– Леррана больше нет, – заявил он и здесь, собрав немногочисленную прислугу замка. Под его немигающим тяжёлым взглядом никто не дёрнулся, не выказал удивления или растерянности. Известие восприняли довольно равнодушно, как будто людям абсолютно всё равно, кто их властитель.

Если в Верхолётном Лимм мог бы понять подобную реакцию, то здесь, в месте, где Лерран властвовал безраздельно и долго, покорность и безразличие показались ему неестественными.

– Вопросы? – спросил он, внутренне напрягаясь и подбираясь. Женщины стояли, не поднимая глаз.

– Мы… догадывались, динн, – осмелилась подать голос самая старшая, всё так же полируя взглядом каменную кладку под ногами.

– Подними глаза, – приказал Лимм, чувствуя, как начинает клокотать в горле то ли рык, то ли ярость.

Старуха посмотрела на него без страха. Слишком ясно и спокойно. Некрасивая и древняя, исполосованная морщинами, пухлая, как мешок с овощами, с натруженными, покрученными болезнью пальцами, отчего руки казались двумя неловко прилаженными к телу брёвнами, она стояла, немного запрокинув голову. В глазах – ни насмешки, ни вызова.

– Я его кормилица, – пояснила ведьма. – Такая связь не проходит бесследно.

– Кормилица? – хмыкнул недоверчиво, оглядывая пристально расплывшуюся фигуру, демонстративно спотыкаясь на морщинах. Ведьма слишком стара, чтобы кормить грудью таких щенков, как Лерран.

Тонкая улыбка скользит на женских губах. В глазах – древняя мудрость и лёгкий привкус сожаления. Она жалеет его, Лимма, а он чувствует и почему-то хочется взбеситься, вбить жалость кулаком, чтобы не смела появляться. Но старый дракон стоит неподвижно, ожидая пояснений.

– Я отдала ему всё, – старуха выдохнула слова страстно, как молитву старбогу. – Ты знаешь, как это бывает. Некоторые из нас хранят красоту долго, пока не приходит момент: отдать или остаться молодой, но пожертвовать кем-то очень близким. Я потеряла собственного ребёнка и заменила мать Леррану, а когда он оказался на грани, отдала молодость и красоту, чтобы спасти. И сделала бы это ещё раз, если бы смогла. Поэтому твои слова не новость. Никто здесь не скажет тебе ни слова, странный пришелец, долго прикидывавшийся слабым. Поступай, как хочешь, только… помни: у любой силы есть обратная сторона.

Лимм расхохотался. Его голос гулко прошёлся по пустынному пространству замка, завис где-то очень высоко.

– Не тебе пугать, муйба! Да меня и не напугаешь – ты же можешь увидеть, хоть и износилась, как истёртая в пути обувь.

– Я давно не муйба, дракон, – она действительно была сильнее, чем показалась сначала. – Мы не те, кто тебя остановит. Только кровь способна убить. Кровь сильнее тебя, но ты слишком стар и недальновиден, чтобы понять это.

Старуха сделала знак рукой, и слуги растворились, исчезли, растёкшись ручейками в огромном замке. Остались только он и она.

– Ты можешь меня уничтожить, – сказала слова тихо, но без страха. – Просто так, от злости. Я не боюсь уйти на небо. Здесь почти не осталось ничего, что держит такую рухлядь, как я.

Лимм прикрыл тяжёлые веки и ухмыльнулся.

– Ну зачем же? Живи, пока не придёт твоё время. Я не боюсь никого из вас. Никто не сможет ударить в спину – я слишком для этого осторожен и силён. Да и не задержусь я здесь надолго. Может, ты удивишься, но мир не заканчивается в Облачном Ущелье. Мне везде будет слишком тесно.

Муйба пожала плечами, хотела что-то сказать, но передумала. Опустила глаза вниз, а голову – в полупоклоне, и ушла. Он смотрел, как она шаркает опухшими ногами, как тяжело даётся ей каждый шаг и думал: сколько бы силы им ни намеряли, они всё равно слабые, эти бабы.

Зря драконы дали им шанс верховодить. Рано или поздно каждая из них становится немощью, что склоняет голову перед особью мужского пола. Времена бабьего засилья заканчиваются. Лимм будет тем, кто заставит переписать историю заново.

* * *

Лимм лежал в дальней пустынной комнате, где не было ничего, кроме стен и потолков. Лежал, раскинув в стороны руки и ноги, в тщательно прорисованном знаке гармонии: круг, волнистая линия, остроконечные пики двенадцатиконечной звезды, ещё один круг.

Он сделал слишком много, поэтому заслужил отдых. Лимм создал не просто механизм, способный разить на расстоянии. Он отладил целую систему, что опутала Заонг его дальновидным умом и хитростью.

Он подёргал за все нити, провёл несколько важных переговоров, убедился, что всё под контролем и движется в нужную ему сторону.

Перепроверил, покомандовал, где надо – припугнул, нажал, скорректировал.

Его грандиозная задумка приготовилась и ждала, когда Хозяин пошевелит пальцем. Пока что Лимм решил расслабиться и ещё раз продумать, прокрутить в мозгах, сверить.

Тёмное облако клубилось под потолком. Скоро придёт ночь, и тогда можно будет сделать ещё один шаг.

Лимм улыбался, прислушиваясь, как поют от возбуждения мышцы. В голове – лёгкой и незамутнённой – текли жидким золотом мысли.

О, да. Он гениален, как старбог. Он настолько же силён. Он долго ждал и дождался. Победа достаётся только тем, кто умеет терпеливо ждать. Годы, столетия – песок, что осыпается с тихим шорохом, сметая старое и зарождая новое. Его новь ждала за поворотом. Оставалось только повернуть.