Вы мои!

Плен – это ограничение свободы.

Плен – это угнетение.

Плен – это стресс и постоянная внутренняя борьба с самой собой.

Плен – это зыбучий песок, засасывающий и ломающий.

Плен – это перерождение.

Плен – это время, которое тянется резиной, но позволяет заглянуть внутрь себя и изменить угол зрения на многие привычные вещи, но, главное, на людей, находящихся поблизости. Кого-то отдалив и обесценив, а кого-то втянув в ближний круг.

Я пробыла в неволе пять дней.

Пять самых длинных, почти бесконечных, в моей жизни дней.

Пять самых страшных суток, за которые успела многое передумать и многое испытать, включая телесную боль.

Раньше меня никогда не били и не связывали. Теперь же в моей копилке истязаний имеются и содранные веревками до мяса запястья, за которые похитители подвешивали на крюк, и исполосованная ремнем спина, ощущаемая одной сплошной гематомой, пульсирующей красными вспышками бесконечной боли. Так, будто там, сзади, нет ни одного сантиметра здорового тела. Только рана. Одна сплошная полыхающая огнем рана.

А еще слабость от обезвоживания и голода, и, как вишенка на торте, жуткая простуда, вгоняющая в беспамятство и не отпускающая, сколько не пытаюсь ее побороть.

За пять дней я десятки раз мысленно попросила прощения и простилась с обожаемой бабулей – единственным родным человеком на всем белом свете. Поплакала над неудавшейся судьбой, ведь мне так и не довелось стать для кого-то любимой и единственной; не посчастливилось создать семью и родить детишек. И ни единожды заверила свою подругу по несчастью – Ирину Митину – что нисколько не виню ее в собственном похищении.

Да, я изначально была в курсе, что являюсь не целью бандитов, а всего лишь попутным грузом.

Нелепое стечение обстоятельств – оказалась не в том месте не в то время. И а-ух!

Меня схватили за компанию с Ириной, бывшей коллегой, с которой мы вместе работали в юридической конторе. Именно она являлась заказом арабского шейха, сошедшего с ума от славянской красавицы и умницы.

А я – той, чьи мучения должны были сломить сопротивление Митиной, вынудить ее согласиться покинуть родину и без вести пропасть на бескрайних пустынных просторах одной из восточных стран.

Я никогда не была белой и пушистой. Адвокатам такое не под силу. Знание законов нам нужно не только чтобы понимать, как их не нарушать, и вкладывать эти знания в головы других, но особенно, как уметь лавировать, их огибая, и попутно вытаскивать за уши клиентов, на чьи шеи нацелен разящий меч Фемиды.

Я никогда не страдала всепрощением. Подставлять правую щеку, если тебя ударили по левой… этот бред точно мной не культивировался. Единственное, на что я могла согласиться, это подставить правую щеку для отвода глаз, и пока обидчик бы замахивался, смачно зарядить ему промеж ног, чтобы искры из глаз полетели.

С Митиной ситуация была пограничной. Я могла как обвинить ее во всех смертных грехах, так и простить.

Уверена, она стойко ждала худшего: моей ненависти, моих криков и обвинений, что не предупредила об опасности, что потащила за собой хвостом в ад, что заставила испытывать боль и муки… и, говоря честно, я вполне могла такое выдать…

Как бы мы не любили других, себя любим больше…

Но все познается в моменте.

Те секунды моего истязания, когда мы смотрели с ней друг другу в глаза, практически ничего не замечая из-за слез, растянулись не просто в минуты, часы, они стали вечностью. Нашей с ней вечностью на двоих. Когда вред причиняли мне, нанося один за другим удары по беззащитной спине, а боль разделялась нами с подругой на двоих. И тишину здания рвал крик не только мой, но и Ирины. И неизвестно, чей звучал громче и пронзительней.

Боль может как разъединять, так и спаивать крепче любых уз. Теперь я знаю это точно.

Раньше у меня была лишь бабушка, теперь же в ближнем круге появилась названная сестра. Та, которая в горящую избу войдет, коня на скаку остановит и собственному горячо любимому брату голову от туловища отвинтит, если он вздумает меня обидеть.

А он вздумает. Специально или нет – другой вопрос.

Просто жизнь в очередной раз сыграет в свою собственную игру, где все мы будем обычными пешками.

Но об этом я узнаю уже позже, когда приду в себя в больнице и пойму, что плен остался позади, мы с Ириной спасены, а впереди… впереди ждет целая жизнь.

Яркая, насыщенная эмоциями и офигенная!

ОЛЬГА

– Ольга, рада, что вы очнулись. Меня Рита зовут, я – ваша медсестра, – дружелюбно информирует девушка примерно моих лет в розовом брючном костюме.

Старательно моргаю, чтобы избавиться от мутной пелены, застилающей глаза, и кривлюсь, пытаясь сделать глотательное движение.

Выходит с трудом.

Горло сухое. Внутри скребет. Язык распух. Не мог же он вырасти, пока я была в отключке? А слюна настолько вязкая, что хоть шарики катай.

Жаль, затея с шариками остается всего лишь затеей. Упадок сил накладывает вето на любые маломальские движения. Даже языком.

Да что там язык, простые вдохи-выдохи и те с трудом даются. Тем более, лежа на животе, когда грудная клетка сдавлена.

Но на данном этапе находиться в кровати иначе невозможно. Либо так, либо на боку.

Последнее, конечно, предпочтительней, но очнулась я именно в положении черепашки. Черепашки, у которой сверху вместо панциря – одна сплошная рана.

Или не одна. И не сплошная. А несколько, но все противно болючие. И это притом, что явно действует обезболивающее.

Господи, и что у меня там?

Сама я наспинной живописи, оставленной моими истязателями, пока не видела. Толком тоже еще ничего знаю, но чувство неприятное: словно я существую отдельно, и эта часть меня – тоже отдельно.

Подгребаю руки поближе к телу, опираюсь на предплечья, напрягаюсь, чтобы хоть немного сместиться вбок, – хочу вдохнуть нормально – и тут же шиплю сквозь плотно стиснутые зубы – ощущение, будто, растягиваясь, кожа на спине лопается.

Мамочки!

Слезы из глаз брызгают.

Хотя откуда бы им взяться, если в организме с жидкостью напряженка, а во рту настоящая пустыня Гоби?

– Оля-Оля, не торопитесь, – подскакивает ко мне медсестра.

Но слава богам, не возвращает в исходное положение, тыча мордой в пол, точнее, лицом в подушку, а помогает довершить маневр и, будто фокусник в цирке, откуда-то извлекает огромную, продолговатую, длиной с человеческий рост подушку для беременных и подсовывает мне под живот.

– Уф!

Состояние – полный ахтунг. Самочувствие аналогичное. А я умудряюсь прыснуть, забыв про желание пореветь и пожалеть себя несчастную.

Ну вот откуда такую прелесть выкопали? Да еще так вовремя. Мы ж в обычной клинике находимся, а не в частном роддоме.

Или я чего-то не знаю? Впрочем, это не столь важно. Главное, я не в той камере, которая и в забытьи преследовала, не оставляя в покое.

– Как вы себя чувствуете, Ольга? – Рита, как детектор лжи, моментально улавливает изменение в эмоциональном фоне и включает сканирование.

Наклоняется ниже, трогает лоб, щупает пульс, убирает растрепавшиеся и упавшие на лицо волосы, поправляет одеяло.

– Как дождевой червяк я себя чувствую, которого не пожалел человеческий ботинок и превратил в лепешку, – сиплю на пределе возможностей. – А после солнышко поглумилось, засушив.

Девушка хмыканьем оценивает юмор.

– Воды дать? – предлагает.

С трудом сглатываю. Было бы неплохо, но…

– Лучше яду.

И ведь нисколько не вру. Состояние отвратительнейшее. А я больше всего ненавижу беспомощность.

Быть слабой – слишком большая роскошь в нашем суровом мире. И доступна она не всем. Лишь тем, у кого есть рядом крепкое плечо, готовое подставиться в сложный момент. У одиночек же подобный бонус отсутствует.

Я из последних.

– Ой, да что вы такое говорите?! – взмахивает руками Рита. – Какой яд, Оленька? Мы с вами пограничный рубеж миновали, теперь с каждым днем будет легче…

Она еще что-то произносит, не особо слушаю. Зато как завороженная дудочкой змея, смотрю на ее косу. Настоящую такую косищу, толстую, светло-русую, раскачивающуюся у меня перед носом.

Давно таких не видела. Красивая. Почти до пояса. А у меня волосы очень темные, чуть ниже плеч. Ничего интересно.

– Вот, пейте, – прорываясь через белый шум, доносится по-прежнему доброжелательный голос медсестры, а в губы настойчиво тычется трубочка. – Это морс, правда, очень сильно разбавленный. Вам сейчас такой полезен. И вообще много пить надо. Температура и боль здорово организм измотали. Но ничего, потихоньку мы и силы, и водный баланс восстановим. Тем более, вы очнулись, и худшее позади.

Цепляюсь за некоторые странные фразы, хочу уточнить про них подробнее. Но каждый глоток кажется настолько божественным, что силой воли я отодвигаю встроенную в мозг каждой женщины любознательность на дальнюю полку и просто пью.

Глоток за глотком.

Вопросы подождут. Пока есть более приятное занятие.

– Я сейчас к вам лечащего врача приглашу, – чирикает Рита, когда через трубочку вместо чудодейственного напитка начинает поступать воздух. – А потом дам еще. И капельницу с витаминчиками поставим.

ОЛЬГА

Пока суетливая медсестра исчезает за дверью, осматриваюсь.

Непохоже, что палата принадлежит муниципальной больнице. Даже если платная. Вот ни разу не похоже. В тех я часто бываю.

У бабушки здоровье неважное, да и возраст уже – восьмой десяток давно разменян. Поэтому с ходу подмечаю массу различий. Начиная от наипростейшего – банальной расцветки стен и заканчивая внешним видом персонала.

Последний, к слову, чуть ли не самый говорящий.

В здравницах, находящихся на подсосе у государства, как ни печально признавать, единый бледно-зеленый оттенок у всего – у стен, у формы врачей, даже у лиц медперсонала.

Прискорбное зрелище.

А еще все бюджетные учреждения похожи друг на друга, как братья-близнецы. Их объединяет въевшийся во всё запах медикаментов, хлорки и кислой капусты из столовки; красивый по бокам и протертый по центру линолеум; лампочки Ильича и ни разу не мытые, но гудящие как растревоженный улей плафоны дневного света; голые окна, хорошо если стеклопакеты, а не советские рассохшиеся рамы; самая дешевая, но обязанная служить десятилетиями мебель и вгоняющие в дрожь и панику санузлы. При виде последних всегда рыдать хочется.

Но главное, это беспросветное уныние и уставшие сотрудники, несмотря на то что едва-едва приступили к работе.

В частных клиниках всё иначе. Атмосфера наполнена доброжелательностью, уютом и умиротворением. Вокруг только что бабочки не порхают.

Хотя, про последнее утверждать со стопроцентной уверенностью не берусь, может, где-то порхают и они.

В целом же все направлено на повышение бодрости духа пациентов и поддержание в них позитива и радости: веселенькая расцветочка стен, штор и формы персонала; качественное освещение, на котором не экономят; индивидуальные палаты с личными санузлами и душевыми; картины в рамах и торшеры на прикроватных тумбах; мягкие кожаные диваны и живые цветы. Обоняние радует легкий цветочный аромат или, на худой конец, запах морозной свежести, а глазам предстают до зависти счастливые лица всех без исключения сотрудников: и медсестер, и врачей, и даже охранников.

Рита, пока не сбежала, тоже меня подобным радовала.

Да. Однозначно, я нахожусь в частной клинике.

От размышлений отвлекает короткий стук в дверь, а спустя пару секунд перед глазами появляется мужчина солидного возраста в идеально отглаженном белоснежном халате. Гусиные лапки у внешних уголков век, открытый взгляд, добрая улыбка и располагающие интонации в голосе – я начинаю доверять ему раньше, чем это осознаю.

– Здрасьте-здрасьте, Ольга Леонидовна. Ну, давайте еще раз знакомиться, голубушка.

Именно в такой интересной манере я узнаю, что передо мной стоит, а затем и сидит в кресле мой лечащий врач Шац Иван Степанович. Ко всему прочему, главный врач и совладелец частной клиники, где меня выхаживают.

– Сколько дней, вы говорите, я у вас нахожусь? – переспрашиваю своего доктора минут через пятнадцать, когда осмотр остается позади и мне понятными фразами объясняют, что спина пусть и болит, но кожа на ней точно уже не лопнет, чего я страшусь.

Однако, к сожалению, шрамы останутся. На пояснице, куда четыре раза из пяти попала пряжка ремня, глубоко порвав кожную ткань, и на запястьях, особенно с внешней стороны.

– Три дня, Оленька, – уверенно повторяет мужчина и, считав на моем лице волнение, поясняет. – Ничего странного в этом нет. Ваш организм был истощен до критических параметров. Плюс сильная простуда. А сон, как вы знаете, лучшее лекарство. Поэтому вы просто восстанавливали силы, а мы вам помогали, насыщая витаминами и поддерживая щадящими препаратами.

– Но три дня… – повторяю, пытаясь осознать масштабы моей пропажи со всех радаров.

Пять дней плена. Плюс три дня в больнице. Это больше недели.

Бабуля, наверное, с ума от переживаний сошла. Все морги обзвонила и поставила на уши полицию и спасателей.

Кошмар.

– В вашем положении это нормально, не волнуйтесь.

Поскольку все мысли занимает беспокойство об единственной родственнице, слова Шаца проходят мимо ушей. Слушаю, но не слышу.

– Мне срочно нужен телефон, – озвучиваю первостепенную необходимость.

А затем с удивлением узнаю, что Анна Савельевна живет и здравствует без паники и даже на здоровье не жалуется.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Ваш начальник Антон Сидоров связывался с ней еще в первый день вашего похищения. Объяснял, что вместе с Митиной Ириной вы стали участницами громкого процесса о рейдерском захвате промышленных кооперативов, поэтому в целях безопасности правоохранительные органы вас обеих взяли под охрану, перевезли на конспиративную квартиру и ограничили связь с внешним миром.

– И она купилась? – недоверчиво приподнимаю бровь.

– Да, Оленька. Уверяю вас, – усмехается врач в усы. – Любой бы на месте вашей бабушки поверил, когда к нему в дом заявились Самков и Платонов, сверкая корочками и звездами на погонах.

– О-о-о… – выдаю глубокомысленно, вспоминая мужчин, про которых идет речь.

Михаил Самков – жених Митиной Ирины и лучший адвокат северной столицы. Сергей Платонов – брат Ирины, заместитель начальника уголовного розыска, подполковник полиции.

Да, этим двоим сам черт лысый поверил бы. Зато теперь понятно, откуда про мое исчезновение узнал Антон Сидоров, не видящий дальше своего носа. Но то, что помог успокоить бабулю, молодец.

– И никаких вопросов Анна Савельевна не задавала? – сиплю, стараясь переварить шокирующую информацию.

Платонов был в доме моей бабушки – вау!

– Ну почему же? Насколько я в курсе, она настойчиво интересовалась: много ли вокруг вас холостых мужчин?

Закрываю глаза, утыкаюсь лицом в уже горячо любимую мною подушку для беременных и стону в голос.

– Ы-ы-ы…

Вот теперь у меня нет никаких сомнений, что с бабушкой разговаривали, и у нее действительно все хорошо.

Анну Савельевну хлебом не корми, дай только повод спровадить меня замуж. Ну или просто поближе к мужчинам. Эта неугомонная старушка спит и видит, как я бросаю карьеру и рожаю ей правнуков. Одного за другим, как пулемет.

– Спасибо, Иван Степанович, – проговариваю, перестав краснеть за любимую родственницу.

– Я рад, что смог вас успокоить хорошей новостью, – кивает врач. – А теперь хочу озвучить еще одну, потому что время не ждет. И от вашего решения будет зависеть, каким курсом мы продолжим восстанавливать ваш организм.

– Кхм, вы о чем? – рассматриваю Шаца внимательнее, не понимая, что снова произошло и, главное, мне вновь стоит паниковать или пока рано?

Слава богу, доктор не мнется и не держит театральных пауз.

– Ольга Леонидовна, вы знаете о своем деликатном положении? – уточняет он, становясь серьезным.

А вот я подвисаю. Конкретно.

– К-каком?

– Вы беременны. Приблизительный срок – семь недель.

Господи, как хорошо, что я лежу.

ОЛЬГА

– Вы не знали, – заключает Иван Степанович через минуту.

Бинго!

Проглатываю не самый правильный в данном случает ответ и, стараясь не сильно косить под лупающую глазищами сову, соглашаюсь.

– Не знала.

– Не рады?

Чувствую себя участницей игры «Слабое звено», ставшей тем самым слабым звеном. Без понятия – какой ответ правильный.

– Пока в шоке.

Не вижу смысла юлить.

Хотя, шок – это не совсем верная эмоция. У меня отупение прогрессирует. Даже боль, не оставляющая ни на минуту в покое, отступает под натиском более сильного чувства.

Беременна.

Я беременна.

Как?

Нет, как именно происходит процесс оплодотворения… тьфу! Уж лучше просто отупение, чем углубление в анализ взаимодействия пестиков и тычинок на примере яйцеклеток.

Но как, чтоб ему пусто было, мог подвести презерватив? Окей, несколько презервативов. Не суть. Они же должны были быть надежными!

Девяносто восемь процентов надежности, как утверждают производители и исследователи. Это же почти сто.

Ладно, пусть не сто. Пусть девяносто восемь. Но оставшиеся два процента обеспечивали безопасные дни моего цикла! На них я тоже в какой-то мере полагалась.

И теперь вопрос месяца: с ними-то что не заладилось? Как они переквалифицировались из безопасных в опасные?

Боже!

Это всё Платонов. У него не сперматозоиды, а живчики-камикадзе. Такие же крутые, как хозяин. А как иначе, если они в легкую смогли пройти полосу препятствий и водрузить знамя победы на мою вагину.

Пока в дымящейся черепушке происходит самый настоящий апокалипсис, Шац поудобнее устраивается в кресле и все с той же добродушной улыбкой, произносит:

– Оленька, а давайте, пока вы потихоньку будете приходить в себя, я вам немного проясню общую ситуацию.

– Угу, давайте, – соглашаюсь.

Сейчас любая информация будет в радость, потому что что-то я нервничаю.

Ребенок.

У меня будет ребенок.

Господи, если бабуля узнает, она салют на Дворцовой площади организует. И пофиг, что ее пенсия чуть больше двадцатки. Она копилку с похоронными, припрятанными на черный день, разобьет и гульнет. Ох, гульнет, держите ее семеро.

У-у-у… прикрываю глаза, упираюсь лбом в подушку для беременных, на которую теперь даже не знаю, как реагировать… вот уж подогнали в тему, так в тему.

– Иван Степанович, говорите, – прошу, – я вас очень внимательно слушаю.

И тот не подводит. Шпарит прямо по сути:

– Ольга, пока вы находились в пограничном состоянии, мы провели ряд анализов. Хотели удостовериться, что телесные повреждения, стресс и воспаление никак не повлияли на протекание беременности, все органы функционируют в нормальном режиме, плод развивается без аномалий и ему ничего не угрожает.

Делаю вдох и забываю выдохнуть.

– И как? Всё в порядке? – сиплю, вдруг пугаясь до ужаса.

А что, если, издеваясь надо мной, изверги причинили вред и моему ребенку. Им же было плевать. Били, не жалея.

Страх, чистый и безграничный, не за себя, за свою крошку, которая зародилась внутри меня и уже могла страдать, моментально прочищает мозг, выдувая из него все глупости.

Забываю о боли, о кошмарах, обо всем на свете, замираю и не дышу, настолько сильно опасаюсь пропустить ответ.

– В порядке, Оленька. Не волнуйтесь, – Иван Степанович накрывает мою руку своей и слегка сжимает, стараясь поддержать. – Но в ближайшее время мы все же проведем УЗИ. Процедура позволит нам на ранних стадиях обнаружить аномалии, оценить состояние плаценты, пуповины и околоплодных вод.

Часто-часто моргаю и киваю, киваю, киваю.

– Когда? Сегодня? – не скрываю надежды в голосе.

Господи, я готова прямо сейчас. Встать и идти. Куда скажут. И необходимость для этого лечь на спину меня тоже совершенно не страшит.

Скажут надо – сделаю.

– Через пару дней, Оля. Пока будем долечиваться.

– А не поздно?

– Нет, – тепло мне улыбается Шац. – Я правильно понимаю, что вы уже приняли решение в отношении беременности? Будем сохранять?

– Будем, – подтверждаю слова наклоном головы.

Я могу сомневаться в чем угодно, но только не в этом.

Никаких абортов.

Я буду рожать.

И через семь с половиной месяцев у меня будет малыш. Мой самый родной и уже любимый человечек на свете.

ОЛЬГА

– Тогда, Оленька, давайте поступим так, – Иван Степанович довольно потирает руки, будто только что заключил очень выгодную сделку. – Сейчас я заполняю карту с планом лечения, который для вас и ребенка будет самым эффективным и безопасным, и оставляю на попечение Маргариты. Она поставит капельницу. Чуть позже еще раз возьмет кровь на анализ и после этого принесет вам обед.

– Угу.

Киваю, согласная на всё.

– А вы, голубушка, тоже не филоните и направляете все силы на выздоровление, – прищуривается. – Знаете, что для этого надо?

– Что? – переспрашиваю, выныривая из видений, в которых мой живот постепенно округляется и с каждым днем всё растет и растет… превращает меня в неповоротливую гусыню с отекшими икрами, но при этом самую счастливую женщину на свете.

Я стану мамой! Боже мой, какая прелесть!

Мамой!

Той, кого очень скоро будут любить искренне, не напоказ. Детской, чистой и безусловной любовью. А Оля-одиночка навсегда растворится в небытии.

Пугают ли меня перемены? Да. Безумно.

Но они же наполняют ранее неизведанной энергией, меняют жизненные ориентиры и дают силы жить. Много сил.

Просовываю руку между подушкой и своим телом, накрываю ладонью еще совершенно плоский живот и уточняю:

– Что мне для этого надо?

– Обязательно расслабиться, ни в коем случае не нервничать и даже мысленно настроиться на выздоровление.

Интересный совет.

– Вы из тех врачей, которые согласны с теорией, что все болезни от нервов? – не скрываю удивления.

Шац хмыкает и смотрит на меня без превосходства, но так, как смотрел бы старший родственник на зеленого подростка с высоты прожитых лет. А после расщедривается на короткую лекцию.

– А это, Оля, не теория, а давно доказанный факт, – произносит неторопливо. –  Врачи даже выдели целое направление в медицине и целую группу болезней, вызванных нарушениями в работе нервной системы. Про психосоматику слышали? – дожидается согласного кивка и продолжает. – Вы удивитесь, какой большой перечень патологических состояний относят к психосоматическим заболеваниям. Это и гипертония, и бронхиальная астма, и синдром раздраженного кишечника, и экзема. А из самых, если так можно выразиться, понятных – ожирение или патологическая худоба и гипертермия центрального генеза, упрощенно – повышение температуры.

Ого!

Подвисаю. Никогда не задумывалась, точнее, так глубоко не вникала в «нервную» тему. А тут оно вон как получается. Все взаимосвязано.

– Обещаю не нервничать, – даю слово Шацу.

А заодно себе и тому, кто живет под сердцем.

Ни за что не стану целенаправленно вредить собственному малышу. Нам уже и так с ним досталось. Разгребать и разгребать.

Слава богу, доктор порадовал благоприятным прогнозом по моему выздоровлению. Вот и дальше будем надеяться только на хорошее.

– Кстати, Ольга Леонидовна, – Иван Степанович вновь становится серьезным. – В нашей клинике есть штатный психолог. Если желаете, мы можем его пригласить, чтобы вы могли познакомиться, пообщаться и, если в дальнейшем придете к мнению, что вам это нужно, согласовать встречи.

– Спасибо, я подумаю.

Не спешу ни соглашаться, ни отказываться. Хотя второе так и вертится на языке. Пускать в голову чужаков – желания нет, как и обнажать душу.

Пока сама неплохо справляюсь. А дальше… дальше посмотрим.

– А бабуле я все-таки могу позвонить? – возвращаюсь к одной из первых своих просьб.

– Конечно. Маргарита принесет телефон.

Мысленно выдыхаю. Одной проблемой будет меньше.

– А связаться с Ириной Митиной? Я же правильно понимаю, что мое нахождение ни в государственной больнице, а у вас в клинике, имеет к ней непосредственное отношение?

Других вариантов в моей голове нет.

– У вашей подруги большие связи, да и мир тесен, – следует замысловатый ответ. – Я попрошу персонал ее набрать и передать, что вы пришли в себя и готовы к встрече. Думаю, она очень обрадуется и очень скоро появится. Не зря же каждое утро звонит и справляется о вашем самочувствии.

– Правда?

– Да.

Вновь дотягивается до моей руки, касается пальцев.

– Спасибо, Иван Степанович, – с благодарностью принимаю его рукопожатие. – Скажите, а для бабули я еще сколько времени не смогу выйти на связь?

– Неделю, Оленька, максимум полторы. Понимаю, что дома и стены лечат, но в вашем случае я советую не рисковать, да и не волновать Анну Савельевну лишний раз.

– Согласна, – нервные потрясения моей старшей родственнице ни к чему. И мне тоже, но без одной вещи никак не обойтись. – И последний, но очень важный момент. По поводу оплаты. Я хотела бы хоть примерно понимать, в какую сумму обойдется моё здесь пребывание.

То, что цифра будет шестизначной, без сомнений. Но сто – двести тысяч – это одно, а четыреста – пятьсот – уже иное. И их нужно саккумулировать.

– Об этом можете не беспокоиться. Все расходы уже оплачены.

Ого.

Сглатываю вновь напрочь пересохшим горлом. Потому и вопросы звучат сипло.

– Но как? Кем?

Шац с улыбкой поднимается из кресла и передает планшет, в который вносил записи, вернувшейся в палату Рите.

– Считайте, что доброжелателями, пожелавшими остаться неизвестными.

Мои брови как по команде взмывают вверх.

– Разве такое бывает?

– Бывает, Оля, бывает. Вы просто себе не представляете, каким серьезным людям и как много гадостей успел наделать Аль Мади, – от имени арабского шейха, того, кто и организовал наше с Митиной похищение, мороз бежит по коже, а рубцы на спине вновь начинают ныть. – Вы стали случайной жертвой, но и одной из тех, кто помог его в конечном итоге поймать. Поэтому считайте, что ваше пребывание здесь – небольшая благодарность от заинтересованных людей.

Качаю головой, до конца не веря в услышанное.

Фантастика какая-то. Я же ничего не сделала. Просто провела пять дней в плену. Вместе с Ирой. А под конец разболелась так сильно, что даже нашего спасения не запомнила.

А тут благодарность за помощь…

Впрочем, намеки я понимать умею. Поэтому разглаживаю на лбу хмурую складку и открыто улыбаюсь:

– Иван Степанович, если вдруг будет возможность, передайте вашим серьезным людям от меня «большое спасибо» и то, что я с радостью принимаю их подарок.

ОЛЬГА

Дав медсестре последние наставления, мой лечащий врач покидает палату. Проводив его взглядом, переключаюсь на Риту.

Девушка с косой, не теряя времени, вручает мне обещанный морс, помогает напиться и следом подтягивает поближе к кровати штатив для капельницы.

– Сейчас все настроим, – улыбается она, проверяя правильно закрепленный на кисти катетер и подсоединяя трубку, – а затем я принесу вам телефон. Вы же помните нужный номер? Или я могу уточнить его в личной карте. Иван Степанович сказал, что об этом там есть запись.

Вот что значит вип-обслуживание. Все тридцать три удовольствия и ни одного «фи, разбирайтесь сами».

Впрочем, чего кривить душой. Я этому очень рада. Как и помощи с бабушкой.

– Спасибо, Рита, – благодарю от души. – Телефона будет вполне достаточно, номер я наизусть помню.

– О, замечательно. Тогда я – одна нога здесь, другая там, – выпаливает и убегает.

Возвращается действительно быстро. Протягивает мобильный с разблокированным экраном.

– Ольга Леонидовна, вы не переживайте о времени. Разговаривайте столько, сколько вам понадобится. Я загляну примерно через полчаса, – показывает в сторону настенных часов. – Принесу обед. Но если вдруг голова закружится или просто понадоблюсь раньше – без раздумий жмите на вызов. Договорились?

Рядом со мной на простыню приземляется небольшой пульт ярко-желтого цвета с единственной кнопкой.

– Хорошо, – даю обещание и меньше чем через минуту остаюсь одна.

Разговор с бабулей, которого я немного побаиваюсь, проходит на удивление легко. Она не закидывает вопросами, куда я пропала, не выпытывает, когда вернусь, лишь твердо заверяет, что у нее все хорошо, давление в норме, запаса лекарств хватит на месяц, как минимум, а даже если нет, то соседка Клава с третьего этажа сбегает и купит.

– Анна Савельевна, – хмурюсь, услышав последнее, – а ты, дорогая моя, этажом соседки Клавы случаем не ошиблась?

Та, если что, с нами на одной площадке всю жизнь живет.

Даже телефон от уха отстраняю, чтобы перепроверить, правильно ли я набрала цифры. Вдруг где-то что-то перепутала и чужую бабушку беспокою?

Но нет. Свою.

И моя пенсионерка, обожающая детективы, это подтверждает.

– Ну точно, это Олюшка моя, – заявляет она, довольно хмыкнув.

Не мне, а судя по всему, как раз бабе Клаве. Приглушенный голос той я тоже слышу на заднем фоне.

А вот дальше уже громко в трубку говорят мне:

– Прости внуча, проверка связи была. Вдруг какие ироды хотели под тебя закосить, так я б их быстро сейчас хакнула.

Фыркаю, услышав молодежный сленг из уст престарелой дамы. Зато больше не сомневаюсь – моя родная со мной общается. Вряд ли еще кто-то хорошо после семидесяти захочет хакать телефонных маньяков.

– Про твои важные дела всё знаю, не рассказывай, – продолжает бабушка деловым тоном. – Мальчики ко мне важные приходили. Хорошие мальчики. Не пустомели. Всё, что надо, поведали. На вопросы ответили. Гарантии дали. Ты б, внуча, к ним присмотрелась. Орлы. Оба без колец. Ага, я проверила. Так что вы там с Ирой работать – работайте, бандюков на чистую воду выводите, но и про личную жизнь не забывайте. Уяснила?

– Так точно.

– Тогда еще слушай…

Выдав ЦУ, бабуля еще раз повторяет, чтоб я за нее не волновалась, и первая отключается. Не любит она из пустого в порожнее гонять.

Я же откладываю телефон в сторону и, уткнувшись носом в подушку, чуть истерично смеюсь. Знала б моя командирша, что к одному из «орлов» я уже присмотрелась. Да так хорошо, что к весне мамой стану, а ее прабабушкой сделаю.

Боже, кому сказать – не поверят.

Но наш мир, действительно, удивительно тесен.

Я ведь даже не знала, что тот, с кем семь недель назад спонтанно решила продолжить вечер после стрельбы в тире, и есть двоюродный брат моей подруги и коллеги по работе. Ирина никогда не называла его по имени, не показывала на фотографиях, да и саму родственную связь никак не афишировала.

Из редких упоминаний я знала лишь то, что они очень близки, и именно брат научил Ирину неплохо драться.

Я даже уточняла, не мог бы такой крутой спец и со мной позаниматься, но Митина сразу отмела идею, как нереальную, сославшись на его большую занятость и то, что мужчина вращается в высоких кругах.

А еще, что самое невероятное, мы с Платоновым переспали в день его помолвки. И если бы не случайность – упавшая во время завтрака со стола коробка, у которой открылась крышка, а оттуда вывалились девайсы-приколы из секс-шопа, – так бы этого и не поняла.

Да, именно по надписи на коробке, которую мы вместе с Ирой собирали и подписывали за неделю до дня Х, решив немного подшутить над молодыми, раскрылась личность мужчины.

Сопоставив все, что знала, я испытала шок, а заодно и сожаление. Потому что, даже не задавая ни одного вопроса, поняла: общего с таким, как он, у такой, как я, ничего быть не может.

Мы разные во всем.

Поэтому, когда он мне сказал: «Спасибо за отличную ночь» и «Пока!», улыбнулась, повторила последнюю часть его слов и закрыла за собой дверь.

А как интересно всё начиналось…

ОЛЬГА

А как интересно всё начиналось…

Нет. Изначально ничего не предвещало беды.

Законный выходной. Я занималась домашними делами, в кои-то веки забив на переработку, от которой никогда не отлынивала, чем очень и очень радовала начальство.

Юридическая контора братьев Сидоровых, в которой мы с Митиной ни один год трудились помощницами, она на подпевках у старшего брата, я – у младшего, лишнего персонала нанимать не хотела. Поэтому хитровыделанное руководство в лице как раз тех самых братьев Сидоровых без стыда и совести нас эксплуатировало. Сваливало на хрупкие, но выносливые женские плечи все, до чего у самих мальчиков-зайчиков руки не доходили.

А учитывая, что перетруждаться оба ой как не любили, по выходным мы с Ирой вкалывали часто. Надеялись, что наш труд на общее благо фирмы будет замечен и высоко оценен, и в ближайшее время из помощников нас с Митиной повысят до младших компаньонов. Разговоры такие велись давно, но на уровне разговоров и оставались.

В том числе и поэтому Ирина в итоге послала Максима Сидорова нафиг и приняла решение уволиться. По всем прикидкам с этого момента в помощниках я оставалась одна.

Именно об этом первым делом я и подумала, когда из спальни поплыл знакомый рингтон, установленный на моего непосредственного начальника.

Подумала и, как стояла с рюмками в обеих руках, так и осталась стоять. Целых пять минут выжидала, очень рассчитывая, что Антон проникнется моей занятостью, раз не отвечаю, и сам по себе отстанет.

Не тут-то было.

Замолчавший на пару секунд телефон, вновь зазвонил. А затем с паузами еще и еще раз. Настойчиво. Заунывно.

Сверля мозг притомившей мелодией.

Не выдержав, опустила хрупкую посуду в таз с холодной водой, запястьем почесала кончик носа, сдула несуществующую челку с глаз, повернулась к бабуле, внимательно наблюдавшей за тем, как я тщательно и аккуратно до сей минуты мыла ее бесценный хрусталь из серванта, и пообещала:

– Один момент, ба. Сейчас узнаю, чего там у Антошки на этот раз стряслось, и вернусь.

– Ой, не ве-е-ерю, – протянула, сверкая не то глазами, не то линзами очков, а может быть и всем вместе, моя единственная родственница. – Эти ироды опять на работу тебя загонют.

Именно так и сказала «загонют». А после еще и в сторону спальни, где сотовый не унимался, от души плюнула.

– Да ну брось. Я не поддамся, – постаралась ее приободрить.

Честное слово, в этот раз говорила не просто так, чтобы успокоить. Я действительно никуда не собиралась нестись. Даже на полчасика.

– Ага-ага. Проходили, знаем, – мне совершенно не поверили, что и подтвердил тяжелый вздох и после паузы уверенное. – Новую работу тебе, Олюшка, искать надо. К лешему этих чертей прижимистых.

Работу я менять не собиралась, а вот продавить Сидоровых в должности – это да. Зря что ли столько времени горбатилась?

Потому просто подмигнула насупившейся Анне Савельевне и выдала с улыбкой:

– Мне всё нравится, заботливая ты моя.

Фыркнув, бабуля уже открыла рот, чтобы своей любимой фразой: «Никакой личной жизни с бесами окаянными у тебя нет и не будет. И я правнуков не дождусь» меня образумить и наставить на путь истинный, но я сделала ход конем – прибавила скорость и скрылась в своей комнате.

А после первой же фразы Антона еще и плотно прикрыла дверь.

Новости оказались… ошеломительными.

Максима, непосредственного начальника Митиной, избили. И не просто чуть-чуть или случайно зацепили, а целенаправленно и жестоко. Так, что он загремел в реанимацию, имея в комплекте пробитую голову, гематомы по всему телу и сломанные ребра и обе руки.

Жаждая подробностей, закидала шефа вопросами, но осталась ни с чем.

– Брат ничего не помнит, – кратко поведал на все мои «Как?» и «Что?» непосредственный начальник и впервые за все время сотрудничества не попросил поехать и поработать за него в офисе, а наоборот, настоятельно рекомендовал туда не соваться и отдохнуть. Попутно с барского плеча еще и парочку оплачиваемых выходных отсыпал.

Естественно поблагодарила.

Естественно попросила звонить, если нужна будет помощь.

Естественно тут же созвонилась с Митиной и поставила ее в известность.

А дальше нет бы успокоиться и радоваться летнему солнышку и внезапным выходным. Нет. Зачем? Помимо воли стала себя накручивать.

Потихонечку-полегонечку, но основательно, по нарастающей, как мы, женщины, умеем. И практикуем. Да так хорошо пошло, так увлеклась, что не заметила, как пребывая в легком нервном напряжении, перелопатила все запланированные на пару дней вперед дела и делишки.

К вечеру никаких забот не осталось, а мозг кипел и кипел. Оставаться в четырех стенах стало совсем невыносимо, потому наплела бабуле, что собираюсь на свидание, и одевшись для поддержания легенды красиво – в желтое платьице в белый горох и босоножки на танкетке, подхватила в руки клатч и была такова.

То, что свидание планировалось в тире, а моим партнером предстояло стать пистолету Глок – об этой мелочи я, естественно, умолчала. Бабуля точно бы не оценила такого кавалера. Холодного, равнодушного и не способного подарить ей правнуков.

Зато я была довольна.

Наконец, я отрывалась. Я спускала пар и возвращала себе покой.

Надев наушники, прищурившись и послав все остальное глубоко в космос, я уделяла все свое внимание мишени.

Делала вдох. Выдох.

Замирала.

А после указательный палец плавно давил на курок.

Выстрел гремел за выстрелом. Еще. Еще. Еще.

Отдача ощущалась привычно и даже приятно.

Последний патрон, кажется, ушел в молоко, но в целом я была довольна. Нервы практически вернулись в норму.

Опустила пистолет на стол. Немного отошла и, стянув наушники, нажала на пульт, приближающий мишень.

– Новичкам везет? Или на бис еще раз повторить сможешь?

Рефлекторно повернула голову на голос и чуть подзависла.

Высокий широкоплечий амбал в дорогом костюме стоял на расстоянии метра и заинтересованно осматривал меня с ног до головы. Кажется, даже не мигал. Голубоглазый. С густыми длинными ресницами и взглядом, прошивающим насквозь.

– Смотря как на бис приглашать станут.

Голос странно охрип.

ОЛЬГА

«Пригласить» меня ему удалось с первого раза.

Для этого Сергею, как представился, мой новый знакомый, особо и стараться не пришлось. Он, будто опытный психолог, всего лишь правильно сыграл на моей не самой лучшей черте – азарте. Да, есть среди моих личных качеств такой небольшой грешок.

– Как на счет небольшого соревнования? – сверкнул он глазами. – Три подхода. По десять выстрелов. В зачет идет максимальный. Выигрыш по очкам.

– А вдруг ты – мастер спорта? – вскинула бровь, не спеша говорить «нет».

О том, что он дружит с оружием, по глазам видела и нутром чуяла. Слишком горячий и дерзкий, слишком раскованный и непринужденный, чтобы даже на секунду допустить мысль, что он в тире новичок.

А уж фигура – закачаешься, мощная и в то же время подтянутая. Движения скупые, четко выверенные и точные. Взгляд – рентген.

Хищник на своей территории.

– Даю слово, что нет, но опыт имеется, – ответил мужчина просто и следом добавил заманчиво, – и чтобы тебе было спокойнее, Оля, предлагаю слегка уравнять наши шансы. Расстояние до мишеней. У меня оно будет в полтора раза больше, чем у тебя.

Хм, уступку оценила, стараясь не поддаваться животному магнетизму в голосе.

– Что на кону?

– На кону – бутылка шампанского. Или ты предпочитаешь что-нибудь покрепче?

Покрепче… м-м-мм…

Мысли дернулись в иную плоскость. Резко их осадила и засунула подальше.

Зачем бежать впереди паровоза? Еще размечтаюсь, а потом облом. Нет уж, всему свое время.

– Думаю, договоримся.

Обменялись улыбками.

Сергей указал в сторону стола, где работник тира выложил все нам необходимое, а потом взял и покинул помещение. Совсем. Других посетителей тоже не было.

Отметила в голове этот момент, но быстро отвлеклась. Мой партнер предлагал начать:

– Уступаю даме стрелять первой. Согласна?

Кивнула.

– Спасибо, Сергей. Не откажусь.

Не красуясь, надела наушники. Плавно приблизилась к оградительной линии, проверила обойму, пистолет. Поймала взглядом мишень. Встала на изготовку.

Сконцентрировалась на дыхании, настойчиво отметая лишнее.

Азарт постепенно горячил кровь.

Хотя, не он один. Внимание и интерес, которые совершенно не скрывал расположившийся поблизости матерый хищник тоже вносили свою лепту.

Я таких самцов, вот чтоб реально самцов, от которых тестостероном за версту веет, в своей жизни еще не встречала. И дело было даже не в финансовом достатке, о котором кричали дорогая одежда, обувь и аксессуары, а в уверенности, которая его наполняла. В силе тела, в силе взгляда, в силе духа, в дикой энергетике, разливающейся вокруг этого мужчины.

Не зря ж, столкнувшись с его кипящим взором, сразу вспомнила, как давно в моей жизни не было секса. Жаркого, страстного, крышесносного. Такого, чтобы «ух!», чтобы при воспоминании о нем краснелось, потелось и хотелось повторить еще и еще.

А не как с Маркушей, моим бывшим тощим продавцом из «Эльдорадо», с которым встречалась почти год, но дальше игры в одни вороты так и не продвинулась. Поймав удачу за хвост, мой ленивый не-мачо неизменно отворачивался к стенке и храпел, а я под девизом «Помоги себе сам» доделывала за него всю работу.

К черту Маркушу!

Медленно повела плечами, ощущая на себе мужское внимание, точно прикосновение шероховатых подушечек пальцев, скользящих вдоль позвоночника и плавно спускающихся к нижним девяносто, чтобы огладить и их.

Ох… жарковато…

Пришлось еще раз себя одернуть и сосредоточиться на победе…

В третьем подходе так разошлась, что к собственному удивлению выбила девять десяток подряд. Лишь последний выстрел смазала в пятерку. Но там сама же, как говорится, лопухнулась. Решила глянуть в сторону соперника и словила такой голодный и вместе с тем жадный взор, что сердце в груди кульбит изобразило, а рука в итоге дрогнула.

Время турнира пролетело незаметно. Но мне всё очень понравилось. Нервозность дня растворилась без следа, даже усталость пропала. На первый план вышли воодушевление, задор и желание поразить.

Причем, поразить уже не мишень. Рядом обитал экземпляр поинтересней.

И кажется, мне это удалось, когда стали подсчитывать очки. Мужское восхищение окутало меня целиком.

Да, мы сотворили невозможное, сыграв вничью. Девяносто пять против девяноста пяти.

Восторг и следом мурашки по телу, когда Сергей чуть приобнял за талию, большим пальцем погладил бедро через тонкую ткань летнего платья и хрипло шепнул на ухо:

– Предлагаю это дело отметить.

То, что речь идет не об ужине в ресторане, а о кое-чем более интимном, догадалась моментально. Черти, пляшущие в голубой бездне, не оставили никаких сомнений, чего от меня хотят.

Возражать не подумала, заниматься глупостями и лишить нас обоих удовольствия не стала. Зачем?

И ни разу не пожалела, что оказалась настолько отчаянно смелой, поехав вместе с хищником в его берлогу.

Ночь безумия удалась.

Меня присваивали и порабощали.

Меня вылизывали и завладевали.

Сергей, будто ревущее пламя в сосуде, который вот-вот треснет и разлетится в дребезги, жадно сминал мои губы своим ртом, буквально вгрызался голодными поцелуями, вдыхал мне огонь в легкие и выжигал своей жаждой обладания дотла.

Меня любили и боготворили.

Меня терзали и выпивали до дна.

Меня наполняли и возносили к звездам.

Ощущая себя песчинкой, бесконечно ловила разряды в двести двадцать, прокатывающие по телу, и таяла от возбуждения, сумасшедшего, скорее животного, чем человеческого, и позволяла голодному до моего тела маньяку закончить то, что он так качественно начал.

Уже тогда не верила, что ночь сладкого сумасшествия еще хоть раз повторится. Но уходя, ни о чем не жалела.