Вязаное счастье попаданки

В юности мне часто снился один и тот же сон.

Старая церковь с витражами в высоких окнах. Седой священник, каждый раз задающий мне один и тот же вопрос.

А напротив меня он — молодой темноволосый мужчина. Он не похож на тех, кого я знаю. Ни на моих друзей, ни на знакомых моей старшей сестры, ни даже на кого-то из известных людей, чью внешность я могла видеть по телевизору или в интернете.

И всё-таки мне знакома каждая черточка его лица с широким лбом, густыми черными бровями и пронзительными серыми глазами. И его волосы непривычно длинны — они спадают до самых плеч. А странная одежда — белоснежная рубашка с жабо и расшитый золотом камзол — делает его похожим на сказочного принца.

Я словно смотрю один и тот же фильм с самой собой в главной роли. И снова и снова замираю, прежде чем ответить на заданный священником вопрос. И каждый раз я обещаю себе ответить на него по-другому.

Но опять отвечаю «нет».

И в очередной раз вижу, как темнеют от боли и обиды серые глаза моего принца, как гневно начинают ходить желваки на его худощавом и таком благородном лице.

И снова просыпаюсь в холодном поту.

Когда я впервые рассказала об этом сне сестре, та только посмеялась и посоветовала мне не читать по вечерам романы Дюма. И я подумала, что она права. Наверно, такое сновидение действительно объяснялось моей слишком впечатлительной натурой.

Читая книги, я погружалась в них полностью. Я словно ездила вместе с Д¢Артаньяном в Лондон за подвесками королевы, рыдала с Дианой Меридор над телом графа де Бюсси и мстила врагам с графом Монте-Кристо.

Но даже когда все книги Дюма были перечитаны, и я переключилась на другую, более серьезную литературу, сон продолжал повторяться с завидной регулярностью. И только когда я стала взрослой, окончила школу и поступила в университет, мой прекрасный принц перестал мне являться. И как же я стала по нему скучать!

— Иришка, ну что ты как маленькая? — смеется надо мной сестра. — Ты же знаешь, в реальной жизни принцев не бывает. Так что перестань думать о своем длинноволосом красавчике, и когда мы снова пойдем на дискотеку, лучше обрати внимание на вожатого пятого отряда. Мне кажется, он к тебе неровно дышит.

Мы обе с сестрой этим летом вожатые в детском оздоровительном лагере в деревне Дубровка. Она приезжает сюда уже третий год. А вот я тут впервые, и у меня море новых впечатлений.

Сейчас мы идем по подвесному мосту через маленькую быструю речушку с перекатами, и когда он трясется под нашими ногами, мое сердце замирает от страха.

— Нет, ну ты только посмотри — этот несносный Эдик опять полез в воду! — охает сестра. — А ведь у его отряда сейчас подготовка к музыкальному конкурсу. А ну вылезай оттуда, кому говорю!

Она повышает голос, но десятилетний Эдик по-прежнему барахтается в реке. И мы не сразу понимаем, что он не плавает, а тонет.

— Беги за помощью! — кричу я сестре.

А сама спускаюсь по ступенькам с моста и несусь к воде. Даша не умеет плавать. А я умею, у меня юношеский разряд по плаванию. И я три года занималась синхронным плаванием и даже выигрывала в дуэте областные соревнования.

Бросаюсь в реку как есть, прямо в одежде. Дорога каждая секунда. И хотя сейчас лето, вода в реке холодная, и я сразу чувствую дрожь.

Мальчика сносит течением туда, где, как говорят местные, опасные омуты. Но несколько сильных гребков, и я его догоняю. Хватаю за руку и собираюсь плыть обратно.

Но не могу — нога запутывается в кем-то расставленной сети. А тело уже немеет от холода, и я понимаю, что сил мне не хватит. Но их остатки я всё-таки собираю и отталкиваю мальчишку как можно дальше от опасного места и как можно ближе к берегу. И погружаясь в воду с головой, запоздало думаю о том, что эта маленькая речушка оказывается слишком глубока.

А еще вспоминаю своего прекрасно принца. И сожалею о том, что встретиться с ним так и не довелось.

Старый замок стоит на самом берегу моря и словно смотрит в воду. Он смотрит в нее уже не одну сотню лет. Его высокие башни выглядят всё еще величественно, но уже печально. Огромные камни потемнели от времени и поросли травой, но жители нашей деревушки не сомневаются — однажды это место обретет былое величие, и его владелец, променявший когда-то спокойствие провинции на блеск столицы, непременно вернется сюда.

— Вот увидите, так оно и случится! — кивает седой головой старая Клодетт. — Герцог приедет домой и женится на девушке из нашей деревни. И этой девушкой будешь ты, Белла! Так сказали мне карты, а они никогда не ошибаются, дорогая.

Она указывает на меня своим скрюченным пальцем и улыбается.

— Перестань молоть ерунду, Клодетта! — одергивает ее моя бабушка. — Не дури девчонке голову. Если она поверит тебе и станет ждать этого герцога, то так всю жизнь и просидит на берегу в одиночестве.

Она по привычке называет свою старую подругу уменьшительным именем, хотя та давно уже перешагнула за седьмой десяток лет. Наверно, друг другу они всегда будут казаться молодыми.

Но сейчас бабушка беспокоится напрасно. Я не верю старой гадалке.

Не верю уже хотя бы потому, что Клодет, несмотря на свою хваленую проницательность, так и не поняла до сих пор, что на самом деле я — вовсе не Изабель. Что я совсем другой человек, невесть как оказавшийся в теле внучки ее подруги.

Я попала в воду в одном времени, а вынырнула уже совсем в другом. И если гадалка не прочитала этого по своим картам, то стоит ли верить ее словам?

К счастью, я обрела не только тело Изабель, но и ее память. И каждый раз, когда я вижу кого-то или что-то, эта память услужливо предлагает мне нужную информацию. О том, что стало с настоящей Изабель, я пытаюсь не думать. Предпочитаю надеяться на то, что она тоже жива и находится там, где прежде была я. И изо всех сил стараюсь заботиться о людях, которые были ей дороги. И в ответ надеюсь, что она так же поступает с моей настоящей семьей.

Деревушка, в которой живет бабушка, называется Лардан. С одной стороны ее омывают воды Роны — большой и красивой реки. А с другой — настоящее море. Так что над крышами здешних домов целый день кричат белоснежные чайки.

— Ну вот, ты видишь, Клодетт, она уже размечталась! — бабушка бросает в мою сторону насмешливый взгляд.

И на сей раз она права. Я действительно думаю сейчас о герцоге, владельце старого замка. Вернее, не о нём самом, а о тех возможностях, которые дает такой высокий титул. Если бы я в самом деле стала герцогиней, нам уже не нужно было бы перебиваться с хлеба на воду и думать о каждой медной монете. А моей старой бабушке Дезире уже не пришлось бы еще больше портить свои натруженные руки, с утра до вечера чистя свежую рыбу, пойманную здешними рыбаками. Я поселила бы ее в лучшей комнате замка, и она ела бы с серебряной посуды те вкусные и дороги яства, о которых никогда не могла даже думать.

Впрочем, я знаю, что всё это лишь пустые мечты. Если бы на мне и в самом деле женился хозяин этого замка, то он бы вовсе не позволил мне видеться с моей старой бабушкой.

Да и с какой стати настоящему герцогу вообще жениться на простой вязальщице? Такое бывает только в сказках. И пусть сейчас я была к сказке ближе, чем когда-либо прежде, я всё еще не верила в нее. Потому что даже в мире, где были герцоги и принцы, простой народ был всё так же от них далёк.

— Тому герцогу, которого мы с тобой помним, Клодет, — продолжает бабушка, — наверное, уже сто лет. И он такой же седой и старый, как и мы.

В старом замке уже давным-давно живут только летучие мыши. Его владелец не приезжал в эти края очень много лет, и его слуги, которые прежде еще пытались поддерживать здесь хоть какой-то порядок, давно умерли.

— И что же? — возражает Клодет. — У него наверняка есть сын или внук, и именно он и приедет сюда за нашей Беллой.

Я поднимаюсь с поваленного дерева, на котором мы сидели на берегу, и подхватываю корзину с серебристой, блестящей на солнце рыбой. Нам давно пора на рынок, если мы хотим хоть что-то продать. Дезире и Клодет тоже встают, охая и кряхтя.

И когда мы идем прочь от моря, я бросаю еще один взгляд в сторону старого замка. И вздрогнув, замираю.

Потому что по дороге, что ведет к замку, едет всадник на красивой и явно дорогой лошади. С такого расстояния невозможно разглядеть его лицо, но я вижу темные волосы, что волнами спускаются ему на плечи. И расшитый золотом камзол…

Дорогие читатели! Приветствую вас в новой истории! Мне самой она уже безумно нравится, и я надеюсь, что она понравится и вам!

Давайте пройдем этот полный приключений путь вместе с нашей героиней — простой вязальщицей Изабель из маленького городка Арля, которую, разумеется, в финале книги ждет настоящая любовь!

Я не люблю стоять за прилавком в рыбном ряду нашего маленького деревенского рынка. И дело вовсе не в стыде или в лени. Просто на это нужен особый талант.

Вот у бабушки Дезире он есть — ей доставляет радость подолгу разговаривать с каждым покупателем, расхваливая товар и давая советы по приготовлению кефали или морского языка.

И всё-таки мне ужасно стыдно, что именно она, а не я, стоит сейчас на жаре в торговом ряду. Но отбери у нее это — и она лишится того источника, что подпитывает ее старое тело. За время моего пребывания тут такое однажды уже случилось. Дезире приболела, и я настояла, чтобы она осталась дома и отдохнула. А на рынке три дня торговала я. Но бабушке день ото дня становилось только хуже и хуже. Дело закончилось тем, что пришла Клодет и вытолкала подругу на работу. И как ни странно, это помогло.

Но меня пугает другое — что с каждым днём продажа рыбы приносит всё меньше и меньше дохода. В деревне слишком много рыбаков, и их улов ценится дёшево. А мы еще и не ловим рыбу сами, а покупаем ее у парнишки-соседа, которому ее некогда чистить и продавать. И разница между той ценой, что мы платим, и той, по которой продаем, настолько мала, что полученной прибыли едва хватает на самое необходимое.

Единственный сын Дезире Джереми, отец Изабель, двадцать лет назад перебрался из деревни в город Арль и с тех пор редко возвращался в родное гнездо. Но надо отдать ему должно — несколько раз в год он присылал своей старой матери небольшую сумму денег, которая шла на ремонт ее лачуги, покупку хвороста и свечей.

Его первая жена, мать Изабель, умерла пять лет назад, и он привез девочку к матери и оставил ее тут, пообещав забрать, когда она станет взрослой. Но время шло, а обещание свое он так и не исполнил. А когда два года назад он женился во второй раз, то даже перестал об этом обещании вспоминать.

Со своей новой женой Силвиан и ее сыном Натаном он приезжал в Лардан всего раз, и этот визит оставил в памяти Изабель неприятные воспоминания. Мачеха не считала нужным с ней подружиться и смотрела на них с Дезире как на нахлебниц. К тому же, Силвиан была горожанкой, и их простой крестьянский быт вызывал у нее брезгливое презрение.

Поэтому было не удивительно, что Изабель вовсе не торопилась переезжать в Арль к отцу, предпочитая довольствоваться тем, что давала ей деревня.

— Эй, Изабо, не хочешь сходить со мной завтра на танцы? — слышу я, когда иду уже вечером к рыбному ряду, чтобы помочь бабушке донести корзины до дома.

Патрис, сын местного лавочника, ловко перепрыгивает через прилавок и оказывается прямо на моем пути. Его пухлые губы кривятся в улыбке, обнажая неровные зубы.

Он изначально знает, какой ответ я дам, но всё равно задает мне этот вопрос при каждой нашей встрече. Он высокий, сильный, и он нравится в деревне всем без исключения девушкам, кроме меня.

— Прости, Патрис, но что-то не охота.

Я пытаюсь обойти его, но он своей массивной фигурой перегораживает весь проход.

Мне особенно не нравится в нём именно эта уверенность в том, что всё будет именно так, как он решил. Он как гончая преследует дичь до победного конца. Он ни к чему меня не принуждает, но и не дает возможности сделать хоть шаг в сторону. Он знает, что никто другой из местных парней не осмелится ко мне подойти.

— Отец дал вам отсрочку только до начала осени, — наклонившись к самому моему уху, говорит он. — А потом вам придется заплатить по счетам. И хорошо, если до того времени я не передумаю на тебе жениться.

Он чуть отступает и дает мне возможность пройти, но я даже спиной еще долго чувствую его тяжелый взгляд.

И ведь всё то, что он сказал — правда. Мы уже третий месяц берем продукты в лавке его отца в долг и надеемся только на то, что Джереми вот-вот пришлет нам хоть немного денег из Арля.

Когда я подхожу к бабушкиному прилавку, я нацепляю на лицо улыбку. Я не хочу ее волновать. Но она уже взволнована. И когда она передает мне корзины, я понимаю причину — только одна из двух корзин почти пуста. А вторая, как и утром, полна рыбы. И на бабушкиной ладони, когда она раскрывает ее, чтобы показать мне дневной заработок, лежат всего пять денье. Четыре из них нам придется отдать соседу-рыбаку.

Получается, что Дезире простояла на рынке целый день в жару за один только жалкий денье, которого нам не хватит даже на то, чтобы купить немного муки для лепешек. И возможностей заработать деньги в Лардане у меня нет. Разве что в самом деле выйти замуж за сына лавочника. Но от одной только этой мысли меня уже мутит.

— Тетушка Дезире! Тетушка Дезире! — вдруг слышу я голос пятнадцатилетнего Эмерика.

Именно ему мы должны четыре денье за его утренний улов. Неужели деньги понадобились ему так срочно, что он не поленился прийти за ними прямо на рынок, не дождавшись нашего возвращения домой?

— Чего ты орешь, переполошный? — шипит на него бабуля. — Что случилось?

— Тетушка Дезире, у вас еще осталась рыба?

Не дожидаясь ответа, он заглядывает в корзину и удовлетворенно кивает.

— Уж не хочешь ли ты ее у нас купить? — удивленно хмыкаю я.

— Я — нет, — он мотает головой. — А вот кое-кто хочет. Слуга господина, что вернулся в старый замок, приезжал ко мне за рыбой. Только я сказал ему, что вечером в деревне рыбы не найти — ее с утра покупать нужно. А потом подумал, вдруг тетушка Дезире не всю ее продала. А он велел узнать, и если рыба еще есть, то принести ее прямиком в замок. Его хозяин непременно желает рыбы на ужин.

Его хозяин? Значит, утром я не ошиблась, и всадник, которого я видела, ехал именно в старый замок. Вот только что ему понадобилось в том месте, где давно уже не было никого, кроме пауков и летучих мышей?

— Я заберу у вас остатки рыбы и отнесу ее в замок, а вам не нужно будет отдавать мне четыре денье, — предлагает парнишка. — До завтрашнего дня она всё равно испортится. А так польза будет и вам, и мне.

Но бабушка уже хитро прищуривается. Старого воробья на мякине не проведешь.

— Не беспокойся, Эмерик, — отвечает она, — мы сами отнесем рыбу в замок.

Он разочарованно вздыхает. Оно и понятно — слуга герцога уж всяко заплатил бы ему куда больше четырех денье. Но не возражает. Бабушку в деревне уважают, и спорить с ней решится не каждый.

А когда парнишка уходит, и мы с Дезире остаемся одни, она перекладывает всю рыбу в одну корзину и вручает ее мне.

— Ее отнесешь ты, Изабель! — говорит она и многозначительно улыбается.

А я смотрю на нее с изумлением.

— Ты же не веришь в то, что говорит Клодет? Ты для этого слишком разумна.

А она усмехается:

— Иногда Клодет оказывается права. Так почему бы ей не быть правой именно в этот раз? Теперь, на старости лет, я, пожалуй, не откажусь стать бабушкой герцогини.

До старого замка можно добраться двумя путями — по дороге, которая идет через горы, или по самому берегу реки. Я выбираю второй путь и иду с полной рыбы корзиной по галечному пляжу.

Сверху корзина прикрыта чистым, смоченным в воде платком, чтобы защитить морской язык от солнца. Но мне всё равно следует торопиться — в такой теплый день рыбу трудно сохранить свежей.

И я тороплюсь. Но чем ближе я подхожу к замку, тем медленнее становятся шаги. Я не верю в гадания Клодет, но меня всё равно охватывает волнение от предстоящей встречи с герцогом Альвеном.

И дело не только в предсказании старой гадалки, а и в том, что я никогда прежде не видела настоящего герцога — только в кино.

Собственно, о самом герцоге Альвене я не знаю почти ничего. То немногое, что мне смогли рассказать бабушка и Клодет, вряд ли касалось именно того человека, который прибыл сейчас в Лардан. Их воспоминания касались одного из его предков — возможно, отца, а скорее даже деда. Потому что тот человек в нашей деревне в последний раз появлялся уже полвека назад.

Когда я оказалась совсем рядом со старым замком, его запустение стало настолько явным, что у меня содрогнулось сердце. А ведь когда-то он наверняка был красивым и грозным, и на его башнях стояли стражники, а враги старались обходить его стороной.

Но со временем герцогство Альвен становилось всё больше и больше, и на его территории появились другие замки и дворцы, которые куда более соответствовали статусу его хозяев, чем мрачное каменное здание на самом берегу моря. И дело закончилось тем, что тот герцог, которого еще помнили Дезире и Кдодет, окончательно перебрался в столицу и предпочел забыть о своей родной провинции.

По ступеням я поднимаюсь к широкому арочному проему, в котором когда-то были ворота и оказываюсь внутри здания. Здесь еще видны остатки прежней роскоши — полустертая роспись на потолке, остатки рямковатой ткани на стенах и ровные каменные плиты на полу.

Здесь жутко неуютно, и я начинаю дрожать. Теперь я вполне понимаю владельцев, которые не хотят сюда приезжать. Этот замок уже не восстановить, проще построить новый. Хотя и в этом тоже нет никакой необходимости. За то время, что прошло с его основания, мир сильно переменился, и аристократы теперь предпочитают жить в больших городах, а не в уединенных укрепленных бастионах.

— Что вам угодно, мадемуазель? — слышу я хриплый, каркающий голос.

Нет, только бы это не оказался голос самого герцога! Потому что издающий его человек явно стар.

Я поворачиваюсь на звук и облегченно вздыхаю — в нескольких шагах от меня стоит седой мужчина в простой одежде. И хоть его наряд не похож на те, что носят местные жители, он всё равно выдает в нём слугу.

— Эмерик из Лардана сказал, что вам нужна рыба. Я принесла морских языков и немного кефали.

Морским языком тут называют палтус. Эта рыба дороже, чем кефаль, и именно потому на рынке пользуется куда меньшим спросом.

— Хорошо, — кивает мужчина и достает из кармана штанов мешочек с деньгами.

Но прежде, чем заплатить мне, он подходит к корзине и придирчиво рассматривает рыбу.

— Она несвежая, — выносит он вердикт.

— Ну, разумеется, — я и не думаю спорить. — Но свежее вы сейчас не найдете. Если хотите, я принесу вам еще завтра утром. Но за эту вам тоже придется заплатить, потому что если бы я осталась на рынке, а не пошла сюда, то я смогла бы ее продать.

Для его хозяина такие траты — сущий пустяк, а для нас с бабушкой это слишком важно. И потому я не намерена отступать.

— Хорошо, — соглашается он и протягивает мне серебряную монету. — Можешь оставить корзину прямо тут.

В одном су двенадцать денье, так что эта сделка вполне выгодна нам. Но и мужчина не сильно переплатил, а значит, вполне в курсе, сколько стоит тут рыба.

— Оставить корзину? — хмурюсь я. — Вы заплатили только за рыбу, сударь. А корзину я заберу с собой.

Вместо ответа он дает мне еще одну такую же монету, и я удовлетворенно киваю. Корзин у нас с бабушкой много, она плетет их сама из ивовых ветвей.

Мужчина смотрит на меня выжидательно, явно приглашая покинуть замок, и мне не остается ничего другого, кроме как двинуться к выходу. Но я не удерживаюсь от вопроса:

— Надолго ли прибыл сюда ваш хозяин, сударь? И может быть, вам нужна не только рыба, но и свежее молоко?

— Не беспокойтесь, мадемуазель, я знаю, где это купить, — заявляет он, так и не ответив на мой первый вопрос.

Я снова оказываюсь на улице, так ничего и не узнав про самого герцога. Но не ждать же мне его появления тут до самого вечера!

А Клодет уже наверняка сидит у нас дома и ждет от меня вестей. И будет так же разочарована, как разочарована и я сама. А ведь я всего лишь хотела посмотреть на его светлость, убедиться, что он не имеет ни малейшего отношения к мужчине из моего старого сна, и забыть о словах Клодет уже навсегда.

Ржание лошади заставляет меня вздрогнуть. Я так увлеклась своими мыслями, что на заметила, как на берегу появился всадник — тот самый, которого я видела утром.

Я отступаю чуть в сторону и замираю. А он приближается всё ближе и ближе. У него темные волосы до плеч, широкий лоб и густые черные брови. Загадкой остается только цвет его глаз.

И на нем сейчас нет вовсе никакой рубашки — только расстегнутый синий камзол, расшитый золотой нитью, который не скрывает его мускулистую, поросшую волосами грудь.

Я жду, что он проедет мимо, но он придерживает коня.

— Вы удивительно красивы, мадемуазель! — говорит он.

Я чувствую, что краснею, и не могу заставить себя произнести ни слова — даже просто поблагодарить его за комплимент. А глаза у него действительно серые. И сейчас в его обращенном на меня взгляде неприкрытое восхищение.

И я уже почти готова поверить в то, что Клодет оказалась права, и у меня есть шанс стать настоящей герцогиней, когда слышу то, что разбивает эту фантазию на мелкие кусочки.

— Не хотите ли заработать золотой экю, мадемуазель? Уверен, вы никогда не видели его прежде. Я заплачу вам его, если вы скрасите мне эту ночь.

Он сделал мне предложение! Вот только совсем не то, о котором говорила Клодет. Представляю, как она оскорбится, когда я расскажу ей об этом! И какими проклятиями осыплет герцога, приезда которого она так ждала!

Повисает молчание, и его светлость недоуменно хмурится. Должно быть, не понимает, как можно раздумывать над таким щедрым предложением.

— Простите, сударь, но я даже не знаю, кто вы такой, — хмыкаю я.

Совсем не помешает сбить с него спесь. Или он думает, что здесь каждый должен знать хозяина этих мест, который за столько лет ни разу не соизволил их посетить?

— Ну, что же, вы правы, мадемуазель! — усмехается он и спрыгивает с лошади.

Теперь он стоит совсем рядом, и мне видна каждая капелька, что скатывается с его мокрых волос. Наверно, он ездил купаться.

— Граф де Сорель к вашим услугам, мадемуазель, — он делает церемонный поклон. Для того, чтобы стать совсем похожим на героев фильмов о мушкетерах ему не хватает только шляпы в руках.

Но меня поражает другое.

— Граф??? То есть, вы даже не герцог???

Наверно, мне следовало бы сдержать свое разочарование, но у меня это совсем не получается.

Значит, он вовсе не герцог Альвен, а всего лишь какой-то граф! Но тогда что он делает здесь? Как оказался в замке, который ему не принадлежит?

Я замечаю, как у него на лице начинают играть желваки, и понимаю, что мои слова его обидели. Ну, еще бы — какой удар по самолюбию! Его титул не произвел даже на простую крестьянку того впечатления, на которое он рассчитывал!

— А вам нужен был герцог? — он явно с трудом сдерживает гнев. — И графский титул кажется вам недостаточно высоким? Ну, что же, вы можете сидеть на берегу и ждать его светлость хоть до скончания века!

В одно мгновение он снова оказывается в седле и так резко дергает узду, что конь взвивается на дыбы, а потом уносит своего хозяина в сторону замка, оставляя после себя клубящуюся пыль.

А я иду домой, пытаясь понять, это ли лицо я видела в своих снах? И не нахожу ответа на этот вопрос. Да, этот граф весьма похож на являвшегося мне по ночам мужчину. У него темные волосы, высокий лоб и серые глаза. Но это слишком общие приметы, чтобы можно было сказать однозначно. А уж рубашки с жабо и камзолы здесь наверняка носят все аристократы. За столько лет лицо прекрасного принца изрядно потускнело в моей памяти, словно стерлось, как стираются со временем картины на холстах. Так что с выводами я решаю подождать.

Дома я и в самом деле застаю Клодет. И когда я вхожу в комнату, они с бабушкой нетерпеливо вскакивают с лавки за столом и бросаются ко мне.

— Ну что, каков он?

— Он понравился тебе? Вы разговаривали? Что он тебе сказал?

А я вздыхаю:

— Это оказался вовсе не герцог Альвен, а всего лишь какой-то граф де Сорель.

— Не герцог? — ахает Клодет. — Но я не могла так ошибиться!

Она краснеет, и мне приходится обнять ее, чтобы хоть немного подбодрить.

— А этот граф предложил мне провести с ним ночь, — добавляю я. — Он готов заплатить за это целый золотой экю.

Тут уже успокаивать приходится бабушку, которая грозится сама пойти в замок и объяснить его сиятельству, что даже у простых девушек есть честь и достоинство.
Возможно, она так и сделала бы, и я бы не смогла ее остановить, если бы наш разговор не прервал Эмерик. Он переступает наш порог с таким скорбным лицом, что я сразу понимаю, что он принес дурную весть.

— Что-то случилось? — спрашиваю я, потому что мои старушки всё еще не могут отойти от того, что я им рассказала.

— Твой отец, Изабо,…, — он начинает, но тут же замолкает, пытаясь подобрать слова.

— Да говори же ты! — сержусь я. — Что с моим отцом?

Клодет и Дезире испуганно замолкают и опускаются на лавку.

— Мой дядя только что вернулся из Арля. Он говорит, что Джереми при смерти и хочет вас видеть. И если вы хотите застать его в живых, вам следует поторопиться. Утром можно будет сесть на почтовую карету, что идет в Арль из Марселя.

Ничего другого он сказать не может. Да и его дядя мало что знает. Только то, что отец подхватил какую-то лихорадку, которую уложила его в постель неделю назад и с которой местный врач ничего не смог сделать.

Эмерик уходит, а мы с Клодет начинаем успокаивать Дезире, которой уже кажется, что она не увидит своего сына.

— Мы завтра же утром поедем в Арль, — говорю я.

Но Дезире только качает головой:

— Дитя мое, мы не сможем этого сделать. Почтовая карета нам не по карману.

— Почему же нет, бабушка? — я достаю из кармана и кладу на стол две серебряные монеты. — У нас есть деньги. Слуга графа де Сорель заплатил мне за рыбу.

Но бабушка только удивляется моей наивности:

— Этого не хватит, Изабель, даже для того, чтобы купить одно место в почтовой карете. А я бы хотела, чтобы мы поехали вместе. Джереми мой сын и твой отец.

Клодет тоже тяжко вздыхает. Она всегда может помочь советом. Но не деньгами. Денег у нее тоже нет и никогда не бывало.

Они так расстроены, что у меня разрывается сердце. А ведь именно они сейчас мои самые близкие люди. И пусть сама я едва знаю отца настоящей Изабель, мне отчаянно хочется помочь бабушке его увидеть.

Сначала я думаю о том, у кого мы можем занять нужную сумму. Но таких людей в Лардане просто нет. Только лавочник, но мы и так уже должны ему слишком много. И я содрогаюсь при одной только мысли о сальной улыбке его сына. Нет уж, это не вариант.

И тут я вспоминаю о золотом экю, что предложил мне граф де Сорель.

Я не знаю ничего о здешних аристократах. Ни с одним из них я еще не знакома. В нашей деревеньке они не появляются даже проездом, я слышала о них только от Клодет. Она говорила, что раньше часто ездила в Марсель, чтобы гадать там на ярмарках. Для нее гадание — единственный источник дохода. Но с возрастом она стала тяжела на подъем и теперь почти не выезжает из Лардана.

Я оставляю их с бабушкой на кухне и захожу в свою маленькую каморку, чтобы хорошенько всё обдумать.

Мне нужен золотой экю, но даже за него я не готова продать свою честь. И всё-таки я решаю вернуться в старый замок.

Надеваю одежду, в которой чищу рыбу по утрам — простое темное платье, передник. Несмотря на все мои старания поддерживать чистоту своих нарядов, отстирать пятна с рабочей одежды не так-то просто. И хотя в комод я кладу сушеные цветы горной лаванды и листья мяты, запах рыбы так впитался в ткань, что никакие ароматы не могут с ним справиться. Но сейчас это даже к лучшему. На это и расчет.

Когда я выхожу из дома, на улице уже смеркается. Но я знаю каждый камушек на этой дороге, и она меня не пугает. Сама дорога не пугает, а вот то, что ждет меня в замке — как раз пугает, и еще как. Но отступать уже поздно. На крайний случай в кармане передника у меня лежит нож. И пусть это не такое уж грозное оружие, оно придает мне сил.

Я снова подхожу к незапертым воротам, и снова на моем пути возникает не граф, а его слуга.

— Это опять вы, мадемуазель? Я думал, вы придете утром со свежей рыбой.

— Я не к вам, сударь! — говорю я. — Меня пригласил его сиятельство!

Он удивленно хмыкает и, как мне кажется, водит носом. Ну что же, это хорошо. Если даже он почуял запах рыбы, значит его почувствует и куда более тонкий нос его хозяина.

— Его сиятельство сейчас занят.

Но едва он произносит это, как раздается и другой голос.

— Кто там, Жером?

А через мгновение я вижу и самого графа — он выходит к нам со свечой в руках. Надо сказать, он довольно странно одет — ничуть не лучше, чем я сама. И встреть я его прежде именно такого, я ни за что не признала бы в нём благородную особу.

На нем простая рубаха и мешковатые штаны, испачканные спереди чем-то белым, похожим на известку. Он что, стоял в них на коленях? Да граф ли он вообще?

— Ах, это вы, мадемуазель?

Он подходит к нам ближе, и я замечаю улыбку на его тонких губах. А еще удивленный изгиб бровей и холодное презрение во взгляде.

Нет, всё-таки я была не права, и его благородное происхождение чувствуется даже под такой одеждой.

— Вы всё-таки передумали? — спрашивает он.

И я киваю:

— Да, ваше сиятельство! Я подумала, что за неимением герцога, мне подойдет и граф.

Его слуга возмущенно фыркает, а у него самого только чуть дергаются уголки губ.

— Рад, что вы пришли к такому выводу, мадемуазель. Жером, оставь нас!

— Но, ваше сиятельство…

— Я сказал — оставь нас, — граф чуть повышает голос, и слугу словно сдувает ветер.

Его сиятельство останавливается прямо передо мной и берет меня рукой за подбородок. Он смотрит на меня как на кобылу, которую хочет купить. Мне кажется, что еще немного, и он заглянет мне в рот, чтобы осмотреть мои зубы.

— Ты недурна. Вот только что это за наряд? — гримаса презрения искажает его красивое лицо. — От него воняет рыбой.

Я и не думаю спорить и торопливо отвечаю:

— Если вам будет угодно, я искупаюсь в море.

— Да, займись этим прямо сейчас! — он одобрительно кивает. — Возьми в спальне чистую простыню, в которую ты сможешь завернуться. Пойдем, я покажу тебе, где это.

И он идет вперед, а я устремляюсь следом. Здесь уже довольно темно.

Мы проходим по коридору и заходим в комнату, которая когда-то, наверно, действительно была спальней. Здесь стоит большая кровать, а на прикроватном столике лежат писчие принадлежности. Но хотя слуга и попытался навести тут маломальский порядок, запустение ощущается и здесь. В окнах нет стекол, и ветер явно чувствует себя тут хозяином. И гостям еще повезло, что сейчас стоят теплые ночи.

— Ты можешь взять мой шелковый халат, — разрешает он. — А пока ты приводишь себя в порядок, я завершу одно дело.

— Постойте, сударь, — окликаю его я. — Я хотела бы, чтобы вы дали мне монету, прежде чем я проведу с вами эту ночь!

— Ты думаешь, что я тебя обману? — усмехается он.

— Простите, ваше сиятельство, но я знаю вас всего пару часов, и у меня нет оснований вам доверять. Для вас этот экю — всего лишь монета, а для меня — целое состояние.

— Ну что же, это справедливо, — он подходит к прикроватному столику, достает из лежащего на нем бархатного мешочка монету и передает ее мне. Золото странно сверкает в пламени свечи. — Ты можешь даже поспать, если я задержусь.

А потом разворачивается и уходит, оставив мне свечу.

А я невольно думаю о том, каким именно делом они тут занимаются. Ищут клад? Но какое они на это имеют право? Впрочем, какая мне разница? Экю уже у меня, и мне следует покинуть замок как можно скорей.

Да, когда граф вернется, он сразу хватится меня. Но ночью он не пойдет в деревню меня искать. А днём мы с бабушкой уже будем далеко от Лардана. И даже если он узнает, кто я такая, какое это будет иметь значение? Не поедет же он за мной в Арль из-за какой-то монеты? А к моменту нашего возвращения из города, замок уже снова будет пуст.

Взгляд падает на лежащий на столике кошель — там куда больше, чем одна монета. Но я не позволяю себе даже просто в него заглянуть. Я не воровка. И даже один экю жжёт мне руку.

И считаю своим долгом взять перо, чернильницу и написать на листе: «Ваше сиятельство! Простите меня за бегство! Однажды я обязательно верну вам этот экю».

А теперь прочь из старого замка! Я выхожу на улицу, спускаюсь к морю. И когда я смотрю на водную гладь, в которой отражается луна, мое тело содрогается от страха. За то время, что я провела здесь, я так и не смогла этот страх побороть.

А ведь раньше я не боялась воды. С боязнью воды не занимаются синхронным плаванием. Но всё изменилось в тот момент, когда я вынырнула из воды уже здесь. И кажется, это был не мой страх, а страх настоящей Изабель.

Я до сих пор не знаю, что случилось с Изабель. Как она оказалась в реке? Упала? Спрыгнула сама? Но с чего бы? Здесь, в Лардане, ее любили все. Да и вряд ли она могла быть такой эгоисткой, чтобы не подумать о чувствах старой бабушки. А может быть, кто-то толкнул ее в воду? Но это кажется мне еще более немыслимым.

Так я и стою на нижней ступени лестницы до тех пор, пока не спохватываюсь. Мне нужно бежать отсюда как можно скорей!

И я бегу. Так быстро, как только могу. Галька громко шуршит под ногами, и мне кажется, что звук моих шагов разносится по всему берегу. И я боюсь, что его слышно и в старом замке.

Поэтому, когда я оказываюсь на тропинке, что вьется по склону, я вздыхаю с облегчением. Луна скрывается за большой тучей, и теперь даже если граф и его слуга кинутся за мной, они меня не увидят.

Темнота мешает и мне самой, и я несколько раз оступаюсь и царапаю руку до крови. Когда добираюсь до дороги, что ведет в деревню, оглядываюсь. Но нет, возле старого замка не видно никаких огней. Да и не один разумный человек не бросится в погоню ночью в незнакомом месте всего из-за одного экю. Вон их сколько было в мешочке графа.

Мне неприятно, что он будет считать меня воровкой, но я рада, что оставила ему хотя бы записку. Если получится, я обязательно верну ему эти деньги. Я как бы взяла их в долг. Но такие уговоры не сильно успокаивают мою совесть.

— Где ты была, Белла? — спрашивает меня бабушка, когда я вваливаюсь в нашу хибару. — И куда вообще можно пойти в таком виде?

Она окидывает меня укоризненным взглядом.

— У нашей Беллы появился кавалер? — хитро прищуривается Клодет. — Но на твоем месте, девочка, я бы всё-таки подождала его светлость. Возможно, этот граф приехал как раз для того, чтобы подготовить замок к прибытию хозяина.

В ее серо-зеленых глазах я вижу укор.

Но не считаю нужным ей отвечать. Даже если она права, то это ничего не меняет. Путь в старый замок для меня теперь закрыт. Сначала мне нужно разбогатеть и вернуть графу де Сорель золотую монету.

Тут я перевожу дыхание и кладу экю на стол — туда же, к серебряным монетам. Обе старушки смотрят на меня с изумлением.

— Я нашла его на берегу возле замка, — торопливо говорю я. — Должно быть, его сиятельство обронил, когда ходил купаться.

Я даже осмеливаюсь посмотреть им в глаза. И кажется, почти не краснею.

Вижу, что бабушка сомневается и собирается что-то сказать. Но Клодет ее опережает.

— Вот и хорошо, что нашла. Как раз кстати. Будет на что съездить в Арль. Правда, Дезире?

Бабушка хмурится. В ней явно спорят две стороны — одна настаивает на правде, а другая готова удовольствоваться ложью, если эта ложь во благо. Потом она начинает бренчать четками — молится о том, чтобы эта ложь нам простилась.

До маленькой почтовой станции, что стоит на дороге в Арль — не меньше полутора лье. Для меня самой это не расстояние, но вот для Дезире… И я предлагаю нанять возницу с повозкой. В Лардане каждый согласится заработать пару денье.

Но бабушка не привыкла тратить деньги попусту, и потому мы отправляемся в путь еще до рассвета, и эти полтора лье проходим пешком. Сначала мы доходим до старой мельницы, где живет Клодет, и мои старушки обнимаются так крепко, словно Дезире уезжает в Арль не на пару недель, а навсегда.

— Я присмотрю за вашим домом, — обещает Клодет.

Когда начинает светать, идти становится чуть легче. Но я слышу тяжелое дыхание бабушки и замедляю шаг. Зря я всё-таки не настояла на повозке.

Пока мы идем, Клодет рассказывает мне о Джереми. Словно пытается оправдать его в моих глазах. Каким он бы в детстве и юности. Как помогал ей по хозяйству. Как ходил в море за рыбой.

Она боится его потерять. Потому что чувствует себя старой и слабой и страшится того, что если что-то случится и с ней, то я останусь совсем одна. К тому же те деньги, что он нам присылал, были для нас большим подспорьем.

Но все мои переживания сосредоточены сейчас на почтовой карете. Если в ней не будет свободных мест, то нас с Дезире просто не возьмут, и нам придется возвращаться домой. А я не могу вернуться в деревню.

И до тех пор, пока не приезжает карета из Марселя, я так и хожу возле почтовой станции, не находя себе места от беспокойства.

Но карета прибывает почти пустой, и когда мы с бабушкой оказываемся внутри, я, наконец, позволяю себе расслабиться и заснуть. И меня не тревожат ни жесткость сидений, ни тряска на неровной дороге, ни разговоры двух женщин, что сидят напротив нас. Я еще успеваю услышать, что Дезире тоже включается в их беседу, и проваливаюсь в глубокий сон.

Бабушка будит меня уже на подъезде к Арлю, и я с любопытством выглядываю в окно. За то время, что я провела здесь, я не покидала Лардан. Да и сама Дезире едва ли бывала в городе хоть десяток раз.

Но город еще не виден, зато я замечаю небольшое озерцо, берега которого заросли тростником, и стоящих в воде розовых фламинго.

И после этой картины пока еще незнакомый мне Арль представляется мне таким же, как эти фламинго — красивым и бело-розовым в солнечном свете. Вот только реальность оказывается совсем другой.

Другие книги литмоба "Наследница":

""

"" 

""

""

""

Арль оказывается городом контрастов. Красивые площади с величественными зданиями соседствуют тут с узкими улочками, мостовые которых тонут в грязи.

Проводить нас до нужного места берется одна из наших спутниц — ей нужно в ту же сторону, и это оказывается для нас с бабушкой большим подспорьем. Дезире уже лет десять не была в Арле и основательно всё забыла. И я вижу, что город пугает ее — и многолюдной толпой, и шумом, столь чуждым для жительницы деревни, и лабиринтов улиц, названия которых уже с трудом откладываются в ее старой памяти.

Здесь много церквей, и мадам Бизе охотно рассказывает про те, мимо которых мы проходим.

—Церкви Святой Анны четыре сотни лет, — говорит она, когда мы проходим мимо некогда, должно быть, величественного и белоснежного, а сейчас почти превратившегося в руины здания.

А вот напротив нее стоит главный городской собор — церковь Святого Трофима. На его фасаде высечены из известняка сцены из Ветхого и Нового Завета.

— Прежде здесь короновали императоров, — не без гордости говорит мадам Бизе.

Рядом с собором — большое здание монастыря, миновав которое, мы выходим к сооружению, которое производят на меня почти шокирующее впечатление — мне кажется, оно похоже на древнеримский амфитеатр, над которым надстроили башни. Но мадам Бизе не сильна в истории, и в ответ на мой вопрос она только пожимает плечами:

— Да, кто же знает, мадемуазель, что тут было раньше?

Зато она охотно рассказывает про женское аббатство Святого Кесария, стены которого высятся справа:

— Оно имеет не слишком хорошую славу. Некоторые его обитательницы вели себя столь легкомысленно, что аббатисе пришлось потребовать, чтобы городские власти заложили проход между городской стеной и монастырем, в который иногда заходили молодые люди.

А возле Большой церкви Богоматери мы расстаемся с мадам Бизе, которая поворачивает направо, а нам указывает в противоположную сторону.

— Улица Вязальщиц находится в двух кварталах отсюда.

Я уже с трудом стою на ногах, а большой тюк, в котором находится наша одежда, уже оттянул мне руки. Не представляю, как это путешествие выдерживает бабушка. Она то и дело порывается забрать у меня поклажу, и я вынуждена улыбаться и уверять ее, что совсем не утомилась.

Улица, на которой находится дом отца Изабель, как раз из категории тех простых рабочих улиц, на которых дома лепятся вплотную друг к другу, а их цвет их фасадов давным-давно неразличим из-за покрывшего их толстого слоя дорожной пыли.

Дом номер пятнадцать отыскивается в середине улицы — он ничем не выделяется среди других. Разве что тем, что перед ним стоит повозка, а двери его распахнуты.

Мы подходим к нему как раз тогда, когда из этих дверей выходит высокий худой молодой человек, который с трудом тащит кованый сундук.

— Осторожней, Натан! — несется женский голос ему вслед.

— Натан? — окликает его и бабушка.

Он не без труда водружает сундук на телегу и, смахнув пот со лба, смотрит на нас с удивлением.

— Ты разве не узнаешь нас, Натан? — удивляется Дезире. — Я — мать твоего отчима Джереми. А это — Изабель.

Кажется, он совсем не рад нашему приезду. Он даже не знает, что сказать. Так и стоит на тротуаре в полном молчании до тех пор, пока на крыльцо не выходит Силвиан.

Я вижу ее впервые, но сразу же подсознательно чувствую к ней неприязнь. Возможно, это память настоящей Изабель внушает мне это чувство. Или это — реакция на неприязнь самой мачехи.

— Дезире? — ее темные брови взмывают вверх.

И мы с бабушкой сразу ощущаем себя тут непрошенными гостями. Теперь я совсем не удивляюсь, почему Изабель предпочла остаться в деревне с бабушкой, а не вернуться в город к отцу.

— Нам сказали, что Джереми болен, — говорит Дезире.

Она словно оправдывается, и мне становится за нее обидно. Ведь она приехала не к чужим людям, а к собственному сыну.

— Он скончался четыре дня назад, — холодно сообщает нам Силвиан.

Ей даже не приходит в голову проявить к нам хоть какое-то сочувствие.

— Но как же так? — бабушка охает и едва не оседает на мостовую.

Мне приходится бросить тюк и подхватить ее под руку.

— Вам следовало приехать раньше, — пожимает плечами хозяйка.

— Мы выехали сразу же, как только нам сообщили, — говорю я.

Должно быть, дядя Эмерика выехал из города не сразу после того, как узнал о болезни отца. А может быть, он заезжал еще куда-то на обратном пути. В любом случае мы приехали в Арль зря, и теперь мне было больно от того страдания, которое отразилось на разом осунувшемся лице Дезире.

Я посмотрела на мачеху с укором. Это она, а не чужие люди, должна была сообщить нам о болезни Джереми. А если бы не приехали сюда, она не сообщила бы нам и о его смерти.

— У меня нет денег на то, чтобы посылать письма, — хмыкает она. — Всё ушло на лечение Джереми. И нам не удавалось ничего откладывать, потому что почти всё, что он зарабатывал, он отправлял вам в Лардан.

Даже я понимаю, что это неправда.

— Может быть, ты позволишь нам войти? — спрашивает Дезире.

Ей тяжело стоять, и она всё сильней и сильней опирается на мою руку.

Силвиан отступает вглубь дома, освобождая проход, и мы входим внутрь. Я еще на улице поняла, что они с сыном уезжают, а теперь в этом уже нет никаких сомнений.

Комнаты — маленькие и неуютные — почти пусты. Тут и так мало мебели, но и на ней нет ничего. На столе нет скатерти, а на кровати — ни перины, ни постельного белья.

— Мы с Натаном уезжаем в Марсель! Если хотите, можете остаться здесь ночевать. За эти комнаты заплачено до конца недели. Хозяин дома живет на втором этаже. Думаю, он не будет против, если вы побудете тут до утра. И я хочу сразу всё прояснить, — прибавляет она почти с вызовом, — всё, что было у Джереми, он оставил мне и моему сыну. Изабель не было рядом с отцом, когда он болел и в ней нуждался. Так что всё по справедливости. Да и к чему вам его инструменты? Он был обувщиком, и обучил Натана этому ремеслу. А ничего больше у него и не было. А уж старая посуда и одежда вам и вовсе без надобности — в деревне всё это у вас есть. А нам нужно обустраиваться на новом месте.

Теперь они — и Силвиан, и Натан — стоят плечом к плечу и буравят нас тяжелыми взглядами. Они готовы отстаивать свои права. Но бабушка и не собирается с ними спорить. Она для этого слишком горда.

И на фоне ее благородства, словно устыдившись своего поступка, мачеха говорит:

— Один сундук я оставлю тебе, Изабо! Там вещи твоей матери. Не думай, я не собиралась забирать их с собой.

Она ведет меня в другую комнату и кивает на стоящий под деревянной кроватью обшарпанный сундук.

Это вещи не моей матери, а матери настоящей Изабель, и всё равно мои руки взволнованно дрожат, когда я открываю его крышку.

То, что лежит в сундуке, еще скрыто от меня тканью, которая когда-то, наверно, была красивой и яркой, а сейчас потемнела от пыли и пожелтела от времени. Я осторожно отгибаю ее.

Я не ожидаю найти тут каких-то сокровищ. Будь здесь что-то ценное, Силвиан ни за что не оставила бы мне это. Отец при всём своем желании уже не смог бы рассказать мне об этом сундуке, так что мачеха могла прихватить его с собой. И если она не сделала этого, то лишь потому, что его содержимое ничуть ее не заинтересовало.

Так оно и оказывается — в сундуке лежат клубки из шерстяных нитей. Они разноцветные — коричневые, черные, белые. Но когда я беру один из них и пытаюсь его размотать, он почти рассыпается у меня в руках — шерсть сильно изъедена молью.

Кроме пряжи, в сундуке только несколько вязальных спиц — одна пара потолще, деревянная, еще пара тонких, металлических, и с десяток спиц покороче — для чулочной вязки.

— Твоя мать была лучшей вязальщицей Арля, — тихо говорит бабушка из-за моей спины.

А я и не услышала, как она подошла.

Я пытаюсь найти в сундуке еще хоть что-то — хотя бы самые простые украшения или что-то из одежды. Но больше там ничего нет.

— Кое-что мы вынуждены были продать, — признает Силвиан. — Не сейчас, раньше. Но ты бы всё равно не стала носить ее одежду. Я бы давно выбросила и этот сундук, но Джереми хотел отдать его тебе.

Как ни странно, но мне приятно, что отец хотя бы думал об Изабель. Возможно, он не вернулся за ней в деревню именно потому, что знал, как ей непросто бы пришлось жить рядом с мачехой. И сейчас я рада, что они уезжают — и Силвиан, и Натан. Даже одну ночь мне не хочется проводить под одной крышей с ними.

Хотя я понимаю, что в этом я не права — если они уедут, у нас с бабушкой этим вечером не будет ни нормальной постели, ни посуды, из которой мы смогли бы поесть.

Мачеха, кажется, понимает, что я думаю именно об этом.

— Если бы мы знали, что вы приедете, то задержались бы в Арле до завтра. Но всё уже погружено. А ночью, боюсь, может пойти дождь.

— Конечно, поезжайте! — говорит бабушка. — Зачем вам оставаться из-за нас.

Силвиан обнимает нас по очереди — сначала бабушку, потом меня. А потом торопливо выходит из комнаты.

Я подхожу к окну и вижу, как их повозка трогается с места. Натан чувствует мой взгляд, поднимает голову и машет мне рукой. И мачеха тоже машет. А через несколько минут они скрываются из вида.

На самом деле, возможно, они вовсе не плохие люди. И им тоже явно было непросто. Судя по скромной обстановке в квартире, отец Изабель не был богатым человеком. Он честно трудился и старался выделять из своего небольшого дохода ту сумму, что отправлял матери и Изабо. И он наверняка их любил — скупо, по-мужски, без лишних эмоций.

— Нам нужно что-то поесть, — говорю я, когда вижу, как бабушка устало опускается на деревянный стул у стены. — Я поднимусь на второй этаж и спрошу у хозяина дома, есть ли здесь поблизости таверна.

— Мы не можем позволить себе идти в таверну! — строго говорит она. — Деньги нам понадобятся, чтобы уехать обратно в деревню.

А я не знаю, как ей сказать, что не намерена возвращаться в Лардан. Впрочем, я думаю, она и сама понимает, что без денег отца нам там не на что будет жить. Продажа рыбы приносит всё меньше и меньше дохода, а других возможностей заработать там просто нет. И нам нужно будет чем-то расплачиваться с отцом Патриса за те продукты, что он отпускал нам в долг.

А Арль — большой город, и в нём наверняка можно найти работу. Горничной, посудомойкой. Да хоть той же вязальщицей.

Я умею вязать и довольно неплохо. Нужно будет только выяснить, как именно зарабатывала мать Изабель — продавала ли она свои товары на рынке или вязала только на заказ?

И золотой экю потрачен только на треть. Оставшейся суммы нам хватит на питание на несколько дней и на то, чтобы купить новых ниток. Правда, потребуется еще на чём-то спать. Но мы с бабушкой были не избалованы.

Я вышла из квартиры, отыскала лестницу и поднялась на второй этаж.

— Кто там? — услышала я незнакомый мужской голос.

— Я Изабель Камю, месье! — сказала я, переступая порог комнаты, дверь в которую была открыта.

Это большая кухня, и мне в нос сразу ударяют ароматы жареных овощей и только-только испеченного хлеба. Мой голод тут же напоминает о себе, заставляя желудок громко заурчать. И мне требуется сглотнуть слюну, прежде чем я могу сделать еще хоть шаг.

Немолодой мужчина сидит за столом, возле которого хлопочет женщина его же примерно возраста. У мужчины светлые волосы, и в них почти незаметна уже начавшая пробиваться седина. А вот женщина темноволоса, и хотя на ее голове платок, из-под него на лоб вырываются непослушные пряди.

— Изабель? — ахает хозяйка и принимается вытирать руки о светлый передник. — Матис, ты только погляди — это же дочь Джереми!

И она, в два шага преодолев разделявшее нас расстояние, принимается обнимать меня как родную. И на лице мужчины тоже появляется улыбка.

А вот я не знаю, что сказать. Мне незнакомы эти люди. И тот факт, что настоящая Изабель их, должно быть, знала, лишь осложняет ситуацию.

— Белла?! — из соседней комнаты выходит молодой человек — красивый и светловолосый. — Ты всё-таки вернулась!

Он смотрит на меня с таким обожанием, что мне становится неловко.

— Мы же знали, что однажды так и случится, правда? Однажды она должна была вернуться, — тут женщина в переднике, наконец, замечает мою реакцию и хмурится. — Неужели, ты успела забыть нас, Белла? Я — Шанталь Турнье, это мой муж Матис, а это мой сын Камиль. Ну, уж Камиля-то ты точно не могла забыть! Вы дружили с самого раннего детства!

— Нет-нет, конечно, я не забыла, — лепечу я и изо всех сил стараюсь тоже нацепить на лицо улыбку. — Но столько времени прошло, и мы все изменились.

— Да, ты права, — кивает хозяйка. — Ты за пять лет из худенькой бледной девочки превратилась в настоящую красавицу!

Я смущенно краснею, но вовсе не от комплимента (их-то я как раз могу принимать безо всякого зазрения совести), а потому, что понимаю — мне придется им врать. Мне нужно будет делать вид, что я их знаю. И что я вспомнила их сейчас.

А Шаталь уже переключается на сына:

— Камиль, ну что же ты застыл на пороге? Скажи же что-нибудь Изабель! А не то, чего доброго, она сочтет тебя немым.

Он делает шаг ко мне и, справившись с волнением, говорит:

— Как хорошо, что ты вернулась, Белла!

Он не решается меня обнять и просто жмет мою руку.

Мне нравится его открытое лицо — серые глаза, красивой формы нос и едва заметная щетина над верхней губой. И волосы цвета спелой пшеницы.
И на самом деле я искренне рада, что здесь, в Арле, у меня, оказывается, есть друг. А я почему-то уверена, что друг он настоящий, из тех, на кого всегда можно рассчитывать. Кто не обманет, не предаст.

— Ты приехала одна? — спрашивает Шанталь. — Ах, с бабушкой! Так зови же ее скорей сюда! Вы наверняка проголодались.

Я и не думаю этого отрицать. И когда она ставит на стол дополнительные тарелки, я спускаюсь на первый этаж.

А вот бабушке мне не приходится ничего объяснять. Пусть она и бывала в гостях у сына всего несколько раз, но она прекрасно помнить семью Турнье. И когда мы оказываемся у них на кухне, она тепло обнимается и с Шанталь, и с Матисом.

Овощи пожарены без мяса, но они кажутся мне необыкновенно вкусными. И домашний хлеб мягок и румян. А хозяйка то и дело подкладывает нам еще и еще. И явно радуется нашему аппетиту.

— Хорошо, что вы приехали! — снова говорит она. — Жаль только, что это случилось при таких печальных обстоятельствах. Вы опоздали всего на несколько дней! Но тут уж ничего не поделаешь. Должно быть, письмо Силвиан задержалось в пути.

Мы с бабушкой переглядываемся. Дезире тактично молчит. Но я не намерена покрывать мачеху.

— А не было никакого письма, — возражаю я. — Она сказала, что у нее не нашлось для этого денег. Она и не думала сообщать нам о болезни отца.

— Вот же гадюка! — не стесняется в выражениях Шанталь. — А ведь когда Джереми заболел, она прибрала к рукам все его деньги. И пусть он не был богачом, но у него были постоянные заказчики.

Ее слова лишь подтверждают мои собственные мысли. Потому она и не стала нам ничего сообщать — ни о болезни отца, ни о его смерти. Чтобы мы не вздумали претендовать на его наследство.

— Но, может, это даже и хорошо, что вы приехали как раз к их отъезду, — продолжает мадам Турнье. — Теперь квартира свобода, и вам, надеюсь, будет там удобно.

Но бабушка качает головой:

— Мы поедем назад в деревню. Что нам здесь делать? У нас совсем нет денег.

Я вижу, как мрачнеют и Шанталь, и Камиль. Сейчас самое время, чтобы сказать бабушке то, что я собиралась ей сказать. Потому что Турнье меня наверняка поддержат.

— Бабушка, мы должны остаться в Арле! Я завтра же пойду искать работу! Или стану, как мама, вязальщицей.

Вспоминаю о спицах в сундуке, и сердце сводит какая-то странная грусть. Эта женщина не была моей настоящей матерью, но я благодарна ей за то, что она подумала об Изабель и так заботливо собрала всё то, что той могло пригодиться. Мне кажется, что всё это было отнюдь не случайно. Как и то, что моя родная мама тоже научила меня вязать. Всё уже так переплелось.

— Белла права, Дезире! — охотно соглашается со мной Шанталь. — Зачем вам куда-то ехать? А о деньгах за квартиру не беспокойтесь! Станете отдавать потом, когда они у вас появятся. Твоя мать, Белла, считалась тут лучшей вязальщицей, и если ты хоть что-то от нее переняла, то без работы не останешься. Уверена, глава гильдии вязальщиц помнит Моник и не откажется помочь ее дочери.

Гильдия вязальщиц? Это что-то новенькое. В голове сразу возникает фабрика с сотнями работающих вязальных машин. Но здесь никаких фабрик еще нет вовсе. И никаких вязальных машин.

После трапезы Шанталь спускается на первый этаж вместе с нами. Она обходит все комнаты и качает головой.

— Силвиан забрала с собой даже набитые сеном матрасы, — хмыкает она. — Ну, ничего, я сейчас спущу с чердака старые одеяла. А еще найду что-нибудь из кухонной утвари.

Она уходит, и через пару минут я слышу, как она отправляет своих мужчин на чердак.

— Ох, Белла, город такой большой и незнакомый! — вздыхает Дезире и опускается на пустую кровать. — Сможем ли мы к нему привыкнуть?

Я сажусь рядом и обнимаю ее за худенькие плечи.

— Давай хотя бы попробуем, бабушка! Ведь если мы вернемся в Лардан, мне придется выйти замуж за Патриса, — невесело улыбаюсь я. — А я не думаю, что ты хотела бы иметь такого зятя.

Она улыбается мне в ответ. Патрис не нравится и ей. Мы с ней вообще очень хорошо понимаем друг друга.

И если мне придется работать с утра до позднего вечера, чтобы обеспечить ее всем необходимым, то я буду это делать. Потому что у меня нет никого, кроме нее.

К вечеру мы обзаводимся посудой и пусть и старыми, но еще вполне добротными постельными принадлежностями. Мадам Турнье нашла нам даже тюфяк.

Бабушка хлопочет на кухне, а я готовлю для нее кровать. Сама я могу спать и без матраса, а вот ее хочу устроить со всеми удобствами. Тюфяк набит шерстью, которая давно слежалась и потеряла прежнюю мягкость, но это лучше, чем лежать на тонком одеяле.

Пока я одна, я могу поразмыслить над той авантюрой, в которую мы ввязались. Я убеждаю себя, что мы поступаем правильно. Да, Арль для нас пока чужой, но он таит столько возможностей, что глупо ими не воспользоваться.

Да, в Лардане у нас осталась старая хижина со скромными пожитками, но там нет работы, а долги рано или поздно нужно будет отдавать. А сейчас там еще и граф де Сорель, которому я тоже кое-что должна. При мысли о нём я почему-то ощущаю жар на щеках.

Конечно, он считает меня воровкой, но с этим уже ничего не поделаешь. И хорошо, если он не рассказал в деревне о том, что я стащила у него золотой экю, а иначе репутация Изабель Камю будет погублена безвозвратно. Но эту мысль я воспринимаю слишком спокойно. Сейчас меня куда больше, чем потерянная репутация, беспокоит, что мы с бабушкой будем есть.

Впрочем, на ужин мы приглашены к Турнье. Потому что хоть у нас и появилась посуда, готовить в ней нам пока нечего. Шанталь пыталась навалить нам продукты, но мы с бабушкой сумели отказаться. С ее-то гордостью ей претит сама мысль, что мы будем принимать от кого-то хлеб.

Я старательно взбиваю подушку и удовлетворенно киваю — постель получилась что надо. И комнаты здесь совсем не такие, как в нашей лачуге в Лардане — они просторные и светлые. И окна обеих спален выходят на ту южную сторону, а значит, днем здесь должно быть много солнца.

Во входную дверь кто-то стучит, и я вздрагиваю. Но тут же ругаю себя за этот страх. Наверняка кто-то пришел к Силвиан или Натану. Не все же знают, что они уехали.

Я открываю дверь. На пороге стоит девушка примерно моего возраста. Темноволосая, кареглазая. У нее красивое и какое-то удивительно милое лицо с изящным носиком и ярко-алыми губами. На ее щеках играет румянец, а в обрамленных длинными темными ресницами глазах сияет восторг.
— Белла? — ахает она и бросается мне на шею. — Когда Камиль сказал, что ты вернулась, я даже не сразу поверила! А это и в самом деле ты!

Она целует меня куда-то в мочку уха и громко смеется. А я отчаянно пытаюсь изобразить на лице хотя бы некое подобие улыбки — чтобы она не догадалась, что я не знаю, кто она такая.

— Лулу, да ты ее задушишь! — слышу я голос Камиля с лестницы.

Отлично! Значит, ее зовут Лулу. В моем положении хорошо знать хотя бы это.

— Какие красивые у тебя серьги, Лулу! — говорю я первое, что приходит в голову.

Девушка довольно улыбается. Это украшение ей очень идет.

— Мне подарил его Камиль на именины, — с гордостью говорит она.

— Нашла о чём рассказывать! — смущенно фыркает Камиль.

Но я готова слушать что угодно. Мне это необходимо. Чем больше они будут рассказывать, тем больше информации я получу. А откуда еще мне ее брать? В квартире отца Изабель нет книги, из которых я могла бы узнать что-то полезное. Впрочем, как и в квартире самих Турнье. Книги здесь непозволительная роскошь, доступная только аристократам.

— Ох, как часто я вспоминала наши детские проделки! — говорит Лулу, когда я приглашаю их в свою комнату. — Помнишь, Белла, как однажды на рынке мы открыли клетки у продавца птиц, и выпустили на свободу всех жаворонков?

— И как весело чирикали они, улетая ввысь! — подхватываю я.

Вряд ли я ошибаюсь — это не сложно предположить.

— Да-да! — подтверждает Лулу. — И как он бросился за нами, а мы разбежались в разные стороны, и он едва не поймал Камиля!

— Сейчас я думаю, что это было не очень-то хорошо с нашей стороны, — говорит Турнье. — Ведь этим он зарабатывал себе на хлеб.

— Зато мы спасли не меньше десятка птичек, — возражает Лулу, — и уж они-то точно были нам благодарны. Ты приехала с бабушкой, Белла? Ох, как мне жаль твоего отца! Он был хорошим человеком. А твоя мачеха с Натаном, стало быть, уехали в Марсель? Но это даже хорошо, правда? А что ты собираешься делать сама?

— Не знаю, — я пожимаю плечами. — Может быть, стану вязальщицей, как когда-то мама. Правда, я уже лет пять не держала спицы в руках.

— Это ничего, — успокаивает меня Лулу. —Ты либо умеешь вязать, либо не умеешь. Такое нельзя забыть. Если хочешь, я зайду за тобой завтра утром, и мы вместе пойдем к месье Мерлену. Он знал твою маму и наверняка не откажется принять тебя в гильдию. Не сразу, конечно. Сначала он захочет убедиться, что ты вяжешь достаточно хорошо, чтобы он мог за тебя поручиться. А потом я покажу тебе, где продают самую дешевую пряжу.

— А в воскресенье после службы мы можем погулять по городу, — предлагает Камиль. — Ты не была в Арле целых пять лет, Белла, и должно быть, всё уже забыла.

Я рада, что он сам завел разговор на эту тему.

— Я и в самом деле мало, что помню. Если бы нас с бабушкой не довели до улицы Вязальщиц, сама я ни за что не нашла бы дорогу. Мне показалось, что город стал совсем другим.

— Конечно, — важно кивает Лулу, — за это время многое изменилось. Но ты наверняка ужасно рада, что вернулась сюда! Не представляю, что ты делала в деревне! Там же, должно быть, страшная скука.

Я украдкой улыбаюсь. Отношение горожан к деревенской жизни одинаково во все времена.

Дорогие читатели! Сегодня я хочу рассказать вам о книге Адель Хайд

Ее героиня — хозяйка Урюпинского мясокомбината — попала в тело леди Маргарет, графини, сосланной на окраину королевства. Суровый край, в котором ей придется ох как непросто! Но Маргарита Павловна справится, не сомневайтесь!

На следующее утро Лулу стучится в нашу дверь, когда мы с бабушкой еще лежим в кроватях. В Лардане мы привыкли рано вставать, но треволнения вчерашнего дня оказались настолько сильны, что мы сумели заснуть только далеко за полночь.

Я бегу к дверям, а Дезире, охая, бредет на кухню. Впустив Лулу, я тоже на минутку заглядываю туда, чтобы выпить хотя бы воды. Мне уже хочется есть, но на столе и на буфете — только пустая посуда.

Ничего, я же иду в гильдию вязальщиц только для того, чтобы познакомиться с ее главой. Приступать к работе прямо сегодня мне совсем не обязательно. А на обратном пути я куплю чего-нибудь съестного и для себя, и для бабушки.

— Месье Мерлен хороший человек, — рассказывает мне Лулу по дороге, — только чересчур строгий. Но ему по-другому нельзя. Он отвечает за целую гильдию и должен быть взыскателен к тем, кто в нее входит.

Мне кажется странным, что гильдию вязальщиц возглавляет мужчина. Как вообще он оказался связан со столь женской профессией? Но эти вопросы отпадают сами по себе, когда я оказываюсь в том доме, что занимает гильдия.

Этот дом стоит в самом конце нашей улицы — выглядит он куда внушительней, чем большинство домов. Темный, трехэтажный, он производит на меня несколько мрачное впечатление, и когда я ступаю на его крыльцо, меня охватывает странная робость, и Лулу, почувствовав это, пожимает мне руку.

Входная дверь оказывается не заперта, и мы проходим по длинному коридору и оказываемся в просторном светлом помещении, в котором не меньше десятка человек. Все они заняты делом и потому на нас не обращают ни малейшего внимания.

Но когда я сама осознаю, чем именно они занимаются, то испытываю шок.

Один из них чешет шерсть двумя большими прямоугольным чесалками. Другой держит в руках веретено. Третий с помощью большого колеса сматывает с веретена напряденные нити. А остальные вяжут на спицах длинные чулки.

И все эти люди — мужчины! В комнате нет ни единой женщины!

Я растерянно смотрю на Лулу, но она ничуть не удивлена. Она воспринимает это как должное.

— Месье Мерлен! — кричит она одному из мужчин со спицами.

Тот поднимает голову, и во взгляде его я замечаю недовольство. Ему не нравится, что его отвлекли от работы.

Но Лулу не отступает и машет ему рукой. Вздохнув, он откладывает спицы и пряжу в сторону и идет к нам.

— Месье Мерлен, доброе утро! — Лулу улыбается, как ни в чем ни бывало. — Это Изабель, дочь Моник Камю. Она только вчера вернулась в Арль, и мы пришли спросить, не найдется ли у вас для нее работы.

Эти слова ничего не меняют. Взгляд мужчины не становится теплей. Месье Мерлену лет пятьдесят, он высок, но привычка сутулиться внешне уменьшает его рост. Он отнюдь не могуч, но держится столь чинно, что я сразу робею рядом с ним.

Звуки вязальных спиц вдруг затихают, и я понимаю, что сейчас на нас смотрят все, кто находится в этой комнате. Но понимаю это не только я. Глава гильдии оборачивается, и его подчиненные тут же возвращаются к работе.

— У меня нет для вас работы, мадемуазель! — важно говорит он. — Вам следует поискать ее в другом месте! В нашей гильдии не было и не может быть женщин!

От изумления я теряю дар речи. Не может быть женщин? Но как такое вообще возможно?

Для меня странен уже сам факт, что кто-то из мужчин не считает зазорным заниматься столь женским ремеслом. А уж то, что они отказывают в этом праве самим женщинам и вовсе немыслимо!

Но тут я вспоминаю слова бабушки и мадам Турнье и говорю:

— А как же моя мать, месье? Разве она не была вязальщицей?

— Была, — без особой охоты признает он. — Но она не была членом гильдии. И работала она с нами лишь потому, что была дочерью бывшего главы нашей гильдии старика Валлена. Он тогда тяжело заболел, и мы дали Моник работу из уважению к нему. Но сейчас об этом не может быть и речи!

— Но почему же, месье? — возмущаюсь я.

— Ваша мать, мадемуазель, была мастерицей, каких поискать. Старик Валлен научил ее всему, что знал сам. И никто лучше, чем она, не мог придумывать новые узоры.

— Дедушка научил вязать ее, а она научила меня, — упрямо говорю я.

На самом деле я не знаю ничего ни о Моник, ни о ее отце. Но вязать я умею и наверняка ничуть не хуже, чем те люди, что сейчас здесь сидят.

— Дайте ей какое-нибудь задание, месье! — просит Лулу. — Быть может, она справится с ним, и вы перемените свое мнение.

— Задание? — вдруг громко смеется он. А вслед за ним начинают смеяться и остальные. — Да даже чтобы стать в нашей гильдии простым учеником, потребуется немало потрудиться! А уж дорасти хотя бы до подмастерья может разве что один из десяти.

И давая понять, что разговор окончен, он разворачивается и возвращается на свое рабочее место. А когда видит, что мы продолжаем стоять у дверей, сердито говорит:

— Ступайте прочь, мадемуазель и не отвлекайте нас от работы! Вязание — не женское дело и никогда им не станет!

Мы выходим на улицу. Лулу едва не плачет.

— Мне так неловко, что я привела тебя сюда. Я была уверена, что он не откажется помочь дочери мадам Моник.

А я по-прежнему кое-чего не понимаю и решаю выяснить это прямо сейчас.

— Но, послушай, Лулу, разве улица, на которой находится наш дом, не называется улицей Вязальщиц? И я думала, что эта гильдия называется так же — гильдией вязальщиц!

— Да ты что, Белла? — качает головой она. — Конечно же, нет! Наша улица называется улицей Вязальщиков! Как ты могла об этом забыть?

Значит, это мое подсознание сыграло со мной злую шутку. Когда я слышала название улицы из чужих уст, то придавала ему совсем другое окончание. Я была уверена, что речь идет о вязальщицах женского пола!

— Значит, моя мать была единственной вязальщицей тут?

Лулу кивает:

— Это слишком важное и доходное ремесло, чтобы они пустили туда женщин. Но не грусти, мы что-нибудь непременно придумаем! Я сегодня поспрашиваю на рынке, не нужна ли кому-то служанка.

Я не возражаю, но в моих мозгах сидит упрямая мысль — стать именно вязальщицей и доказать всем этим мужчинам-шовинистам, что вязание — это вполне себе женское ремесло.

Дорогие читатели! Сегодня я хочу рассказать вам о книге, героиня которой получила второй шанс и снова стала молодой в другом мире. Вот только и там ей приходится отнюдь не просто. Отец погиб, поместье разорено, мать больна, у младших сестер трудный характер. Выйти замуж? Но кто ее возьмет без приданого?

А что придумает героиня, вы сможете узнать, начав читать книгу Лары Барох

Обратный путь домой мы проделываем совсем в другом настроении. И даже покупка у лоточника большого пирога с ягодами его не улучшает.

— Может быть, месье Мерлен еще передумает, — пытается успокоить меня Лулу. — Он неплохой человек и должен понять, как тебе нужна эта работа. Конечно, в гильдию они тебя не примут, но, может быть, время от времени будут позволять тебе выполнять какие-то заказы.

— А что они обычно вяжут? Я разглядела только чулки.

— Вот их как раз и вяжут, — подтверждает подруга. — Хорошо связанные мужские чулки стоят дорого.

Точно! Мужские! И как я сама не догадалась? Я же видела на улицах состоятельных горожан, одетых в смешные обтягивающие трико, поверх которых надето что-то вроде пышных шортиков!

— А из чего их вяжут? — продолжаю любопытствовать я.

— Из хлопка и шерсти. А самые знатные господа предпочитают шелковые чулки. Но шелк очень дорог, и вяжет из него разве что сам месье Мерлен. Вряд ли он доверит такой дорогой материал кому-то из своих мастеров.

Я киваю. Ситуация понемногу проясняется. Но что мне делать с этой информацией, я пока не понимаю. В вязании мужских чулок я вряд ли смогу конкурировать со специалистами гильдии. Именно это они наверняка вяжут куда лучше, чем я.

— А ученики? Что делают они?

Лулу фыркает:

— Ох, им не позавидуешь. Они делают всю черновую работу — стирают белье, моют полы, выполняют поручения мастеров. Первые пару лет они только наблюдают за тем, как работают вязальщики. А уже потом, когда они становятся подмастерьями, им доверяют чесать шерсть, прясть нитки, красить пряжу. А уж чтобы стать мастером, и вовсе надо постараться. Каждому месье Мерлен дает задание связать столько-то разных вещей — скажем, шапку, чулки, жилет, перчатки и ковер — и отводит на это некоторое время. А потом строго оценивает работу.

А вот эти ее слова меня радуют. Значит, они всё-таки вяжут не только чулки, но и другие вещи. Так почему бы мне не попробовать связать что-то самой, без указки месье Мерлена?

— А если я стану вязать сама и продавать свой товар прямо на рынке? — говорю я и вслух.

— Ох, нет! — бледнеет Лулу. — Гильдия борется с теми, кто пытается заниматься тем же, чем и они. Право открыто продавать вязаные вещи есть только у них. За это право они платят в городскую казну немало денег.

Нет, не что за порядки? А как же свобода конкуренции?

— Но разве женщины не вяжут что-то сами для своих детей и мужей? Зачем покупать что-то втридорога, если можешь связать сам?

— Да, разумеется, вяжут, но только не на продажу. А если тебя заметят с товаром на рынке, то члены гильдии и товар отберут, и еще заставят заплатить штраф. Так стоит ли рисковать?

Лулу видит, что всё это мне ужасно интересно, и ведет меня к торговым рядам на небольшой площади. Она подводит меня к прилавку, на котором разложена пряжа. Разнообразием цветов она не отличается — здесь преимущественно белые, серые и коричневые нити. А вот качество у нее разное. Есть очень тонкая — как паутинка. А есть и грубая, толстая, явно вышедшая из рук какой-нибудь не слишком умелой деревенской мастерицы. Но даже такая пряжа стоит недешево.

И когда мы возвращаемся домой, я продолжаю думать о том, что увидела на рынке.

— Купили пирог? — радуется бабушка. — Вот и молодцы! А теперь пойдемте к Турнье, они уже приглашали нас на завтрак.

Мы вместе с пирогом поднимаемся на второй этаж, где нас уже ждут хозяева. На столе уже дымится пшенная каша с маслом, а в глиняные кружки налито свежее молоко.

Лулу тоже садится за стол, и мы с ней, дополняя друг друга, рассказываем о походе в гильдию.

— Может быть, Мерлен и согласился бы тебе помочь, — задумчиво говорит мадам Турнье, — но он не пойдет против интересов гильдии. Он сам всегда так ревностно оберегал ее от женщин, что теперь уже от этого не отступит. Он и Моник позволил работать с ними только потому, что был уверен, что ее отец, который был главой гильдии до него самого, открыл ей какие-то секреты, которые не доверил никому другому.

— Полагаю, Белла, тебе следует оставить эту затею, — басит месье Турнье, — и заняться чем-то другим. Я слышал, что в таверну у аббатства требуется подавальщица.

— Вот еще! — возражает его супруга. — Наша Белла такая красотка, что ей совсем ни к чему идти в таверну, где всегда бывает много пьяных мужиков.

— А куда же ты ей предлагаешь податься? — интересуется хозяин. — Если она станет прачкой, то ее руки быстро загрубеют от дешевого мыла и холодной воды.

Я не жду, пока они поругаются из-за меня, и говорю:

— Я всё-таки хочу попробовать показать месье Мерлену, что чего-то стою. Может быть, если он поймет, что я умею вязать не хуже, чем мама, он согласится продавать через гильдию связанные мною вещи.

— Почему же не попробовать? — соглашается бабушка.

Вот только я не знаю, как сказать ей, что почти все деньги, которые у нас есть, мне придется потратить на пряжу. Но это будет слишком рискованное вложение. И я еще не могу определиться, что именно я должна связать.

Теплый мужской жилет? Тонкие перчатки? Или кружево из хлопка?

Подумав о кружеве, я обращаюсь к Камилю:

— Ты сможешь сделать мне металлический крючок из тонкой спицы? Нужно будет только аккуратно загнуть ее кончик.

Вязальных крючков в сундуке Моник нет, а ведь это очень полезный инструмент для вязальщицы. И он нужен не только для того, чтобы заниматься кружевом. Им можно ажурно обвязать край полотна тех же чулок или перчаток. А еще поднять петельку, которую случайно пропустил.

— Конечно, сделаю! — говорит Камиль.

— Только пряжа нынче стоит недешево, — тему, которую я боюсь затронуть, поднимает сама мадам Турнье. — Ты уверена, Белла, что хочешь заняться именно этим ремеслом?

Теперь все они смотрят на меня. А я еще и самой себе не могу ответить на этот вопрос. Хочу ли я рискнуть, чтобы всё-таки стать вязальщицей? Сидеть с бабушкой на хлебе и воде в надежде поразить месье Мерлена своим вязаным шедевром? А потом начинать всё сначала, если вдруг этот шедевр оставит его равнодушным.

И всё-таки я, пусть и не очень уверенно, но киваю. Да, я хочу заниматься именно этим! Я хочу стать вязальщицей!

Дорогие читатели! Сегодня я хочу рассказать вам о книге, которую сама читаю с большим удовольствием. Потому что она возвращает меня в те времена, когда я запоем проглатывала романы Дюма о прекрасных дамах и благородных мушкетерах. Но ее героине приходится не только отбиваться от восторженных кавалеров, но и самой налаживать свой быт и даже заботиться о старшей сестре.

Итак, знакомьтесь — от Юстины Южной

Мы с бабушкой долго ходим по торговому ряду на рынке, в котором продают пряжу. Шелк нам не по карману, увы. Хлопок тоже довольно дорог. А вот диапазон цен на шерсть довольно широк.

Грубую, неровно спряденную нить можно купить относительно дешево. Но разве свяжешь из нее что-то, что оценит месье Мерлен? Гильдия продает свои товары явно не простым горожанам, а тем, кто может хорошо за них заплатить. Такие не станут носить вещи низкого качества. А значит, пряжа нужна хорошая, тонкая. Вот только у нас не хватит на нее денег — даже если мы потратим всё, что у нас есть, до последнего денье.

И я всё еще не могу определиться, что именно я должна связать, чтобы получить одобрение главы гильдии вязальщиков. Я могла бы связать перчатки или варежки со скандинавским узором, но такие теплые вещи тут вряд ли кому-то нужны. Арль расположен на юге страны, и даже зимой здесь нет привычных мне холодов.

А на то, чтобы связать кофту или даже простой жилет, пряжи потребуется слишком много. И ведь нет никакой гарантии, что я вообще смогу продать эту вещь.

Домой мы возвращаемся, так ничего и не купив. Вернее, мы покупаем продукты — молоко, хлеб, рыбу. У рыбного лотка бабушка торгуется особенно долго. Здесь и кефаль, и морской язык стоят даже не в два, а в пять раз дороже, чем у нас в деревне. Но это всё равно дешевле, чем покупать мясо, и Дезире, скрепя сердце, достает из кармана монету.

— Я кое-что придумала, Белла, — говорит она, когда мы садимся за обеденный стол. —Дядя Эмерика Базиль раз в неделю приезжает в город. Почему бы нам не договориться с ним и не покупать рыбу прямо у него? Так мы хоть немного сэкономим.

Я одобрительно киваю. И как я сама не подумала об этом?

— Мы можем покупать у него и сыр, и творог, — радуюсь я.

— А еще я хочу, чтобы он передал Клодет одну мою просьбу, — загадочно улыбается бабушка. — Пусть она попросит в долг у старого Шарля шерсти от его овец. А еще пришлет мое старое веретено и чесалки, которые лежат на чердаке. Конечно, нужно будет немного подождать — сначала неделю до приезда Базиля, а потом еще несколько дней, которые мне понадобятся для того, чтобы спрясть ту нить, которая тебя устроит.

Так мы и поступаем. И когда Базиль заезжает к нам по дороге на рынок, чтобы узнать, как у нас дела, мы передаем с ним все наши просьбы.

Но сидеть неделю без дела я тоже не хочу. И я иду на рынок и нанимаюсь к продавщице рыбы на поденную работу. За прилавком она стоит сама, я же прихожу ранним утром, чтобы чистить тот товар, который ей привозят прямо с побережья моря.

Практика, которую я приобрела в Лардане, не проходит даром — рыбу я чищу просто отменно. На прилавке у моей нынешней работодательницы есть товар для каждого кошелька. Бедные горожанки предпочитают покупать дешевую мелкую и нечищенную рыбу, а более состоятельные — уже почти готовую к варке или жарке. Кому же охота пачкать свои руки рыбьей требухой и чешуей?

Я и сама каждый день замечаю, как всё больше грубее моя кожа. И не только я.

— Тебе следует найти другую работу, — говорит мне Камиль спустя пять дней моей работы на рынке. — Твои ручки заслуживают совсем другого.

И он берет меня за руку, но тут же смущается этого и с нарочитой сердитостью отворачивается. Он славный, милый и, кажется, он в меня влюблен. По крайней мере, он смотрит на меня совсем не так, как на Лулу.

Возможно, будь на моем месте настоящая Изабель, она бы отнеслась к этому по-другому. Мне же хочется, чтобы Камиль был мне просто другом. Он добрый, надежный, и мне с ним легко. Но у меня не возникает даже мысли о том, что мы с ним когда-то перейдем ту черту, что отделяет дружбу от любви. Надеюсь, что он тоже это понимает.

Хотя бабушке он нравится именно как мой потенциальный жених. Она часто приглашает его к нам на чай и всегда старается оставить для него самые лакомые кусочки пирогов. И каждый день намекает мне, чтобы я не была слишком привередливой.

— Разборчивая девица с кислым виноградом останется, — бурчит она. — Это Клодет испортила тебя своими сказками про герцога. Но, девочка моя, поверь мне — герцогов даже на всех благородных барышень не хватит. Да даже самый захудалый шевалье и не посмотрит в сторону той, в которой нет благородной крови.

Но дело вовсе не в герцоге и не в Клодет. Мне просто пока не хочется даже думать о замужестве. Я попала сюда всего несколько месяцев назад и еще почти ничего тут не видела. И я понимаю, что если выйду замуж, пусть даже и за замечательного Камиля, то я свяжу себя по рукам и ногам.

А мне хотелось бы посмотреть мир, съездить в столицу, купить себе красивые платья и хотя бы раз побывать на настоящем балу. Но о таких мечтах я не могу рассказать никому — даже бабушке. Потому что она меня не поймет. Вот разве что Клодет… Но старая гадалка сейчас далеко, и иногда я жалею, что не могу с ней поговорить.

Когда через неделю рано утром раздается стук в дверь, мы знаем, кого мы увидим на пороге — Базиля, дядю Эмерика. И я выбегаю его встречать в предвкушении свежей рыбы и молочных продуктов, а также так нужной нам шерсти.

Но когда я открываю дверь, то вижу там совсем не его.

— Что, не ждали? — и Клодет смеется беззубым ртом.

А Базиль уже снимает со своей телеги какое-то немыслимое количество тюков, бидонов и мешков. Кажется, бабушкина подружка тоже решила променять Лардан на город.

И я тоже смеюсь ей в ответ. А за моей спиной нам вторит бабушка.

Дорогие читатели! Сегодня я хочу рассказать вам об иллюстрированном романе Любови Оболенской

Ее героиня перенеслась на много веков назад, и из пенсионерки Елены Антоновны стала юной леди Элен. Вот только к громкому титулу прилагался не роскошный дворец, а куча камней от разрушенной крепости да несколько слуг-оборванцев. Но, кажется, это всё-таки не простое наследство!