Выше всяких похвал

То лето выдалось жестоким: небо с обрюзгшими от воды тучами не давало солнцу прохода. Но даже в этом природном хаосе, с завывающим свои погребальные песни ветром, хвойный лес, ветви которого истерично гуляли из стороны в сторону, умудрялся сохранять величественно-достойный вид. Неприступный и внушительный особняк Мольте, таивший в себе печальную думу остаться одиноким, либо же впустить новых хозяев, сам, казалось, сжался от надвигающейся угрозы. Вековые сосны, пустившие свои корни близ особняка, имели возможность созерцать несколько поколений сей знатной семьи. Они не могли знать, что их сородичей Мольте ранее убивали на мебельной фабрике (взамен высаживая новые деревца), потому были готовы к сочувствию: вечнозелёные деревья с пониманием и плохо скрываемой жалостью утешали особняк протяжным скрипом.

В холле особняка, чувствуя настроение холодных стен, боязливо шарахался полумрак. Слепящий свет, после трагических событий, теперь здесь был не в чести. Его включали только при крайней необходимости. Делалось это неосознанно, однако Жемчужные Сосны рассмотрели в том послание: «Оставьте нас в покое. Мы живы, но мертвы, и особняк скончался вместе с нами».

На фоне пустого гигантского аквариума Стелла Мольте, некогда роскошная блондинка с царственной осанкой, выглядела ещё более опустошённой; спрятавшись в сгорбленной от горя старушке с встречающейся проседью в волосах, в чёрном мешковатом платье она была практически неузнаваема, когда подбирала слова, созвав в холл остатки своей семьи.

– Как вам известно... – начала она дрогнувшим голосом (ни о какой властности теперь и речи не было; она говорила, будто милостыню просила). – Рабочие объявили бойкот, как и население Жемчужных Сосен, которое наотрез отказалось покупать нашу продукцию. Мне пришлось распрощаться с фабрикой. Нам… Нам пришлось распрощаться. Деньги я поровну разделила между вами. 

Под «вами» она имела в виду Валентина и Викторию Мольте, стоявших в метрах трёх друг от друга. Виктория так и не смогла простить Валентина, считая его одним из главных виновников всех бед. В отличие от матери она стала более собранной, холодной и жёсткой. По Жемчужным Соснам ходили слухи, мол, на суде и вне его, Виктория вела себя если не уверенно, то нагло, считая себя чуть ли не менее потерпевшей, чем убитые Модельером девушки. Её метания, наверное, было можно если не понять, то хотя бы объяснить. Девушка вела правильный, честный образ жизни, поэтому никак не могла взять в толк, почему вынуждена страдать наравне со всеми, не имея к преступлениям никакого отношения, за исключением кровной связи, о которой, к слову, она тоже не молила при рождении. Перекрасив волосы в каштановый цвет и надевая линзы кофейного оттенка, она мысленно причисляла себя к незаслуженно пострадавшему Артуру, к которому теперь испытывала нешуточную сестринскую привязанность, коей не испытывала, пока брат был жив. Она стала походить на него не только внешне, но и внутренне, чаще демонстрируя горячность и раздражительность. 

Валентина за прошедший год изменения практически не коснулись. Он пребывал в состоянии шока и страданий уже не одно десятилетие. Единственно обращающей на себя внимание деталью был сломанный Виктором нос, к которому он и окружающие понемногу привыкали. Хромать Валентин перестал. В один не прекрасный день он сделал для себя неожиданное открытие: его нога полностью оправилась.

– Мы вместе занимались вопросом продажи, и лично я утром не досчиталась крупной суммы, – нарушила тишину Виктория. – Могу я узнать, где она?

Стелла неуверенно посмотрела на Валентина. «Нет, – подумал он, – только не это. Что ещё?»

– «И ты, Брут?» – обо всём догадалась девушка, заметив безмолвное общение. Предателем она посчитала мать.

– Валентин не знал… Он и сейчас не знает. Валентин, я… Тебя не привлекали к делу,.. потому что я заплатила за тебя.

– Неужто? Да ему самое место в тюрьме рядом со своим братцем!

– Виктория, – воззвала Стелла дрожащим голосом, – замолчи.

– Он скрывал преступника! Был в курсе его делишек и молчал! Возможно, даже помогал...

– Это не так, ты знаешь.

Размышляя, Валентин стоял с опущенной головой: «Это не дно, потому что когда я думаю, ВОТ ОНО – становится ещё хуже. Какова глубина дна? Есть ли она вообще?» Он почувствовал подступающую тошноту, посильнее той, которую он ощущал в машине во время изменения формы носа.

– Лучше бы ты сожгла эти деньги…

– Виктория, прекрати. Тема закрыта, – обратилась Стелла к резервному запасу сил, который ей неведомым чудом удалось накопить менее, чем за год, пока шёл судебный процесс. – Завтра я уезжаю в забытую богом местность к своей старой знакомой, любезно согласившейся меня приютить. Если кто хочет поехать со мной, милости прошу. Я стара, – произнесла она вслух данную фразу впервые в жизни, и прозвучала она, как оправдание. – У меня нет сил бороться с осуждением и ненавистью людей. Если вы остаётесь, особняк... Можете его продать. Думаю, всем нам это покажется более логичным и правильным решением, учитывая наше финансовое положение. Содержать его в надлежащем состоянии, возможно, и получится первые несколько лет, но потом… Да, мы распрощались с прислугой, однако наступит момент, когда нам нечем будет платить даже чересчур верному Августу.

– Продадим особняк, – поступило преувеличенно-уверенное предложение от Виктории. – Отмажем ещё одного твоего сынка.

Стелла оказалась подле Виктории слишком уж быстро. Новый виток сил даже позволял влепить дочери пощёчину, и она, к своему стыду, это бы сделала, если бы не Валентин, вовремя загородивший собой сестру. Виктория поступка брата не оценила, потому пренебрежительно оттолкнула его.

– Ну, давай, – обратилась она к матери, – что ты там хотела сделать?

– У меня трое детей: Артур, Валентин и Виктория. Не заставляй меня сократить их численность до двух. – Вернувшись к аквариуму, Стелла однако не вернулась к страдальческому виду. Она старалась сохранить спокойствие, хотя изнутри её всю колотило. Убегая в семью из внешнего мира, наполненного презрением и агрессией, она ожидала скрыться, встретить в родных людях понимание и покой, а не ввязываться в очередные разборки, будто они случайные, собравшиеся в одном месте люди, словно какие-то разбойники с большой дороги, пекущиеся лишь о том, как бы им не всадили нож в спину. – Так вы едете со мной? Валентин?

Валентин посмотрел на мать своими невероятно грустными, умными глазами и отрицательно покачал головой.

– А ты, Виктория?.. Я к вам обращаюсь, моя дорогая леди.

***

– У-е-ду, – превозмогая муки, ответил Кир. Уже в пятый раз он пытался на потрёпанном чемодане воссоединить непослушные зубья молнии. – Завтра-послезавтра. Приговор вынесен. Меня здесь больше ничего не держит.

– Даже она? – спросил Влад. Он уже в третий раз пытался удобнее улечься на диване; буквально «вгрызался» в него своим небольшим телом, как если бы хотел врасти в него. Двух подушек с колющимися наволочками ему показалось мало, и он подсунул под голову ещё одну. Удобно угнездившись, Влад, однако, ощутил внутренний дискомфорт. Закостеневшие пружины и синтетическая ткань были здесь ни при чём. Комнату, как дымом, заполонило осязаемое напряжение. Оперуполномоченный догадался о причине его явления. Он зашёл на запрещённую территорию.

– Влад...

– А что сразу «Влад»?! Не я до сих пор храню её фото… Кстати, – изменил он возмущённый тон на любопытствующий, – где ты его теперь хранишь?

«Пришла… Но с чем ты пришла?»

Слова Виктории, тогда – в кабинете, когда вся правда была раскрыта, до сих пор были с ним. По сей день он не мог вырваться из тех четырёх стен: настолько явно и оглушительно звучал в голове её голос: «Мир был бы чуточку ярче, если бы вы не родились». Она была права. По его вине не стало Артура. (Кир не мог себя простить, и даже о том не думал. Свой крест он старался нести тихо. По крайней мере никто не видел и не слышал, как он, оставшись один на один с собой в квартире, выл ночами. Он стал ещё больше курить и ещё меньше спать, о чём красноречиво говорило осунувшееся лицо с фиолетовыми фингалами под глазами.) Старшего из Мольте сначала думали похоронить на территории особняка, но осознав, что дальнейшее владение особняком ставится под угрозу, семья решила тайно предать земле тело Артура на городском кладбище под именем некого Д. Пришлого, в реальности не существующего. Но в этом ли заключалась главная причина ненависти Виктории? Только ли из-за смерти брата она на дух не переносила Кира? Последний так не считал.

Когда воспоминания отошли на второй план, бывший следователь переключился на прорезающийся в его ушных раковинах голос Влада. Он уже как минуты две рассказывал о блестящем успехе своего знакомого коллеги, работавшего в городе «N». Парень разоблачил тёмные делишки местного отдела инспекции безопасности дорожного движения, записавшись в автошколу на обучение. За неплохие деньги в экзаменационной комнате направо и налево раздавались высшие балы не только при выключенных видеорегистраторах (которые годами значились как неисправные, однако коллега Влада оперативно подсуетился, приведя технику в чувство), но и компьютерах с тестами, учитывая, что некоторые «ученики» вообще ни одного занятия не посетили.

– Каких оленей они выпускают, а главное – куда? На дорожную волю. Бок о бок с собой. Не на Луне же их выпускнички разъезжать собираются!

– К сожалению, в нашем мире всё так и устроено. – Кир продолжал неравную борьбу с чемоданом. – Сегодня молочник обманул пекаря, продав ему прокисшее молоко. Завтра пекарь продаст молочнику заплесневелый хлеб. Послезавтра их дети с отравлением попадут к недобросовестному врачу. Цепочка длииинная выстраивается. Сэкономить во имя получения большей прибыли, это уже классика. И знаешь, что каждый из них скажет в своё оправдание? «У меня – семья. Я должен крутиться, вертеться», – забывая, что вот так «крутится-вертится» большинство. И что каждый, включая их самих, находится в зоне риска. Круговорот оболванивания в природе... Как Дега?

Влад чуть было не уснул под виолончельный тембр Кира:

– Что?.. Где Дега? А, Дега… Несмотря на все мои уничижительные реверансы, он всё ещё не переваривает меня. Спасибо, что не выкинул с работы. Сегодня был не в себе. Он всегда не в себе, но сегодня особенно. К нему пришла одна женщина. И что ты думаешь он сделал? Выставил её вон,.. так она ко мне пришла, подловив в коридоре. Даже не знаю, как быть с этим делом.

– Я поинтересовался настроением Дега, а не делами. – Бегунок на молнии, наконец, поддался, сдвинувшись с места. – Ты, ведь, поэтому ко мне пришёл?

– Нет. Я пришёл, потому что соскучился. У неё год назад двойня пропала, – продолжил свой рассказ Влад. – Мальчик и девочка. Имён сейчас не вспомню. Не подростки, а уже сформировавшиеся математические гении. Им было по пятнадцать лет, когда они прошли отбор в «Выше всяких похвал».

– Летний лагерь для одарённых детей? – Пуллер вместе с бегунком попрощались с молнией, нырнув куда-то под диван. Кир проводил беглецов осуждающим взглядом, но лезть за ними не стал.

– Он самый. Детей нашли через месяц. Как ей сообщили – в реке. По утверждению женщины, её не подпустили к телам. Даже опознание не потребовалось. Не волшебство ли? Увидеть она смогла их только на траурной церемонии. В закрытых гробах. У пострадавшей нет доказательств, но она уверена, что похоронила не своих детей. На эксгумацию никто разрешения ей не даёт. Более того, она знает ещё нескольких родителей, так же потерявших своих детей в лагере, но те молчат и вообще не желают заговаривать на данную тему, предпочитая тихо скорбеть. В СМИ тоже молчок, хотя об этом орать нужно. Я пошёл к Дега, но Дега сказал мне в очень неприветливых эпитетах, чтоб шёл я. «Какая-то сумасшедшая бредит, а ты и рад», – передразнил Влад шефа.

– Это он верно подметил. Не могу сказать, что ты сильно грустен, – Кир отодвинул ноги Влада и присел на край дивана. – Мне иногда кажется, что в деле с Модельером ты принял мою сторону, лишь бы только насолить Дега.

Влад пропустил поступившую от друга информацию мимо ушей:

– Он сказал, чтобы я и не думал соваться туда, а мне хочется. Ты бы видел её глаза… Пастэль, не уезжай. Мы по-тихому разберёмся, Дега не узнает, а с деньгами я тебе помогу.

– Кредит за машину тоже ты выплатишь?

Кир не успел даже толком покататься на ней, потому как Виктор Мольте безжалостно спалил её.

– Валентин Мольте к тебе очень добр, может…

– Он и так ничего не потребовал за утопленный нами внедорожник Виктора. Имей совесть. Влад, мне нужна нормальная работа. Слышал, в мегаполисах неплохо платят за доставку еды.

– Следователь с острым слухом, доставляющий еду… Ты вот так просто всё *непечатный, очень непечатный глагол*. Твоя карьера...

– Я не останусь. Я не могу. Никогда не смогу... Ты прекрасно справишься и без меня. Кстати… – Пастэль вышел в коридор, пошуршал и вернулся с пуховиком цвета куркумы, которому пришлось несладко. Дня три назад Кир постарался вернуть ему божеский вид, постирав и заштопав дыру от пули, но особой привлекательности сии манипуляции предмету верхней одежды не придали. – Поблагодари Андре. Я уже сам не успею. Извинись перед ним. В тот знаменательный день я был явно не в себе, раз, отдавая Августу куртку на хранение, надеялся её как можно скорее вернуть. О суде и следствии я, конечно же, не подумал. С первой же зарплаты куплю что-нибудь поприличнее и передам.

Фраза намекала на прощание. Влад чуть не расплакался. Настолько тяжело ему было расставаться с диваном. Небрежно скомкав пуховик, он спросил:

– Может, всё-таки передумаешь?

Кир был непреклонен. Откуда ему было знать о предстоящей встрече и о том, что вытворит Влад?

Телефонная трубка показалась Валентину тяжёлой. Он так и не осмелился поднести её близко к уху, продолжая держать на некотором расстоянии. Застывшие в ней слова-призраки, оставленные тысячами людей, любопытствующе застыли в ожидании новых «друзей» – слов-калек, истерзанных горем. Валентин силися хоть что-то рассмотреть за стеклом, но ничего не видел. В глазах у него помутнело ещё тогда, когда в кабинке напротив появился Виктор. Коснувшись пальцами искривлённой переносицы (являвшейся виновницей носового призвука в его голосе), Валентин зажмурил глаза, а потом резко открыл. Цвета стали ярче, а звуки – чётче. Теперь он смог разглядеть не только фиолетовые молнии на рукавах своего шуршащего спортивного костюма, но и боковым зрением приметить вереницу посетителей, как и он пришедших на краткосрочное свидание.

– О! Наш главный весельчак пожаловал. Почему один? – Теперь Валентин во всех подробностях рассмотрел избитое лицо Виктора с заплывшим глазом и рассечённой губой, его вымученно-искрящийся зрачок, удивлённо изогнутые брови, исчезающую из-за приступа кашля широкую улыбку. Кожа на шее и руках тоже отливала синевой. Как и в прежние времена Виктор старался балагурить, только в роли своей теперь он был негармоничен. От его мимики и жестов веяло дурно отрепетированным любительским спектаклем. Валентин отметил, что его брат вдруг стал некрасив, как яркая, кричащая татуировка на обвислой коже старика, и дело тут было не в изувеченном лице. – Ты пришёл посмотреть на меня, как на змею в террариуме? Наслаждайся. Как видишь, в последнее время я стал часто падать. С координацией проблемы. Вечно натыкаюсь на стены, пол,.. да на всё подряд... Может, что-нибудь скажешь? Например, зачем ты пришёл? И почему только ты?

– Ни мама, ни Виктория более не хотят тебя видеть, – с трудом выговорил Валентин.

– А ты, как я посмотрю, хочешь, – подмигнул Виктор. – Сильно скучаешь по своей… Напомни, как её звали? Роксана?.. Я по ней скучаю. Как думаешь, она бы пришла ко мне?.. Я так был занят, что даже не успел открыть её подарок. И не только её. Все подарки остались невскрытыми. Или же полиция постаралась? В любом случае, на День моего рождения, о котором вы, надеюсь, не забудете, можете ничего не дарить.

На твёрдой поверхности, где располагались локти, Валентин прилежно вырисовывал пальцем невидимые узоры. Вырисовывал, вырисовывал, а потом резко встал и начал остервенело колошматить по стеклу телефонной трубкой. Ещё, и ещё, и ещё много раз. Стекло легко поддалось, с треском пустив шрамы по своей безупречной глади. «А я думал, они сверхпрочные», – промелькнуло в голове Валентина, когда он, откинув то, что осталось от телефонной трубки, продолжил окровавленными кулаками, не обращая внимания на осколки в коже, добивать преграду.

– Валентин! Ва-лен-тин.

«Ура!» Наконец, образовалось некое подобие дупла с «покусанными» краями, в которое Валентин, в попытке дотянуться до Виктора, просунул руку. «Всё ещё далеко». Валентин с ногами взобрался на стул. «Другое дело». Рукав спортивной куртки задрался до плеча, разрезая кожу. «Ещё чуть-чуть и я дотянусь. Вот почти...»

Противный свист в трубке заставил Валентина очнуться. Рассеянно он посмотрел на стекло – целое и невредимое. Он даже постучал телефонной трубкой по прозрачной поверхности, чтобы удостовериться, что происходящее с ним – не сон.

– Валентин! – во второй раз свистнул Виктор, размахивая рукой. – Я здесь. Наконец-то. Братец снова на связи.

«Бедный. Жалкий. Ненавидит, но приходит, – подумал Виктор. – Он сам не понимает, как привязан ко мне; что совместно пережитый в детстве ужас навсегда нас сплотил».

– Итак, что дальше? – спросил он, откашлявшись. – О том, что мама и Виктория не хотят меня видеть, я и сам бы через время понял. Наблюдательность я пока себе не отбил. Тебе действительно скучно, поэтому ты ко мне пришёл? Ну, ладно. Хорошо, тогда я тебя повеселю. Что мне тебе рассказать?.. Мне здесь неплохо. Разве что только ручку пока запрещают в нагрудном кармане носить. Я стараюсь быть полезным человеком. Людей вроде меня в приличном обществе принято называть крысами, но я нахожусь в обществе неприличном, так что не вижу никаких проблем, а полезные люди требуются везде, главное – убедить их в своей полезности. Ты так не считаешь? – Валентин в ответ пожал плечами. – Мне пока это не особо удалось, но я над этим работаю и вижу улучшение. Например, стал реже валиться на всякие предметы примерно на четверть. Теперь ты мне расскажи. Как поживает жилетоподобный господин следователь? Вы, ребятки, крепко сдружились против меня. Теперь он тоже бывший следователь, как и Тэдалеки? – Валентин кивнул. – Виктория его ненавидит, и оттого на сердце у меня тепло.

– Они уезжают.

– Виктория и жилеточный? Надеюсь, не в свадебное путешествие?

– Виктория и мама.

– Да. Мы немного припоздали с отпуском, так что…

– Навсегда уезжают. Фабрика продана. То же самое может произойти с особняком.

Виктор даже растерялся. Его маска дала трещину, почти как стекло в разыгравшемся воображении Валентина. Однако Виктор сделал глубокий вдох, а затем – вымученную улыбку:

– И всё по твоей вине, а сижу я. Ловко ты всё провернул. С адвокатом моим спелся. Я ещё думаю, чего он мне зубы заговаривает: «Всё для твоего блага, Вики». Не говори о том, молчи о сём. Бу-бу-бу, бла-бла-бла. Я профессионал, я знаю, что делаю и всё в этом роде. Когда на горизонте маячат деньги все сразу начинают знать, что делать, хотя до этого находились в полной растерянности. Итог – ты на свободе, а меня на пожизненное в одиночную камеру, хотя я и не просил, а места здесь не особо-то много. Все по двое сидят. Одному скучнее, но комфортнее. – Насчёт «комфортнее» Виктор лукавил. Он не любил оставаться один. Когда он был один, его становилось слишком много. Собой он заполнял всю камеру, не зная, куда от себя деться. Вдвоём было бы не так тесно. – Но и на том вам спасибо. Подсуетились.

– Никакого отношения мы к этому не имеем, – спокойно ответил Валентин. – Ты в одиночной камере из соображений безопасности. Многие хотят тебя убить.

Маска снова надтреснула, но склеилась уже быстрее:

– Надо же! Какой я популярный. Вот идиоты... Я невиновен, мамочки мои, – закашлял Виктор. – Не за что меня, ребятки, убивать.

Удивительно, но Виктора признали вменяемым. Может, его толки о спасении и высшей цели являлись не более чем бравадой? Попыткой отбелить себя, замаскировав жестокость за благими намерениями? Уверить себя в том, что, в общем-то, он неплохой человек?

– Скажи, тебя действительно не терзают муки совести? – спросил Валентин, жадно впившись взглядом в глаза брата. Он будто рыбу ловил: тянул леску, боясь, что та сорвётся с крючка. – Хотя бы раз. Всего один раз… Какой-нибудь проблеск. Хотя бы маленькая искорка…

Виктор резко омрачился:

– Там, где есть раскаяние, там есть и прощение, а я не хочу, чтобы меня прощали. Прощённому человеку забывают прошлые грехи, пытаясь найти в нём что-то хорошее. Его стремятся оправдать. Кто-то даже начинает видеть в нём мученика, лепить героя, а этого делать нельзя. Где раньше было моё раскаяние? Откуда ему вдруг взяться? Те, кто после учинённых зверств говорит, что раскаялся, нагло врёт. Человечность не может появиться просто так, вырасти за ночь как лопух. Она либо есть, либо её нет. Она подобна красному флагу со словом «нельзя», понимаешь? У меня такого стопора нет, и тебе давно пора это принять. – Губы Виктора дрогнули, и он рассмеялся, прикрывая рот кулаком. Своим неистовым весельем он жирной чертой перечеркнул всё сказанное им до. – Подобную исповедь ты ожидал от меня услышать, а? Не дождёшься.

– Не смешно, Виктор. Не смешно.

– Ты наивен до неприличия. Если бы меня выпустили, я бы с превеликим удовольствием продолжил свои дела по спасению, вот моя правда. Я ни о чём не жалею. Ну, чего ты? Не думал, что раскисший человек может раскиснуть сильнее прежнего. Хочешь, ещё послушать? Проси почаще разрешения у судьи, я тебе и не такие песни спою. Так ты скучаешь по Роксане?

– Я к тебе больше не приду, – сказал Валентин, швырнув трубку.

– Придёшь-придёшь. Куда ты денешься? – сам себе прокричал Виктор, потому как Валентин его уже слышать не мог, он был занят другим – спешил убраться оттуда, куда опрометчиво явился. Он так был занят самопроклинаниями, что не заметил человека в форме, пытавшегося его нагнать:

– Валентин Мольте!

Мольте, на сей раз услышав, обернулся и увидел мужчину, добродушное лицо которого он вспомнил. То был один из тюремных надзирателей, который не единожды в тот день попадался ему на глаза.

– Вы обронили, – протянул мужчина паспорт, который Валентин принял с заминкой и опустил в карман. Он собирался продолжить путь, но его придержали за локоть грубые пальцы. – Вижу, вам нелегко. Слышали о Прибежище Теофила? После пережитого потрясения, вам не помешало бы к нему заглянуть. Тео многим помог найти путь к свету и обрести надежду. Прошу, не игнорируйте мои слова. Я вам добра желаю.

Валентин одобрительно кивнул. Внешне он не выказал восторга, однако по его венам благодарность разлилась обволакивающим теплом. Кто-то впервые за год обратился к нему, как к человеку. Стоило Мольте отвернуться и устремиться к выходу, как добродушное лицо тюремного надзирателя перестало быть таковым. Валентина в коридоре уже не было, но мужчина будто бы продолжал смотреть ему вслед.

– К Теофилу его послал? Совсем, что ли? – услышал он дребезжащий голос приятеля, работавшего с ним уже далеко не первый год. – Твоего племянника разве не оттуда вызволяли?

– Оттуда, – невинно ответил тюремный надзиратель. – Таким нелюдям, как Мольте, там самое место.

Если бы в Жемчужных Соснах проводился конкурс «Дамский угодник всех времён и народов», абсолютное лидерство, несомненно, одержал бы не кто иной, как Андре Риш – единокровный брат Влада Риш. Парню было всего семнадцать, а он успел вскружить далеко не одну женскую голову. Интеллигентный, начитанный джентльмен с несвойственной подростку речью, исключавшей сквернословие и сленг, боготворил прекрасную половину человечества всех возрастов: ей он открывал двери и дарил подарки, её он угощал конфетами и осыпал комплиментами по поводу и без. По нему сходили с ума, а он и не думал этим пользоваться. Подавая даме руку, когда она выходила из автобуса, он никаких целей не преследовал, кроме той, как помочь. Ещё обладал он природной застенчивостью и лёгкой степенью заторможенности. Однажды (в классе восьмом) девочка, в которую он был тайно влюблён, сама призналась в ответном чувстве. После услышанного Андре боялся к ней подойти. Его терзала мысль: «Что она хотела этим сказать?»

Имелась в нём и несимпатичная черта. Андре оказался юношей крайне влюбчивым и непостоянным во всепоглощающей его на короткое время страсти. В одну неделю он был готов отдать жизнь за трёх девушек, а уже в следующие семь дней – за четырёх. Похвально и доблестно, да... Уже за четырёх девушек, но... совершенно других, по отношению к которым героическая акция действовала ровно до следующей недели. На счастье Андре, умирать ему пока не приходилось.

Его окружали центнеры, тонны красавиц, и это были только те, которых он имел удовольствие наблюдать в поле своего зрения, а ведь ещё существовали дамы, которых он пока не встретил, о коих пока не подозревал, но которые, тем не менее, существовали на планете, и Андре искренне не мог понять, как можно на столь щедром празднике жизни выбрать одну-единственную, чьё лицо он будет вынужден созерцать до конца безрадостных дней своих, поэтому в тот самый день, когда Влад распрощался с другом, он, коротая время в цветочном магазине со смартфоном и большими наушниками на плечах, переписывался с очередной своей зазнобой. Надо сказать, переписывался Андре мастерски. Он только и умел, что переписываться. Остальное – речь о действиях более решительных и занятных – девушки брали на себя.

Роза: «я думаю о тебе»

Андре: «Зачем ты обо мне думаешь? Своими действиями я имел неосторожность опорочить себя?»

*Набирает сообщение...*

Роза: «ты постоянно в моих мыслях. отвал башки!»

Андре: «Почему я? Тебе больше не о чем поразмышлять?»

– В тебя втрескались, идиот. Чего тут непонятного? – не выдержал Влад, бесцеремонно читая сообщения и параллельно отряхивая зонт от приставучих капель воды.

Смартфон затанцевал в пальцах Андре. Девайс был уже готов полететь на пол, обязательно дисплеем вниз, но Влад ловко его поймал.

– Ошалел?! – выразил Андре своё негодование и тут же поспешил извиниться перед милой женщиной-флористом за свою несдержанность, за свой, как он считал, кипучий нрав. Если он и был кипучим, то лишь в его необузданных фантазиях. Температура негодования Андре всегда едва дотягивала до десяти градусов по Цельсию; в особо напряжённые моменты – до одиннадцати, но это было, прям, уже где-то за гранью. – Молю, – схватился он за сердце, – простите меня за грубость. Не сдержался.

Барабанивший в окна дождь проявил большую настойчивость, а через мгновение Влад и Андре были ослеплены ярким всполохом. От оглушительного рокота грома магазинчик трусливо затрясся.

– Ты цветы выбрал? – пробудил Влад брата, продолжавшего находиться под впечатлением природной стихии.

– Выбрал, – ответил Андре обиженно. – А всё же, скверно заглядывать в чужие сообщения.

– Вот только не надо поклёпа. Я не заглядывал. Я читал, – парировал Влад, двинувшись к прилавку, беспорядочно усыпанному обрезками цветочных стеблей, листьев, кручёных лент и упаковочной бумаги, оставшимися после собирания букета.

Флорист улыбнулась. Пока она оформляла цветочную композицию, предназначавшуюся для витрины, то и дело поглядывала на Андре и Влада. Увидев их вместе, она сразу пришла к выводу: «Братья». Андре внешне сильно походил на Влада, однако копией его нельзя было назвать. У Влада преобладали детские черты лица. У Андре же в глаза бросалась смазливость, но была она какой-то взрослой. Пухлые губы, чайного оттенка глаза и пышные шоколадные волосы, уложенные в аккуратную, но не до сумасшествия прилизанную, причёску делали его весьма обворожительным. Среднего роста, вблизи с братом он казался просто великаном, отчего Влад прозвал его Дылдой. Младший был заметно худощавее старшего, и любил носить вещи на два-три размера больше, чем он сам. В основном это касалось верхней одежды и рубашек. Последние он предпочитал носить навыпуск и застёгивать по самое горло.

– Сколько? – спросил Влад. Сумма оказалась не той, на которую он рассчитывал: «Фигасе, кранты авансу».

Флорист протянула блестящий непрозрачный свёрток и пёстрый букет исполинских масштабов, из которого Андре вытянул гортензию, соцветия которой напоминали лёгкое облачко, и галантно, со словами «Это вам», протянул её даме. Казалось, Владу оставалось только закатить глаза под щебетание: «Ну, что вы! Не стоило. Спасибо. Приходите ещё»… Казалось... но Влад не поленился отнять цветок и неуклюже затолкать его обратно в букет. Гортензия сопротивлялась, как могла, но всё же, несмотря на измявшийся стебель, была взята в плен смертельной, цветочной тусовки.

– Он хороший мальчик, – натянуто улыбнувшись, указал Влад на раскрасневшегося от стыда Андре. – А я – нет. Мне за каждый цветок потом отчитываться в письменной форме, и если не досчитаются хотя бы одного, швырнут мне этот букет в гроб. Досвидули.

Влад решил подождать младшего на улице под матерчатой маркизой. Наблюдению за Андре, как тот пускается во все свои обольстительные тяжкие, он предпочёл наблюдение за прохожими, под зонтами, напоминавшими красочные грибы.

– Ты выставил меня полным дураком, – в сердцах сказал Андре под пение китайского колокольчика на двери.

– Тебя и выставлять не надо, – с неохотой покинул Влад маркизу в зелёную полоску. – Сам неплохо справляешься.

Оба синхронно поёжились, когда оказались на мощённой улочке под небом, усердно проливающим холодные слёзы. Машина была припаркована поблизости, но из-за неблагоприятной погоды хотелось сократить этот, и без того короткий, путь под ноль.

– Где был? – спросил Андре, во всех смыслах немного поостыв.

Влад достал из легковой машины пуховик и бросил его в лицо Андре; Андре осуждающего, но давно смирившегося с поведением брата, на которого долго злиться не умел, однако ж, прижав подарки к груди, он посчитал своим долгом отправить пуховик обратно – в те самые руки, из которых он только что прилетел. Оперуполномоченный передал сообщение Кира слово в слово, и от себя добавил, что «куртка» похожа на подстилку страусиную, и что надо было её выбросить по дороге, но решительности не хватило. Пока букет и свёрток укладывались бережливыми руками на заднее сиденье, а пуховик и зонты – в багажник руками грубыми и безответственными, Влад, не без примеси грусти, сообщил, что Кир уезжает. Нет, он точно не вернётся. Решение его твёрдо и безоговорочно. Влад не умолкал. Уже в салоне авто он рассказал о женщине с исчезнувшей двойней. После очередь дошла и до рассказа о коллеге, накрывшем лавочку, в которой промышляли щедрой раздачей водительских удостоверений.

– Может, стоит попробовать?

– Подумываешь тоже внедриться? Куда, ты сказал? В «Выше всяких похвал»? – Андре не решался закрыть дверцу авто, потому что как бы он её ни закрывал, всегда слышал: «Можно так не хлопать?!!!» Не обошлось без сей фразы и на этот раз, хотя примерялся он долго и старательно. – Тебе не пятнадцать, Влад, – сам того не понимая, подкинул Андре отличную идею, за которую поплатился.

В глазах Влада появился интерес. Он теперь не считал брата таким уж идиотом:

– Зато тебе – семнадцать!

– Что ты подразумеваешь, говоря эту фразу?.. Нет… – догадался Андре. – Я категорически против. Послушай, я не возражал, когда на твою работу потребовался мой пуховик, но чтоб моя жизнь...

– Ты не так всё понял, – ответил Влад, заводя машину.

– Так. Если меня выберут за талант, я буду следующим в очереди на бесплатный абонемент в реку! – Слова Андре можно было упрекнуть в обиде и возмущении, но отнюдь не в страхе.

– Мы будем начеку, – убеждал Влад с азартом. – В нужный момент я вытащу тебя, но до этого даже дело не дойдёт, потому что ты, зная обо всём, не попадёшься. Ну пожалуйста, Андре. Андре… Я подгоню тебе плойку.

– Ты мне её и так купишь в награду за непосильный труд! Ты обещал игровую приставку в качестве подарка на выпускной. А как же моё поступление в колледж? Мама и папа не одобрят моего годового прогула.

– Твои мама и папа, в лучшем случае, думают, что ты перешёл в третий класс. О чём ты вообще говоришь? Они даже не вдупляют сколько тебе лет, – сказал Влад, больно кольнув Андре.

Своих матерей оба в глаза не видели уже несколько лет. (Красавицы давным-давно нашли своё счастье, образовав новые семьи.) Отца – видели, но редко. Человеком он был при деньгах и женщинах. Братья догадывались, что наверняка у них есть с десяток старших и с десяток младших братьев и сестёр, раскиданных по всему свету. Если бы им сказали, что прямо в эту секунду в одном из роддомов раздаётся пронзительный крик очередной или очередного представителя династии Риш, братья бы не удивились. Они скорее обеспокоились, если бы того не случилось.

– Тебе меня совсем не жаль. Иногда я ловлю себя на шокирующей мысли: тебе безразличны пострадавшие с их непростыми судьбами. Просто скажи: «Я не принял себя и пошёл геройскими поступками закрашивать свои комплексы, что краской».
     – Боюсь, не запомню. Текст сложный.
   – Ты вспоминаешь о своей знакомой – той, над которой Модельер надругался? Насколько хорошо ты её знал? А она о тебе вообще знала? Ты даже имени её не помнишь. Раньше только и делал, что ходил, разоряясь направо и налево; говорил, что готов убить ради неё. Быть может, я груб, прошу прощения, но ты ищешь не справедливости, а внимания и признания. К слову, твои мама и папа, даже не подозревают, чем ты занимаешься, так что зря стараешься.

– Значит, не поможешь мне? – подытожил Влад. Слова мелкого воспринимать всерьёз? Пфф.. Делать ему, что ли, больше нечего?.. А, всё-таки, от души гадостей наговорил. – Струхнул, значит.

– Вздор! – насупился Андре. – Не боюсь я.

– Струхнул-струхнул.

Сколько людей при упоминании вопроса «Слабо?» было готово выбить забор рогами, которых у них не было, и скольких это не довело до добра? Андре, возможно, и не повёлся бы на провокацию, не приди ему на ум слова Влада: «Скорее Дега возьмёт ломоть хлеба и отправится на поиски собственного милосердия, чем Кир надумает вернуться».

– Хорошо. Я дам согласие, только если Кир не откажет тебе в помощи. Так, пожалуй, надёжнее будет. Вернётся Кир, вот тогда и поговорим... Так... к кому мы едем? – Андре хотелось поскорее отделаться от неприятной ему темы.

– К прабабке Дега, – задумчиво проговорил Влад.

– К прабабке? У Дега есть прабабка?? По возрасту он сам, как прабабка! И зачем мы к ней едем?

– Навестить. Видишь ли, он занят. Я теперь по совместительству что-то вроде личного секретаря. Я и раньше выполнял его хотелки, но сейчас впахиваю вдвойне. Шеф звонит мне в любое время суток и года, и я не могу послать его на *не так уж и далеко, как может показаться*. Кто меня тогда за язык тянул? Зачем я наговорил ему всякой *чуши на букву «х»* про него и увольнение?.. – Не успев проскочить на красный, Влад резко затормозил (а его язык разогнался непристойностями повышенного уровня), да так, что подарки с заднего сиденья съехали на пол. Отстегнув ремень безопасности, Андре вернул цветы на место, вторым презентом занялся Влад. – Всё забываю спросить, что у тебя в свёртке?

– Медведь, – ответил Андре в тоне, в котором обычно изъясняются с глупенькими, непонятливыми мальчиками и девочками.

– Какой ещё, *«блин» в пекле неприличного общества*, медведь?

– Плюшевый. Он песни поёт.

– Ну, если песни поёт, это совсем другое де... Андре, ответь… Зачем. Поющий. Медведь. ПРАБАБКЕ?!!

– Зелёный. Зелёный, поехали!.. Ты за прабабку и словом не обмолвился. Лишь упомянул, что нужно ободрить приболевшую мадемуазель. Сказал, что я в этом знаю толк.

– Знаешь... Конечно, знаешь, как деньги мои по ветру... Не мог я при Дега назвать прабабку «прабабкой», понимаешь? – Цементного тона седан Влада упирался уже в следующий светофор, с мигающим жёлтым огоньком. – Поющий медведь… – проворчал он, продолжая думать о возвращении Кира: «Андре прав. Ты должен остаться. Как уломать, тебя, как? Да *три буквы; откроете первую или назовёте слово сразу?* знает как!.. Поющий медведь…»

Валентин брёл по лесу.

Он не помнил, как там оказался.

Он не успел заметить, как подступила ночь: тяжёлая и немногословная, она нашёптывала невпопад искажённые разумом вещи. Валентин не боялся темноты. Как было уже ранее сказано, жил он в ней очень давно.

Зашумели кроны. Застонали шершавые стволы деревьев. Частые капли обжигающе-ледяным бисером осыпались на его шею. То был не дождь. Всего лишь капли, оставшиеся на время в колючих иглах – к такому выводу пришёл Валентин, пока не вытер шею и не увидел на пальцах уже застывший воск свечи.

Да, Валентин не боялся темноты. Что темнота сама по себе? Всего лишь темнота. Фон. Декорация. Она такая сама по себе и ни в чём не виновата. Намного интереснее – что/кто её создаёт; что/кто пытается в ней скрыться. Главное, хотя бы познакомиться с этими вещами и людьми хотя бы для того, чтобы мозг имел небольшое представление, с чем ему придётся научиться смиряться (насколько это вообще возможно), чтобы функционировать дальше.

Шею Валентина свело. Он понимал, что, наверное, стоит взглянуть вверх. Сжав пальцы рук, он медленно поднял лицо. В ветвях сосны он не разглядел ничего, кроме пары ярких белков, словно подсвеченных изнутри, человеческих глаз с непроглядно-чёрными зрачками, рассматривающих его.

– Тебя достаточно. Ты-то мне и нужен, – услышал Валентин за спиной мужской голос, на который обернулся.

Позади никого не было.

Валентин вновь поднял голову. Глаза, наблюдавшие за ним, исчезли.

Справа от него послышался затаённый скрип шагов. Снег. Его много нападало. Шаги продолжали звучать, однако ни объекта, ни следов и в помине не было. Валентин не боялся темноты, но посчитал, что убежать не будет лишним. Его босые ноги увязли в сугробах. Окаменевшие мышцы заныли. Пока он пытался выбраться, в свете луны заметил полосу, движущуюся прямо на него. Была она рыхлой, глубокой и широкой. Кто-то невидимый бесшумно пробирался через сугробы, попутно расчищая себе путь: снег мокрыми комьями разлетался в разные стороны. 

Тем временем хруст невидимых шагов сбоку нарастал.

Высвободив ногу из снега, Валентин не удержал равновесия и упал на спину, а когда поднялся, начал колотить в дверь особняка. Стук оказался излишним. Дверь не была заперта. Распахнув её, Валентин обнаружил себя на безжизненном, с посеревшей от влаги стернёй, поле, посредине которого лежал платяной шкаф Артура с открытой дверцей. «Почему он его выбросил? Хороший же… Как новый», – подумал Валентин. Подойдя ближе, он увидел торчащую из шкафа женскую руку. Пальцы и запястье плавно двигались, будто выполняя элементы восточного танца. Валентин мог поклясться, что это была Роксана. 

– Как хорошо ты всё придумал, – похвалила Стелла, развесив на надгробии Д. Пришлого белоснежную, постиранную  только что простынь. – Это счастливый конец.

Стелла вдруг оказалась Викторией. Сестра держала в руках поднос с буроватой жидкостью, скорее всего оставшейся после промывания мяса животного или рыбы, в которой плавали раскрытые, поржавевшие английские булавки с размокшими кусками праздничного торта.

До Валентина донёсся стук, вгоняемых в дерево гвоздей.

– Не переживай. Я о ней позабочусь, – радостно, но с трудом выговорил Виктор, так как во рту держал гвозди. В одежде заключённого, он усердно прибивал закрытые дверцы шкафа Артура.

«Остановись!» – хотел сказать Валентин, но не смог. Голос его пропал. Он двинулся к Виктору, но больно стукнулся головой о преграду – зеркало, в котором разглядел себя. Не лицо, а затылок. Он видел себя со спины.

Раскат грома буквально взревел.

Вздрогнув, Валентин резко выпрямился.

За окном разорялся дождь. Свет, до того горевший, был погашен. Пасмурное небо выкрасило библиотеку в холодные краски, наводящие тоску. «Это был сон», – с облегчением решил Валентин. Он уже не знал, где ему укрыться. Валентин слышал о переживающих не лучшие времена людях, которые погружаются в многочасовой сон без всякого снотворного. Таким образом они совершают побег от реальности. «Так себе побег, – отметил Валентин. – Во моих снах творится мура похлеще реальной».

Заснул он в кресле Артура, опустив голову на стол, после того как в четыре утра попрощался со Стеллой, убедительно просившей не провожать их. «Не хочу разрыдаться прямо на вокзале, – сказала она. – Звони. Помни, в любой момент ты можешь приехать». Виктория, ожидавшая мать в дверях, на словах «приехать», демонстративно ушла. Поговорить, а тем более попрощаться с братом она не посчитала нужным.

Валентину стало не по себе, когда он понял, что остался в особняке совершенно один. Август отлучился. Он сопровождал Стеллу и Викторию. Возвращения его можно было ожидать не ранее семи утра. Выпив чая, Валентин отправился в библиотеку (кабинет Артура). Он понимал, что вёл себя мазохистически, но ничего поделать с собой не мог. Его часто тянуло туда. Впервые за несколько месяцев, он включил все имеющиеся в многокнижном помещении торшеры, лампы и люстры. И вот, сама природа, возмущённая дерзостью Мольте, погасила свет. 

Валентин потянулся. Он встал и тут же осел обратно в кресло. Тело его здорово затекло. Вторая попытка оказалась более удачной. Обогнув массивный стол, Валентин остановился. Кто-то сидел в офисном кресле, которое он только что сам занимал, так же положив руки и голову на стол. Валентин подошёл ближе. Чтобы рассмотреть лицо, ему пришлось взять незнакомца за волосы и потянуть.

Никаких сомнений. Это был сам Валентин.

Валентин задался целью: разбудить самого себя. Не вышло. Его рука, будучи непрозрачной, прошла сквозь спящее тело, хотя секунд десять назад была очень даже хваткой.

Он уже намеревался повторить манипуляцию, как на него с потолка полилась черная, вязкая грязь, вперемежку с мёртвыми водомерками. Валентин, руками стирая с себя льющуюся мерзость, отшатнулся. Через мгновение в пол, там где стоял Мольте, кто-то снизу робко постучал. Когда в следующий раз постучали настойчивее, Валентин отошёл ближе к книжным стеллажам. Сначала лопнула одна доска (ковёр таинственным образом исчез), затем вторая, третья... Снизу долбили чем-то увесистым, возможно, молотом, пока в полу не образовалось внушительных размеров пространство, из которого выполз неизвестный лысый человек в лохмотьях. Оглядевшись, он с серьёзным лицом принялся скакать по библиотеке на карачках, по-паучьи опираясь на руки. Валентина что-то ударило по затылку, и он завертелся как сумасшедший. Существо в лохмотьях уже лазало по потолку и стеллажам, но не оно нанесло удар. Со средних полок одного из шкафа конвейером вылетали книги. Одна, две, пять. Полетели выдранные страницы. Пыль. Снова шесть подарочных изданий с грохотом «накинулись» на пол. И вот появилась одна неестественно длинная, скрюченная рука, затем – вторая. Из опустевшей полки выбрался не совсем человек в сверкающем, обтягивающем худосочное тельце комбинезоне. «Не совсем человек», потому что вместо человеческой головы у непонятного существа имелась голова индюка. Валентин шарахнулся к столу. Часть стены напротив, словно там была дверь, распахнулась. «Можно?» – поинтересловался статный мужчина в цилиндре, пропуская вперёд балерину с погнутой косой в руке. Окно, одно за другим, растаяло...

«Нет, – подумал Валентин, схватившись за голову. – Этому не будет конца».

В самый разгар лета солнце ушло в отставку. Нескончаемый туман с особой охотой не только портил настроение, но и побуждал как можно скорее отправиться в тёплые страны. «Счастливые люди», – подумала Виктория на железнодорожном вокзале, волоча за собой тяжёлый чемодан на колёсах. Как известно, она уезжала по другой причине. Будь её воля, она безвылазно просидела бы в неприглядных Жемчужных Соснах до конца своих дней, даже потребовала бы сгустить туман и участить дожди, лишь бы только произошедшего с её семьёй не случилось.

Как раз этот задумчивый, полный внутреннего смятения момент, который проживала Виктория, мимоходом запечатлел Кир Пастэль, когда искал выход к платформе. Запечатлел и не сразу понял, кого он увидел. Виктория, шедшая навстречу Киру, сообразила быстрее и ускорила шаг настолько, что Стелле пришлось побежать за дочерью. Август с чемоданами, ноющими коленями и слабой дыхалкой тоже старался не отставать. Кир, всё ещё окутанный встречным шлейфом вишнёвых духов, в предобморочной дымке уловил скрип берцев Виктории. Только её шаги из сотни других его мозг вычленял с особым тщанием и раболепством. Ноги Кира, поначалу ступавшие уверенно, словно оледенели, а после, по его ощущениям, стали походить на рыхлый снег. Пастэль был готов выйти к перрону, но в последнюю секунду развернулся, к гордости Влада произнёс что-то неизящное, и скорым шагом отправился на поиски Виктории, временами придерживая на плече увесистую спортивную сумку, временами расталкивая опаздывающих, ни свет ни заря проснувшихся людей.

Виктория тоже не могла похвастаться эпическим спокойствием. На ходу, не отвечая на вопрос матери «Куда мы так спешим? Время ещё есть», она пальцами прикоснулась к пунцовой щеке: «Почему здесь? Почему именно сейчас? Что, другого транспорта и дня не нашлось?! Я ужасно выгляжу… Да чтоб тебя! – ударила она себя ладонью по голове. – Впрочем, какая разница, как я выгляжу?! Кто он вообще такой?.. Ненавижу...»

– НУ ЧТО ЕЩЁ?!! – взревела Виктория и тут же осеклась, устыдившись собственной грубости. – Прости, мама. Простите меня… Этот отъезд, нервы...

Но Стелла и Август смотрели на кого-то, стоявшего позади неё, и Виктория догадалась, на кого именно.

– Я тебя в поезде подожду, – сказала Стелла, показывая билет элегантной проводнице, важно поприветствовав которую, Август споткнулся, а затем, поправив усы, понёс чемоданы в вагон.

Вопреки шуму дождевых капель, бьющихся о навес, гомону толпы, протяжному гудку проносящегося поезда с характерным, мерным стуком колёс, зычному объявлению диспетчера о скорой посадке, Виктория услышала знакомый, вкрадчиво-убаюкивающий голос:

– Не уезжай.

Она обернулась. Напротив стоял Кир, на деле – живой труп, который пытался закурить сигарету. Его руки дрожали. Глаза были опущены. Сделав затяжку, Кир не нарочно выпустил дым прямо в лицо Виктории. В смятении, он рукой принялся разгонять терпко-горький табачный след. Извинился Кир перед девушкой или нет – этого он, по окончании встречи, припомнить не мог. 

– Да?.. И зачем мне оставаться? – холодно спросила Виктория, и, надо отметить, стоило ей это огромного труда. – Может, из-за вас?.. Виктор был прав. Не знаю, чего вы там себе нафантазировали, но, Кир Пастэль, зря стараетесь. Мало того, что вы жестокий, морально уродливый человек, так ещё и… – Коротким, издевательским смешком она самой себе придала больше уверенности, подкреплённой низменным воодушевлением. – Вы себя в зеркало видели? – Виктория подошла к Киру. Улыбаясь, она хотела поймать его взгляд, но Пастэль упорно отворачивался. – У тебя женщина хоть раз была?.. Я тебя поцеловала в порыве безысходности, уяснил? Ради семьи я бы и не на такое решилась. 

Кир тупо рассматривал рукав кожаной куртки Виктории. Потёртые заклёпки. Царапины. Забронзовевшая молния. Виктории ли? Не Артура?.. Срубленный под корень оскорблениями, Пастэль даже забыл о сигарете в руке, грозившей дотлеть до самых пальцев. «Ожидаемо, но всё равно больно. Очень больно. Невыносимо до умалишения».

– Ну, давай. Может, скажешь, что теперь обо мне думаешь?

– Конечно, скажу, – с готовностью ответил Кир.

«Ес! – мысленно обрадовалась Виктория. Ядовитые змеи эмоционального подъёма («тире» падения) внутри неё сплелись вожделенным клубком беспощадного, злого торжества. – Давай, Пастэль, покажи себя во всём блеске, без прикрас!»

– Ты красивая, – искренне, обезоруживающе произнёс Кир. – Очень красивая. До невозможности. И внешне, и внутренне. С тобой не то что рядом стоять, на одной планете жить страшно и неуютно. Ты хорошая, только... заблудилась... Надеюсь, не навсегда. 

Это было уже слишком: не по правилам её игры, не по правилам современного общества. Ты вроде подставил кому-то подножку, но сам споткнулся и упал.

Не получив ожидаемого, Виктория была готова разрыдаться от бессилия:

– Тогда что тебе от меня нужно?! Чтоо?.. Я уезжаю, и на этом всё. – Билет, который она доставала из кармана куртки, упал на брусчатку. Девушка оказалась проворнее. Она мигом пресекла джентльменские наклонности Кира.

– Другими словами, ты принимаешь поражение, – выбросил Кир впустую потраченную (по мнению заядлого курильщика) сигарету. – Говоришь Жемчужным Соснам: «Я виновата. Ваше отношение ко мне оправдано и заслужено». Со стороны именно так и выглядит. Я думал, ты смелее.

– Да мне всё равно, как и что там выглядит со стороны, – ответила Виктория, показывая билет проводнице.

– Было бы всё равно – не сбегала… Я покидаю Жемчужные Сосны, и потому...

– ... и потому ты уезжаешь из-за смелости, а я сбегаю из-за трусости. Скатертью дорога, Кир Пастэль.

– Я совершил непоправимую ошибку – можно сказать, человека убил, поэтому я должен исчезнуть. Ты же ничего плохого не сделала. Вот в чём разница... И... В общем... Я... Прощай, Виктория, – выпалил Кир. Он покидал перрон поспешно, в чувстве панического опасения услышать нечто более страшное в свой адрес. 

«Я побежал за ней лишь потому, что хотел помочь. Я бы поступил так с каждой... С каждым, – мысленно утешал себя он минут десять спустя, когда занимал в вагоне место, указанное в билете. – Она уедет. Даже если поймёт, что поступает неправильно, сделает назло. Зачем я пошёл за ней? Зачем?»

Качнувшись, поезд начал свой неторопливый разгон. Кир закрыл глаза. «Забудь. Всё в прошлом. Больше ты не увидишь её, а она – тебя». Голова коснулась ледяной поверхности стекла. «Ты бы сожалел гораздо сильнее, если бы просто прошёл мимо». Покой. «Скоро я окажусь там, где никто не будет знать обо мне. Чистый лист. Новая, быть может, внешне безупречная повесть». Поезд остановился. Да так, что Кир в ноги поклонился седовласому мужчине, сидевшему напротив.

Вагон захлестнул яростный вал отчаянного возмущения, оскудевший впоследствии до ропота. Пассажиры тянули шеи, задавали вопросы в пустоту. Беспорядочный топот заставил всех настороженно примолкнуть, а немногим позднее – завопить. Словно в бредовом сне Кир наблюдал, как один за другим появляются высокие, крепкие ребята в масках-балаклавах, шлемах, бронежилетах, с оружием в руках, облачённые с ног до головы во всё чёрное. Их внешний вид, несомненно, напрягал, но Пастэля чуть более взволновало то, что направлялся отряд прямо к нему.

«Какого чёрта?..» – успел подумать Кир, прежде чем его с ором «Руки за голову!!» грубо повалили на пол.

Аглая Стер – хрупкая шатенка с голубыми глазами, выглядевшая лет на шестнадцать – уже несколько часов находилась в пустом подвальном помещении. Юная особа холода не ощущала, как и голода, как и разбушевавшейся мигрени. Не ощущала она вообще ничего, к тому же была скупа на эмоции. Само безразличие позавидовало бы её безразличию. Сжавшись в комок, она сидела возле стены на каменном полу. Винтажное платье Аглаи изо льна с кружевным воротником было испачкано и помято, местами – надорвано.

– Возьми. – Аглая перевела взгляд на серебряный бокал, который из полумрака ей с материнским участием протягивала утончённая женская рука. – Ты молодец. Ещё немного и...

– Я больше не могу, – вымученно произнесла Аглая. Прикрыв ладонью губы, она поплелась к двери. Мир ужасал своей беспощадностью: словно издеваясь, он начал жуткое, неуёмное вращение. Аглая закрыла глаза. Так было легче. Выход она отыскала на ощупь, прижимаясь к стене всем своим кукольным весом.

– Её стошнит, вне всякого сомнения, – задумчиво отметила дама с утончёнными женскими руками. Нет, она не расстроилась, однако лёгкий призвук разочарования всё же витал в её интонациях.

– Я вас предупреждал… – эхом отозвался мужской голос, подёрнутый усталостью. – Вести второго?

Ответ последовал положительный.

– Я – не есть Чудо и не есть Дар, ибо в уста Дара вложена истина. Дар и есть сама истина, ниспосланная миру. Я – ничто, функция, явившаяся для блага и служения Дару, ибо пока есть Дар – есть жизнь. Судьба моя предрешена. Течение её неподвластно переменам. И в оном есть благо: обо мне (с любовью, превосходящей материнскую) позаботились, оградив от надобности мыслить, ибо мысль, рождённая в моей голове, побуждает к выбору, а выбор – есть мучение. Дар принял сию великую муку выбора и направляет меня на путь смысла. Не думая, я должен совершать то, что велит Дар, и буду я тогда безгрешен, ибо Великий Дар есть подлинное благо, в уста которого вложена истина. Имя Великому Дару – Тео... Я – не есть Чудо и не есть Дар, ибо в уста Дара вложена истина, – снова и снова проговаривал шёпотом Дионисий начало проповеди. Молодой человек заткнул уши пальцами, когда наглые шорохи, не посчитавшие массивный занавес из бархата помехой, вздумали перебивать его мысли. Ссутулившись, Дионисий зашептал настойчивее: – Я – не есть Чудо и не есть Дар, ибо в уста Дара вложена истина. Я – ничто, функция, явившаяся для блага и служения Дару, ибо пока есть Дар – есть жизнь. Я – ничто, функция, явившаяся для блага и служения Дару... явившаяся для блага и служения… Дар – есть жизнь… И в оном есть благо… не есть Чудо и не есть Дар…

«Это опасно… Ты не сможешь», – настойчиво вклинивался в мысли Дионисия мужской голос, от которого, даже затыкая уши, было невозможно оградиться. Обрывки разговора посещали юношу уже на протяжении двух месяцев.

– Я – не есть Чудо и не есть Дар…

Шорохи умерли вмиг, без какого-либо предупреждения. Как если бы охваченная рябью поверхность воды сиюминутно стала гладким, чистейшим зеркалом. Вот уж, где тишина, действительно, была оглушительной. Дионисий тревожно посмотрел на бархатную ткань занавеса: «Шесть часов. Пора». И без того бледная, почти прозрачная, светящаяся кожа Дионисия приобрела мраморный оттенок, на фоне которого выступающие на руках вены, казалось, были подкрашены чернилами. Тонкий юноша с тонкими чертами лица закрыл глаза цвета жжёного сахара. Он был готов… Нет, он не был готов.

– Я – не есть Чудо и не есть Дар, ибо в уста Дара вложена истина. Дар и есть сама истина, ниспосланная миру, – прошептал Дионисий, после чего бросился в бездну, а точнее, запутался в рубиновом занавесе и вывалился на сцену.

Бездна, с побеленными стенами и отсутствием какого-либо намёка на мебель, встретила его мертвейшим беззвучием. Затравленно Дионисий смотрел на сотню коленопреклонённых Последователей Тео, неожиданно для него оказавшихся где-то далеко, в самом низу. Слившиеся в единую, серую (не только из-за цвета бесформенных ряс) массу мужчины, подняв головы, с недоумением взирали на возвышающегося над ними двадцатилетнего молодого человека.

Дионисий был готов задохнуться от волнения.

«Ты сможешь. Теперь ты точно знаешь, что сможешь», – приободрил себя юноша. Его красивые губы дрогнули в улыбке. Он гордо выпрямился; ледяными пальцами поправил мягкие, смоляные волны неудавшейся причёски; взошёл на ораторскую трибуну. 

– Я... – юноша запнулся, испугавшись эха собственного голоса. В микрофон он говорил впервые. – Я – не есть Чудо и не есть Дар, ибо в уста Дара вложена истина, – более уверенно, можно сказать, громогласно начал Дионисий свою проповедь. – Дар и есть сама истина, ниспосланная миру. Я – ничто, функция, явившаяся для блага и служения Дару, ибо пока есть Дар – есть жизнь. – Дионисий нервно сглотнул. Его посетил белый лист. Белее не придумаешь. Слова начисто вылетели из памяти. Вообще ни одной мысли. Кромешная пустота.

«Это нормально. Так со всеми бывает», – приободрил себя молодой человек, и сигнал пошёл.

– Я – не есть Чудо и не есть Дар… – Снова «аппарат абонента выключен или находится вне зоне действия сети». Из памяти безвозвратно упорхнула ещё часть слов. Во рту пересохло. Дионисий сделал третью, уже не настолько громогласную попытку. – Я – не есть чудо…

Его взгляд был обращён к залу в беспомощной мольбе. В уставших, блаженных лицах читалась жестокосердная жалость. Не-Есть-Чудо кинулся прочь со сцены, придерживая подол рясы, дешёвая синтетическая ткань которой, по мнению Дионисия, выглядела в тот вечер гораздо дороже его самого.

Благодаря стараниям Августа, не без труда разыскавшего электрика, к вечеру в особняке Мольте появился свет, который подобно проклятому ведьмой бриллианту тут же спрятали в шкатулку и закрыли на десять замков. Окна весело подмигнули, полыхнув золотом, но с уходом мастера особняк вновь погрузился то ли в сон, то ли в глубокие размышления.

Валентин за весь день ничего не съел, за исключением кружки чая, который, к слову, пьют, а не едят. Выбравшись из кошмарного представления, устроенного его воображением, он под шум дождя бесцельно «витал» по коридорам. Вялые, с иссохшейся землёй комнатные растения были его молчаливыми спутниками. Несчастные остатки былого увлечения отца, выселенные из зимнего сада в коридоры, даже без должного освещения и воды всё ещё умудрялись бороться за жизнь.

Август по мере своих возможностей старался если не вернуть жизнь особняку, то хотя бы поддерживать его сносное существование. Но как бы он ни пытался приглядывать за кухней, садом, мебелью, в общем – за всей махиной, что в его далеко не юном возрасте было задачей крайне сложной, а точнее – невозможной, блюда зачастую выходили пригоревшими или недожаренными; в саду трава в обнимку с сорняком буйствовала уже на следующей неделе после газонокосилочной расправы; на горизонтальных поверхностях особняка нежились тонкие скатерти из пыли. Однако Август не сдавался. Его старые знакомые, устроившиеся в хорошие места, в которых жаждали услышать побольше сплетен о жизни их предыдущих хозяев, чья фамилия начиналась на букву «М», поддерживали с ним связь. Они поражались силе духа управляющего, и между собой поговаривали, что, наверное, Август черпает силу в своих усах, так как больше её просто черпать неоткуда. 

Август каждый день проживал в состоянии суеты, поэтому ближе к вечеру Валентин, слоняясь по коридору второго этажа, не обратил внимания на гулкий звук парадной двери. Ну, открылась и открылась. Закрылась и закрылась. Август беспрерывно делает особняку искусственное дыхание, стараясь привести его в чувство. Что уж тут такого необычного? Когда Валентин привидением прошелестел на третий этаж, что-то всё-таки заставило его на время отказаться от беспрерывного плутания.

Он притормозил. Не разворачиваясь, сделал несколько шагов назад, пока не остановился напротив открытой двери, ведущей в спальню Виктории. Его сестра понуро сидела на кровати перед раскрытым чемоданом. Валентин потряс головой. Снова кошмар? Галлюцинации? Астрал? Но как? Разве не затем он бродит, чтобы случайно не поддаться чарам сна? Виктория уехала. Она сейчас в пути, уже почти за тысячу километров от места, в котором родилась. Валентин зажмурил глаза. Пальцами коснулся переносицы. «Ну всё. Сейчас она превратится в монстра, или перевоплотится в Роксану. А может, просто развалится на куски». Валентин, когда открыл глаза, понял, что промахнулся с предположениями. Виктория как сидела, так и сидела. Валентин боялся сдвинуться с места. Что, если видение растает, и он снова окажется совсем один (ладно, с Августом и полудохлыми цветами) в холодном доме?

Виктория, наконец, заметила брата, который в ту минуту не вызывал у неё ни любви, ни раздражения. Встав с кровати, она подошла к Валентину и, не сказав ни слова, закрыла перед его носом дверь.

***

– Я тебя спрашиваю, в букете были хризантемы? Просто скажи: да или нет?! – донимал Влад своего брата Андре по телефону. Страшно признаться, но даже сам Влад устал от собственной нецензурщины, успевшей вылететь из его рта за какую-то минуту разговора. – Молодец! Я так и думал… А?.. Мне-то что до твоего языка цветов?.. Какой, нахрен, символ? Какого, нахрен, уважения, долголетия и счастья, когда бабка чуть концы не отдала?!! У неё аллергия на хризантемы! Я тебе доверил. Думал, ты разбираешься… Не надо… Не надо отговорок... Да, не говорил. Как я мог сказать о том, чего сам не знал? Но ты-то должен был подумать!.. Нет, пока не выписали... Она в больнице с того самого дня... Да, когда мы ей подарок преподнесли… Не знаю, почему Дега только сейчас позвонил. Возьми и сам у него спроси!.. Может, не сразу источник убийства нашли. Я не пойму, ты бы острее ощущал радость, если меня бы раньше *здесь воспоминания о Бали*?.. Да откуда мне, *короткое запикивание*, знать, что стало с *запикивание подлиннее* поющим медведем? Подожди, – Влад отстранил смартфон, услышав короткие гудки, и увидел на дисплее три буквы – «Кир». Сердце его рухнуло вниз. Оперуполномоченный выруливал с моста, но, казалось, будто падал с высоты американских горок. – Ну, всё. Кранты тебе, дорогой мой… Да я не тебе!.. Ладно, дома поговорим.

Пока Влад одной рукой вращал руль, в другой – держал смартфон, в который беспокойно поглядывал, Кир успел перестать и начать звонить вновь.

– Давайте, убейте меня сегодня все!

Выдохнув, Влад провёл пальцем по дисплею, включил громкую связь, сказал «Алло» и удивился своему же деловитому, благостно-туповатому, я-здесь-совсем-не-причём-что-вообще-происходит тону.

– Ты сейчас можешь говорить? – настороженно спросил Кир.

Влад сообщил, что он в пути; едет по очень важному делу, однако ничто и никто не может ему воспрепятствовать разговору с другом.

– Ты добрался? – поинтересовался он как бы невзначай. – Уже скучаешь? Как тебе новое место?

– Я у себя на квартире, Влад. Меня чуть не арестовали.

– ДА ТЫ ЧТО?! – чуть не захлебнулся от преувеличенного сострадания Влад. – КТО? КОГДА? ЗА ЧТО??

Кир ответил не сразу. Странная манера разговора сбивала его с мысли. Если читатель данного романа имел глупость считать себя плохим актёром, пусть выдохнет. В мире нет, не было и никогда не будет актёра хуже, чем Влад Риш.

– Меня повязали прямо в поезде, – уставшим голосом продолжил Кир свой рассказ. – Не думал, что отряд специального назначения может добраться до Жемчужных Сосен настолько оперативно. Кто-то на меня донёс,.. будто я торгую тем, чем не следует торговать, причём в каких-то немыслимых объёмах. Чуть ли я не по десять грузовиков в день перевожу. Так ещё доносчик попался знающий. Его никто найти не может.

– ДА ТЫ ЧТО? АЙ-Я-ЯЙ! КТО ТАК ДЕЛАЕТ? ГДЕ ПРЯЧЕТСЯ ЭТОТ МЕРЗАВЕЦ, КОТОРОМУ ХВАТИЛО НАГЛОСТИ ТАК ОКЛЕВЕТАТЬ ТЕБЯ? ГДЕ??

– Влад, ты можешь нормально разговаривать?

– Я?.. Да. От тебя отстали?

– Не совсем. Всю квартиру перевернули. Ничего особо для них интересного – из сыпучего – кроме чистящего средства для плиты, не нашли. Меня пока отпустили: спасибо знакомствам и доверию к моей персоне. Но тем не менее, пока расследование ведётся, мне запретили надолго покидать город. Полный идиотизм...

Влад резко затормозил. Причина была веская: исполнение победного танца в салоне автомобиля. Высшая степень счастья заставила его забыть даже о мучениях прабабули и полученном от Феликса Дега нагоняе.

– Алло?.. Влад, у тебя всё хорошо? Звуки какие-то… Скорую вызвать?

– Пастэль, может, это знак, чтобы ты не уезжал и помог мне с расследованием?

Теперь настала очередь Влада беспокоиться. Кир долго не отвечал. Очень долго не отвечал (навряд ли он был занят исполнением победного танца), чтобы затем сказать:

– Ладно, Влад. Мне снова звонят. Увидимся.

Пульс постепенно приходил в норму. «Ничего. Немного времени, моей болтовни, и он сдастся», – подумал Влад. Он посмотрел в окно и увидел свой размытый каплями дождя силуэт. Силуэт того самого мерзавца, которому хватило наглости оклеветать Кира Пастэля. 

Спустя какое время нахлынувшая волна показной храбрости начинает идти на убыль? Воодушевляющие чувства Виктории слегка обмелели уже в первый день, а на пятый она и вовсе уже не могла их припомнить на вкус. Громкие слова «Я смогу!» сменил невнятный шёпот «И зачем я вернулась?». Но обо всём по порядку.

С каждой встречей Виктория всё больше и больше ненавидела Кира. Невыносимый Пастэль только и делал, что открывал очередную неприглядную правду. Застрявшие в голове слова «...ты принимаешь поражение» поначалу были всего лишь черенком, однако уже к третьему часу езды на поезде оно разрослось до масштабов молодого дерева с гибкими ветвями. Стелла не хотела отпускать дочь. Говорила, что нет смысла возвращаться назад; Виктория всё равно сбежит из Жемчужных Сосен, и случится это очень скоро. Слова послужили дереву отличным удобрением; оно покрылось грубой корой и глубже пустило корни. «Спасибо, мама», – с горечью подумала Виктория.

«Я думал, ты смелее».

Да, смелее!

Не поддавшись на уговоры матери, Виктория сошла на ближайшей остановке. Купила обратный билет. Прождала поезд четыре часа. Вечером она уже сидела на кровати в своей спальне, не совсем понимая, что делать дальше. Всё будто отошло на второй план. Даже Валентин её не раздражал, ведь была проблема и посерьёзнее. Например, куда, а, главное, каким образом (учитывая громкую фамилию) ей найти работу.

Ночью позвонила Стелла. Говорила она много и долго, Виктория же в уме законспектировала всего три вещи: её мама добралась благополучно; Стеллу Мольте окружают прекрасные люди; Виктория уже завтра (если захочет) может присоединиться к матери. Стелла не единожды будет звонить и уговаривать дочь. Виктория не единожды будет бороться с соблазном, стараясь не предать взбунтовавшуюся внутри неё смелость.

На следующее утро, примерно в пять, она в полутьме (не хуже вора) ступала по отдававшим холодом мраморным ступеням. Её душа стремилась к ароматному, обжигающему, с бархатистой горчинкой кофе. Викторию опередили. На кухонной тумбе она увидела блюдо, заваленное остывшими, неаппетитными тостами с сыром. Наверняка Август постарался. «Похоже, в этом доме спать стало чем-то немодным», – подумала Виктория, когда, помимо трудов управляющего, заметила Валентина у барной стойки. Желание развернуться и уйти не заставило себя долго ждать, однако девушка для этого не нашла в себе сил. Представив, как ей придётся возвращаться на третий этаж под завывание ветра, чтобы вновь остаться наедине со своими страхами (которые, естественно, потом сбылись), она сдалась и подошла к кофемашине. Валентиновы «Доброе утро» и «Я очень рад, что ты осталась» она оставила без внимания, как и:

– Понятия не имею, как будет складываться моя дальнейшая жизнь. Что касается особняка… Я бы избавился от него. Слишком уж плохие воспоминания нас с ним связывают. Мать подписала его на нас обоих. Если надумаешь продать – я всё подпишу... Чем сегодня думаешь заняться? – Ответом ему был кофемашинческий гул. – Я собираюсь пойти к Артуру. Давно у него не был… Ты со мной? – Валентин услышал стук кофейной чашки о блюдце, скрип барного стула, но только не голос Виктории. – Понятно... Хорошего дня.

Чему она научилась за время работы на фабрике? Виктория была почти на «ты» с цифрами, умело вела разговоры с людьми, неплохо разбиралась в пиаре... Словом, она была везде и нигде.

Виктория отметила в блокноте приглянувшиеся варианты, которые нашла на сайтах по трудоустройству, но откликаться на вакансии через интернет она не собиралась. Мольте казалось, что работодателю, при личной встрече, будет сложнее ей отказать. Надев линзы и вооружившись улыбкой, она отправилась белоснежными зубами вырывать победу.

В первые два дня, уповая на управляющие должности, девушка шла напролом. Она обивала не только пороги музеев, высших учебных заведений, школ, но и банков, элитных отелей, ресторанов, шоурумов. Кто-то её даже вежливо слушал и задавал вопросы. Некоторые же работодатели не допускали её до собеседования. К вечеру Виктория собрала щедрый урожай: отказ, отказ, отказ, ещё отказ, и снова отказ, отказ, конечно же отказ, отказ...

На третий день Виктория посмотрела неприглядной реальности в лицо, и отправилась на штурм частных объявлений, одно из которых, к слову, принадлежало страшно богатой семье Стер, искавшей няню для своих… эм… взрослых дочерей?! Красивая, неприлично увешанная бриллиантами госпожа Стер в длинном платье из тяжёлого атласа, с длинными волосами и большим, алым от яркой помады ртом, не соизволила пригласить Викторию в свой дворец. Мило улыбнувшись, она сказала: «Нет. Вы нам не подходите из-за моральной стороны вопроса. Поймите, мы семья уважаемая, с высокими духовными ценностями. Всего доброго». Когда госпожа Стер закрывала дверь, Виктория услышала доносящийся изнутри замка пронзительный женский крик. «Может, и хорошо, что меня не взяли?» – подумала она.

На четвёртый день Виктория отправилась на охоту в супермаркеты, надеясь урвать хотя бы должность раскладчика товара или кассира. В одном из них она встретила небезызвестного Влада. Оба узнали друг друга и отвернулись, притворившись незнакомцами. Первый супермаркет, второй, пятый. И снова отказ, отказ, отказ, отказ... «Вы опоздали. Место занято» («Да, конечно проходите», – говорили они следующему в очереди), «Мы вам перезвоним», «Не думаю, что вы справитесь». 

На пятый день она собрала чемодан. Слова матери манили до ужаса. Виктория была на грани отчаяния, и точно бы уехала, не попадись ей на глаза в холле «подлый Валентин!». Для неё подлый Валентин Мольте и невыносимый Кир Пастэль по показателям скверности находились примерно в одной весовой категории, где-то неподалёку от Виктора. Увидев одного из них, Виктория сразу же вспоминала всю несимпатичную цепочку, поэтому неудивительно, что в очередной раз ей на ум пришли слова: «Я думал, ты смелее».

– Он мне мешает, – неловко пнула чемодан Виктория, хотя вопросов ей никто не задавал. Девушка демонстративно потащила свой багаж в общую гардеробную, в которую сваливались ненужно-нужные вещи. Валентин ликовал. Его сестра впервые заговорила с ним за столь долгое время.

Прожевав яичницу с обугленными краями и резиновым сыром, Виктория снова обратилась к объявлениям о работе. Другого плана и других дел у неё просто не было. На глаза ей попался Летний лагерь для одарённых детей «Выше всяких похвал», нуждающийся в бухгалтере. Виктория нашла сайт сего заведения и утонула в положительных отзывах родителей, уже отдавших своих чад в «перспективное место, дающее подросткам отличный старт». Талантливых детей, хорошо заявивших о себе в той или иной области, замечали модельные агентства, IT-компании, именитые режиссёры и т.д. и т.п. Ни на что не надеясь, Виктория поспешила в райское место. Терять ей всё равно было нечего. Число мест, в которых она могла бы получить работу стремительно близилось к нулю.

«Выше всяких похвал» находился на окраине города, в лесу – неподалёку от дороги с приветственным знаком «Добро пожаловать в Жемчужные Сосны». Как и в предыдущие дни поисков, Виктория добралась до места на спорткаре Артура. (Ну, как «до места»… Машину она припарковала на обочине. Оставшиеся два километра Виктория преодолевала с навигатором пешком под нудным, моросящим дождём.) Права она получила давно, но особой любви к вождению не питала, предпочитая пользоваться услугами личного водителя семьи. В тёмные времена много от чего приходится отказываться, ломая себя. Главное, по итогу, не умереть от этих переломов.

Лесная тропа была монотонной и скользкой. Хмурость и серость заполонили собой пространство. Виктории захотелось оказаться в своей спальне, несмотря на депрессивную мрачность особняка. Там, по крайне мере, царила тишина, и сверху, пока ещё крыша была цела, ничего мерзко-противного не сыпалось. Виктория добралась не так скоро, как того ожидала. Она обрадовалась пройденному испытанию и одновременно поникла: предстоящая пытка и близко не стояла с какой-то там ходьбой по зловеще-унылому лесу.

Территория лагеря, включающая в себя несколько корпусов, внешне мало чем отличалась от изображений на фотографиях, выложенных на сайте. Просторно, зелено, несовременно. От здания главного корпуса – большого, двухэтажного, угрюмого, со старыми окнами и аккуратно заплатанными ремонтом ранами на стенах – веяло безнадёгой и мистикой, однако спустя двадцать минут Виктория уже сидела в роскошном, до отказа заполненном недешёвой мебелью кабинете Пандоры Ноел, который совершенно не сочетался с наружным фасадом. Внутри здание выглядело иначе. Казалось, Викторию завели в павильон для съёмок фильма. В павильон, в глазах Виктории, жуткий и угнетающий, потому как письменный стол, офисные шкафы для документов, кожаные диван с креслами были некогда изготовлены фабрикой Мольте, ещё совсем недавно принадлежавшей её семье.

Пандора Ноел, директор лагеря, выглядела на сорок с лишним лет. Внешним видом и повадками она напоминала среднестатистическую училку. Её, будто вместе с лагерем (с тем, который снаружи), достали из старой коробищи, утонувшей в пыли. Строгая, но гипервежливая, она была одета в белую блузку и длинный сарафан, под которым невозможно было разглядеть даже туфель. Туго заколотые в пучок волосы, очки... Куда уж без них?

Пандора ничего особо нового не сказала. Виктория могла смело забросить ещё один отказ в мешок с отказами. Тем не менее женщина терпеливо выслушала горькую предысторию блужданий Виктории и участливо посоветовала:

– На вашем месте я бы изменила фамилию. Не бог весть какой шанс, но всё же. Вдруг повезёт? Не поймите меня неправильно. Я не даю вам работы не потому, что настроена против вас. Вакансия буквально вчера вечером уплыла в другие руки. Не могу же я ни за что уволить человека? Виктория, мне нечего вам предложить, хотя я понимаю весь ужас вашей ситуации, и, поверьте, это не просто слова. Люди очень злые. Они готовы разорвать, не подозревая, что сами могут оказаться в подобной ситуации.

«Уехать, сменить фамилию. Идеальное будущее», – подумала Виктория, но её тут же перебил другой голос: «Я думал, ты смелее».

– Я – Мольте, слышите? Да, та самая Мольте! – повысила голос Виктория. – Могу гордо расхаживать по городу с транспарантом, кричать о своей фамилии на каждом углу! Мои родители – честные люди, начавшие свой бизнес практически с нуля. Ни они, ни я не убивали и не грабили, так чего мне стыдиться? Почему я должна нести ответственность за… то, чего я не делала?

Директриса дала слабину. Виктория явно слышала не издевательски-ироничное, а искреннее сострадание в её голосе. Девушка поняла, что отступать нельзя, потому дала волю слезам. Удивительно, Пандора Ноель была сама готова разрыдаться. Налив воды в стакан, она вышла из-за стола. Когда Виктория выпила половину, директор сидела уже в кресле напротив неё.

– Нигде не принимают? – спросила она по-доброму, но строго – без сюсюканья и фальши.

– Нигде. Меня за человека не считают.

– Как это удобно – найти кого-то хуже себя и упиваться этим, – протянула Пандора бумажную салфетку. – Знаете, что я думаю?.. Мне на ум пришло очень важное решение. Сейчас… нам… полагается крепкий чай с мятными конфетами, а завтра… Завтра вы придёте, и мы с вами что-нибудь придумаем, – оптимистично сказала Ноел.

– Правда?! – с осторожностью возликовала Виктория. – Но как же родители детей? Узнав обо мне, они потребуют немедленного увольнения. Может разразиться скандал.

Со стороны могло показаться, что Виктория идёт на попятную, но нет. Она просто боялась внезапно свалившейся на неё удачи. «В чём подвох?» От произошедшего сквозило чем-то неестественным, неправдоподобным – тем, что можно в любую минуту отнять.

– Я же сказала, – была настойчива Пандора, – мы что-нибудь придумаем.

– Почему вы мне помогаете? – спросила Виктория немного погодя.

Со слухом у директора Пандоры Ноел было всё в порядке. Расставляя перед Викторией элементы чайного сервиза на кофейном столике из дуба (чёрт, даже он от фабрики Мольте!), она предпочла загадочно промолчать.

Арендодатель погрустнел, узнав об отъезде Кира. В его облезлой конуре не то что за деньги, мало кто бесплатно согласился бы жить. Арендодатель обрадовался, услышав о возвращении Пастэля, однако снова бы погрустнел, узнай он о том, что сотворили с его однокомнатной конурой на седьмом этаже при обыске. Даже не будучи образцом шика (без должного ремонта квартира выглядела так, словно её уже обыскали и не раз), она имела все шансы повергнуть своего хозяина, редко навещавшего её, в шок. Кир встретил вселенский бардак с обомлевшим выражением лица. Поначалу он даже подумал, что ошибся адресом. Может, его сосед забавлялся петардами и бенгальскими огнями, потому случайно подорвал свою квартиру? 

Как безжизненные тела опознают по родимым пятнам, родинкам, пломбам, так и Кир узнал родное гнездо по вееру поношенных жилеток и футболок, усыпавших пол, которые он решил не брать с собой в дальнее путешествие. «Как?.. Как можно было сотворить с квартирой подобное, имея в наличии жалкую горстку вещей и мебели?» – спрашивал он сам себя. Ему отчего-то вспомнилась идеальная картинка: дышащий уютом дом Алека-Филиппа Тэдалеки. Несмотря на свою обиду и непонимание, Пастэль часто вспоминал Алека; размышлял, где сейчас мог быть человек, в котором он раньше искал духовную опору. С последней их встречи пролетел почти год, но оба не посчитали нужным найти способ связаться друг с другом. «Жив ли он вообще?»

Когда удавка была немного ослаблена, Кир обратился к не очень приятным, но заставляющим на время отрешиться от главной проблемы хлопотам. Первым делом он собрал расшвырянную одежду, затем стащил на кухню и в коридор развороченную мебель из комнаты, выполняющей роль кабинета-спальни. Последней досталось больше всего. Квартирные шрамы здесь были глубоки. Линолеум Кир решил не покупать. Да, к полимерному напольному покрытию отнеслись без любви и нежности, поэтому неудивительно, что во время обыска из него был выдран значительной кусок. Брешь Кир потом закрыл диваном с распоротой спинкой и сиденьями, уродливая нагота которого, в свою очередь, была прикрыта вечно бьющим током покрывалом. Пастэль распаковывал новые плинтуса, когда к нему в дверь позвонили. Уже через несколько секунд на коврике с надписью «Утри стопы свои» с ноги на ногу переминался Влад, при виде которого Пастэль не испытал острой радости. Скорее, он почувствовал неловкость, которую ощущаешь, когда обещаешь исчезнуть навсегда, но в итоге возвращаешься и остаёшься на неопределённый срок.

– А ты рано, – сказал Кир вместо приветствия. Впустил гостя он без особых церемоний и реверансов, как бы между прочим. Ему не терпелось скорее вернуться к своим любимым плинтусам.

– Начало первого ночи, по-твоему, рано? – спросил Влад, преодолевая в тесном коридоре полосу препятствий из мебели.

Кир сверился по настенным часам, временно ставшими напольными, и удивился. Увлечённый заботами, он не заметил, как убежали в никуда семь часов. Его жизнь пролетела ещё быстрей. «Было ли в ней хоть что-то хорошее?.. Не было!!» Подумав об этом, Кир окончательно сник.

Влад по своему старинному обычаю собирался бросить куда-нибудь своё уставшее тело. В коридорчике с дивана, через который он только что перепрыгнул, его руки сгребли тактильно неприятные, колкие, почти полностью выпотрошенные подушки. Разместив их плоской горой на полу, прямо напротив трудящегося Кира, Влад прилёг в ощущении полного блаженства и без предисловий сразу перешёл к делу:

– Потолковал сегодня с Тарой Тисс. Помнишь, у неё в летнем лагере двойня пропала? Агния и Мелетий. Юные математики. Поинтересовался, почему остальные пострадавшие родители молчат, и только одна она – такая смелая – говорит. Горе-то, как ни крути, у всех одинаковое. Тара сказала, что к остальным, впрочем, как и к ней, наведывались незнакомые люди – крайне неприветливые. Они били и угрожали расправой. «Потеряли одного, потеряете остальных», – говорили они. Тара убедила меня в том, что ничего не боится. На этом свете она осталась одна, так что… пойдёт до конца. Терять ей больше нечего. Представляешь, нашлись семьи, которые даже запугивать не пришлось. Надобности просто не было. Они молча приняли утрату, поверив в услышанный бред. Я хотел ещё пообщаться с директором лагеря, но уважаемый дедуля, как оказалось, умер два месяца назад без чьей-либо помощи, чуть не дотянув до восьмидесяти. Зато успел обеспечить потомкам достойное будущее. Они прекрасно живут себе за границей. Детишки и внучата полностью укомплектованы, и даже сверх нормы. Собираюсь по поводу похищений допросить нового директора, но, чувствую, толку будет мало… Ты как думаешь?

Кир был страсть как увлечён плинтусами. Рассказ Влада он неучтиво прерывал жужжанием шуруповёрта, сосредоточенно вкручивая саморез за саморезом. Кир смог оторваться от деревянных стройных малышек секунды на три:

– Я думаю, тебе нечем заняться, раз ты находишь время болтаться по делам, тебя не касающихся, и Дега тебе за просто так платит деньги.

Влад с раскаянием, лёжа, рассматривал плоды своих трудов. Из-за его наводки (неблаговидная шайка существовала на самом деле, и её не первый год пытались поймать) съёмная квартира Пастэля была осквернена. Зайти на кухню Влад Риш бы не рискнул. Он был весьма голоден, но побоялся, что при виде руин некое подобие совести его самого сожрёт без остатка, так как он очень давно её не кормил.

– Мне есть, чем заняться, – повернулся на бок Влад. – Я, понимаешь ли, совмещаю работу и хобби. Приходится параллельно расследовать несколько дел, не настолько сложных, как детско-лагерное, но что поделать? Кир, пока мы бездействуем, родители, несмотря на исчезновения, продолжают отдавать своих детей в «Выше всяких похвал», потому что ничего не знают об этих самых исчезновениях. Мы должны навести такого шума, чтобы нас, *несусветное сквернословие*, за пределами Вселенной услышали.

– Ты наводи, а я уехать должен.

– Не должен! – Влад аж сел. – Тебе пока всё равно нельзя надолго покидать Жемчужные Сосны. Чем ты будешь заниматься всё это время, а? Наймёшься сверлить плинтуса? – спросил Риш, отжав у друга плинтус. – Помоги мне накрыть подонков, покушающихся на жизнь детей. Так ты искупишь свою вину.

Схватив плинтус, Кир рванул его на себя, после чего приложил планку к стене и полу:

– Нельзя помогать людям лишь тогда, когда ищешь в том собственную выгоду.

– Так ты и не будешь. Ты с глубоким сопереживанием подойдёшь к делу, я же тебя знаю.

– Я сказал Виктории, что уеду, а сам остался. – Кир переусердствовал. От самореза плинтус лопнул вдоль.

– И что? В этом вся проблема?! Знаешь, я тоже сказал Дега, что уволюсь и остался. Ничего, живём как-то. Он это принял… – Кир встретил ответ Влада многозначительным взглядом. – Да вы не увидитесь. Город у нас небольшой, но в нём люди редко встречаются.

– Людей сейчас вообще сложно найти, – пробурчал Кир. – Для начала постарайся отыскать их в это комнате.

– Ты же понял, о чём я, – отмахнулся Влад. – Друг с другом встречаются. А если увидитесь с ней, скажешь, что… что… Скажешь… А что сразу «Влад»?! Почему я должен думать? Что-нибудь, да скажешь, ты же умный. Погоди… Ты ей звонил?

«Зачем я к ней подошёл? Зачем?? – мысленно продолжал поедать себя Кир. – Почему меня раньше не забрали?!»

– Не звонил. Мы встретились на вокзале. Она тоже уезжала. Как я понял, навсегда.

Влад отвёл взгляд в сторону. Он вдруг сразу отстранился. Будто тема Виктории его вообще не касалась. Если бы можно было спросить: «Кто она вообще такая?!», Влад так бы и поступил, ведь буквально в обед нынешнего дня он нос к носу встретился с Викторией. Это вызывало большие опасения. Если Кир узнает, он точно откажется помогать и свалит на другую планету.

– Тем более, – послышался наигранный ответ Влада. – Уехала и скатертью дорога. Она и знать не будет, где ты… Как она выглядела?

– Так же, как и на суде. Высокомерная, целеустремлённая, несчастная, кареволосая, – оговорился Кир.

– … и шатеноглазая. Понятно, – подколол Влад. – Значит, тема с Артуром пока не закрыта… Кир, соглашайся. С деньгами проблем не будет. Я знаю, у тебя всегда была сумма на чёрный день. А по поводу кредита за машину даже не парься, у меня есть деньги. Знаю, просто так не возьмёшь. Я просто так и не отдаю: жадность непомерная во мне. Вернёшь через время. 

– Я не знаю, что мне делать, – Кир с досадой отложил в сторону разряженный шуруповёрт. – Как я смогу тебе помочь, если в прошлом я допустил ужаснейшую, непростительную ошибку? Где гарантия, что я не совершу её вновь, тем более речь идёт о детях.

– Тебе всего-то нужно сделать правильный выбор, а он уже сидит в твоём подсознании. – Влад прилёг на подушки. Он позволил себе устроить временную передышку. Лёд не растаял, но дал трещину. Это уже что-то. Кир был готов сдаться. Нет, он уже сдавался, хотя сам не понимал:

– Правильный? Как?.. Можно мне превью последствий?

Усталость брала своё: Влад отключился с довольной физиономией. Он замесил тесто, придал ему нужную форму, не пожалел начинки и поставил в духовку. Теперь дело оставалось за самим пирогом. Пирог нужно было оставить в покое; дать ему время, чтобы он сам испёкся. Теперь Влад мог приступать к приготовлению следующего хлебобулочного изделия под названием «Андре».

Дионисий ждал наказания, но ещё больше его ждали Последователи Тео. Всем было интересно, что же произойдёт с сынком-наследником их главного божества, после совершения невообразимо грубого проступка. Мало того, что рот открыл, так ещё и осмелился на сцену вылезти. Читать проповеди мог лишь только один человек, которого избрал сам Тео. За подобное своевольничание можно было запросто распрощаться с жизнью, или ещё того хуже – оказаться в числе изгнанных.

После неудавшегося выступления Дионисий убежал прямо в лес. Только ему было позволено покидать территорию общины. В отличие от остальных, ему вообще многое было дозволено, но в то же время он, вроде как, пытался существовать со всеми наравне: странное, удобно-неудобное место в иерархии, где ты можешь делать, что хочешь, но стараешься не делать, потому как находишься под пристальным наблюдением окружения. В своём тайном укрытии – заброшенном домике лесника, Дионисий провёл два дня. Не ел, не пил, молился и отчаянно корил себя, ведь убежал он не из-за страха, а чувства стыда. Он перечислил в голове всевозможные происшествия, стихии и беды, ежесекундно сваливающиеся на головы людей, и понял, что человечество для него пока не придумало ничего страшнее пережитого им позора. Это была кульминация. Пик кошмара, возведённый в степень бесконечности.

Дионисий был уверен, что за ним придут, так как убегал он не впервые, правда, проступки тех времён теперь казались ему незначительными – можно сказать, их вообще, считай, не было. Время шло, дождь шёл, ручьями заливаясь в разбитые окна, две пары ног из личной охраны Тео не думали идти, а беглец сам не осмеливался вернуться.

Неизвестно, сколько бы ещё он просидел в своей норе, если бы не знакомый голос, окликавший его по имени в вечер второго дня. Дионисий будто вновь научился дышать. Он вспомнил, что в прискорбный для него вечер им была назначена встреча с Аглаей Стер. «Моя Аглая пришла», – сказал он вслух, и теперь не только он, но и весь мир задышал с ним в унисон. С улыбкой и надеждой он подбежал к окну с надтреснутым стеклом, но тут же спрятался, панически бросившись на пол.

Почему он обознался?

Как мог принять за Аглаю её старшую сестру Меланию?

Да, они были похожи: тот же голос, цвет глаз и фигура, только его Аглая была шатенкой, а Мелания – настолько светлой блондинкой, что могло показаться, будто её густо припорошили мукой, но несмотря на большее количество сходств и меньшее – различий, для Дионисия они были очень, максимально разные. Ему не обязательно было видеть Аглаю, достаточно было его сердца, чувствовавшего её приближение. «Почему она не пришла, и как я мог о ней забыть?» – спрашивал себя Дионисий, ползком добираясь до противоположной стены с оконной рамой, напрочь лишённой стекла. Он ловко выскочил из окна, но не ловко приземлился. Когда Дионисий кубарем катился по сырой, липкой земле, Мелания без стука заходила в домик.

«Пора уходить», – с неохотой и болью в спине принял знак судьбы Дионисий, после чего отправился в обратный путь.

Когда он уже ночью вернулся с повинной, то с долей обиды, скрытой даже от него самого, понял – никто и не думал его искать, потому как никто не заметил его отсутствия. Человек, которого избрал Тео – Избранный Тео – даже не посчитал нужным выслушать его блеяние. Более того, всегда внимательный к внешнему виду Дионисия, он не сделал юноше ни единого замечания, хотя капюшон рясы был вывернут наизнанку, сама ряса – перепачкана, чёрная рубашка под ней не застёгнута под горло, а серебряная буква «Т» на шее, съехала куда-то вбок. Состояние причёски и кожи лица Дионисия было вообще отдельной, ещё более неутешительной историей.

– Да-да, ты был не прав, – дежурно сказал Избранный Тео. – Поступил очень неразумно. Мы ещё к этому вернёмся. А сейчас…

Наставник поведал, что в вечер дерзкой выходки Дионисия в общем сейфе, деньги в который откладывались с присказкой «На благие дела по велению Тео», не досчитались крупной суммы с шестью нулями, поэтому, Избранный Тео не смог вовремя явиться, прочитать проповедь, и тем самым помешать смелым планам своего глупенького подопечного. Украденное не нашлось, но наставник не думал успокаиваться, пока не вернёт всё обратно: «Подвергнем его самой страшной каре. Ещё никто не смел посягать на честь и доброе имя Великого Тео».

Дионисий слушал и кивал невпопад. Юноша почувствовал себя жестоко обманутым. У него даже левый глаз задёргался. Как это «ещё никто не смел»? А он? Его преступление не важнее? Выходит, с моралью и наставлениями можно повременить, раз дело касается денег, тем более – бесследно исчезнувших. Но разве Избранный Тео сам не говорил последователям о ничтожности материального и ценности духовного?

«Я – наследник Великого Тео – опозорил не только себя, но и запятнал имя отца своего. Неужели вы этого не видите? Да кому нужны ваши деньги? Они ли главное?.. –  размышлял Дионисий. –  Ну, конечно... Я – ничто, функция, явившаяся для блага и служения Дару... Я – ничто...».

– И ещё несколько вопросов для вашей анкеты. Что вас привело сюда?

«Воистину, что меня сюда привело? – в коридоре летнего лагеря «Выше всяких похвал» мысленно обращался к самому себе Андре, которого Влад обрабатывал на мученический подвиг неделю. – Невиданная любовь к брату? Неумение сказать: "Я категорически против"? Желание не показаться презренным трусом?.. Смелость – дело бравое, только не стоит путать её с глупостью. А то, что я в данный момент совершаю, и есть глупость! Кир дал положительный ответ, но его пребывание рядом со мной исключено. Кир будет, но на расстоянии. Успеет ли он с братом преодолеть его, когда опасность возжелает обвить меня своими смертоносными щупальцами?»

– Может быть, любовь к тому, чем вы занимаетесь? – вежливо, но сухо подсказала девушка.

– Молю о прощении, – встрепенувшись, защебетал Андре. Наушники на его шее чуть было не улетели на пол, однако парень вовремя успел ухватить их за провод. – Бес попутал. Не передать словами, как я взволнован! Стоило мне оказаться здесь, и мысли в моей голове запели арию блаженства. Я представил, каково это – быть удостоенным чести оказаться в столь благородных стенах. Ваше изречение… Простите, не могли бы вы повторить вопрос?

По привычке Андре посмотрел прямо перед собой, желая увидеть милое лицо секретаря приёмной комиссии, но его взгляд вновь ушибся о глухую стену с маленьким полукруглым окошком, в котором возможно было разглядеть только изящные руки с неброским маникюром. Подобное взаимодействие казалось Андре странным, пока он не обратил внимания на распечатанное на листке А4 чёрно-белое объявление, висевшее рядом:

«Здравствуйте, меня зовут Глория Зор.

Я с радостью приму Ваши документы и отвечу на все интересующие вопросы. Прошу прощения за то, что вынуждена скрывать своё лицо. Я родилась с особенной внешностью, на которой мне бы не хотелось акцентировать Ваше визуальное внимание.

За подтверждением данной информации можете обратиться к директору лагеря Пандоре Ноел.

С уважением, Глория Зор».

– Значит, любовь? – настаивала секретарь приёмной комиссии. Предыдущий свой вопрос она успела повторить дважды.

«Я питаю глубокое равнодушие к твоим расследованиям, – приходили Андре на ум его слова из финального диалога с братом. – О, нет. Слова мои – ложь, потому что я питаю ненависть ко всем мрачным делам, убийствам, которые ты расследуешь. Я хочу воображать, будто я живу в мире добра и надежды. Я хочу находиться от всего немилосердного как можно дальше. Меня дрожь пробирает от твоих рассказов…» 

– Любовь. Именно, – нервно хихикнул Андре. – Сумасшедшая и всепоглощающая.

– У вас предрасположенность к гуманитарным или техническим наукам?

«Какое искусство, Влад? Бога ради… Я – технарь!»

– Перед вами чистой воды гуманитарий, – ответил Андре и подумал, как хорошо, что человек за стеной не видит его безумных, мечущихся в истерике глаз.

«– Допустим, я согласен на твою безрассудную авантюру. Почему не пойти мне навстречу и не упростить задачу?

– Я прошерстил этот вопрос, – ответил тогда Влад. – В последнее время технарей в "Выше всяких похвал" завались, чего не скажешь о гуманитариях. Так у нас больше шансов тебя туда запихнуть».

– К чему у вас призвание? Музыка, литература, кинематограф, изобразительное искусство…

«– Мой слух меня не подводит? Я верно расслышал?.. Рисовать?!! Брат мой, ты не учёл кое-чего… У меня совершенно нет таланта к…

– Будто ты его отыщешь в музицировании или гончарном мастерстве. Нет же? Так чего ты бесишься? И талант не всегда главное. У тебя целый месяц до отборочных испытаний. До экзамена выучишься и теории, и… практике. На собеседовании заболтаешь комиссию нахрен, а картины оставь мне. Я мигом их тебе откопаю.

– "Целый месяц"?

– Ну, чуть меньше.

– Полторы недели, это совсем не "чуть меньше"!

– Кто тебе виноват? Я уже в пятый раз тебя уламываю. Уламывался бы побыстрее, было бы у тебя две с половиной недели».

– Изобразительное искусство. Можно сказать, я родился с кистью и палитрой в руке. Так волнительно превращать мимолётное в вечное… Вот мои скромные творения, – протянул Андре свёрнутые в трубочку ватманы, купленные Владом у одного талантливого уличного художника.

– Нет-нет. – Шедевры незамедлительно вернулись обратно. Андре, ошалело засовывая их обратно в тубус, во второй раз чуть не сбил наушники с шеи: «Ура!.. Она раскрыла обман; поняла, что не я творец сих произведений». – Картину вы должны будете нарисовать на отборочном испытании по озвученной в тот же день теме.

Андре вновь обрадовался, что его лица не видят. Он был похож на осла, на спину которого вместо обещанных пятидесяти килограммов взвалили все триста и сказали: «Неси, малыш!» Рисовать?? Самому?? При комиссии???? Андре вспомнил, что не так давно при помощи карандашей изобразил лошадь, но все отчего-то приняли её за снеговика.

– Вы можете идти. Ваши документы приняты. К ним – никаких вопросов. – («А они должны были быть», – расстроился Андре. На вопросы к документам он-то и надеялся больше всего.) – Можно сказать, вы – счастливчик. Сегодня последний день приёма документов на августовский поток. К тому же, ваш возраст проходит впритык по верхней границе. Обычно к нам приходят помоложе. Поздравляю, вы запрыгнули в последний вагон.

«В вагон смерти», – подумал Андре, нервно сглотнув.

– Спасибо, – сказал он. Андре он не ощущал страха; не ощущал грусти; не ощущал безысходности; он ощущал всё разом и вместе. Он уже собирался уйти, когда посмотрел на объявление и вспомнил о подарочном пакете с шоколадными конфетами, висевшем на его запястье. – Совсем забыл. Знайте, вы прекрасны. Это вам, – протянул он в окно шуршащий презент.

Андре не поддался на: «Простите, я не могу это принять». При других обстоятельствах он бы поговорил, обязательно бы поговорил с девушкой, но ему как можно скорее хотелось покинуть располагающее изнутри и отталкивающее снаружи здание «Выше всяких похвал»; унести свои ноги как можно дальше и не возвращаться.

Виктория, начисто забыв о своей «особенной внешности», выбежала в коридор, чтобы вернуть конфеты, но вместо Андре, лицо которого она успела запомнить по фотографии в паспорте, напротив неё стоял мужчина, с которым ей ранее не приходилось встречаться.

«Или приходилось?.. Кто ты?»

– Как?.. Я уже здесь? – очнулся Валентин.

Разум в последнее время гнусно подшучивал над ним. Только что (прям, вот только что), игнорируя сырой дёрн, Валентин с зонтом в руке сидел на кладбище рядом с Д. Пришлым – своим братом. Смотря вдаль на безмолвный, беззаботный городок, населённый навсегда уснувшими людьми, он подумал, что Артур заслуживал если даже не роскошной усыпальницы, то хотя бы нормального памятника: с реальным именем и реальной фамилией. Подобной роскоши Мольте себе позволить не могли. Если выдуманный Д. Пришлый никого, кроме членов невыдуманной семьи, не интересовал, то Артур Мольте, помимо интереса, обещал не только вызвать крайне недобрые чувства, но и стать отличным предлогом для пробуждения в местных жителях нечеловеческих качеств. 

Валентин не искал причину своих частых визитов к брату, потому как не хотел признавать очевидное. Погребённое под землёй тело имело мало общего с Артуром. То было всего лишь оболочкой без души – не его брат. Обычно Валентин сидел возле памятника и молчал. Ему в голову не приходило «разговаривать» с братом, как это обычно делали безутешные родственники. Тогда зачем он сюда приходил, если не чувствовал присутствия Артура?.. Очевидное заключалось в следующем: Валентину больше некуда и не к кому было пойти.

С отчаянно неутолимой тоской он посмотрел на букет роз с упругими бутонами. Вчера-позавчера Виктория всё же приходила к Артуру. Последние дней шесть она вообще стала понемногу приходить в себя. На её щеках появился румянец, а Валентин в её глазах из пустого места превратился в полупустое место, и это был значительный прогресс в их отношениях. Виктория отвечала на приветствия. В один из вечеров она пожелала ему доброй ночи. Первая! Валентин был очень рад за сестру и весьма зол на себя. Он понимал, что на данный момент не сможет стать для неё опорой. Опора требовалась ему самому.

Кошмарные сны, в которых к нему обязательно являлись Артур, Роксана, Дан (реже – едкий, поучающий уму-разуму Тэдалеки) не прекращались. Зачастую Валентин путал грёзы с явью. Был случай, когда Август глубокой ночью убеждал Валентина не гулять по лесу. Управляющего мучила бессонница, и он благодаря вороватому свету, отброшенному молнией-предательницей, увидел из окна Мольте. Шатающийся и босой Валентин покидал двор в одной пижаме. Когда же Августу удалось догнать беглеца, тот ни в какую не соглашался идти обратно, так как считал происходящее явью, в которой ему было жизненно необходимо спасти Роксану и Артура, звавших его из глубины леса. В другой раз Валентин секунд на десять схватил голой рукой раскалённую сковороду: происходящее с ним он посчитал за сон, где подобные фокусы запросто обходились без ожогов второй степени. Возможно, младший из братьев Мольте так бы и продолжал маяться, если бы не ещё одно событие…

Валентин обнаружил в гардеробной (той самой, в которую Виктория определила свой чемодан) гору блестящих коробков и свёртков. Слова Виктора тут же напомнили о себе: «Все подарки остались невскрытыми. Или же полиция постаралась?» Полиция не постаралась. К особняку при обыске, благодаря Киру, отнеслись более, чем нежно. Подарки Виктора оказались нетронутыми настолько, что на них успела осесть пыль.

«Я так был занят, что даже не успел открыть Её подарок».

Валентин испугался собственного намерения. Погасив свет в безоконном помещении, он выбежал, громко хлопнул дверью, но ручку не отпустил. Она словно приклеилась к его пальцам. Мгновение, и, тяжело дыша, в каком-то липком бреду Валентин вновь обнаружил себя в гардеробной. Он почти нырнул в искряще-шуршащую гору; Мольте спешил, будто являлся пленником обратного отсчёта, в случае неудачи, грозившего захлопнуть за ним дверь навсегда. Ненужные подарки безобразно разлетались в стороны. Если открытка с именем дарителя не была прикреплена снаружи, Валентин беззастенчиво раздирал упаковочную бумагу. Что-то из подношений оставалось целым, что-то разбивалось, что-то мялось – это уж кому как повезло… Идеальная гора уменьшалась за счёт новых, появлявшихся непривлекательного вида холмов, а нужный подарок всё не попадался в руки. Нужный подарок – это подарок, который преподнесла Роксана Виктору. Валентин понятия не имел, что она могла подарить старшему Мольте; он боялся это узнать, но всё равно продолжал поиски.

Он не поверил, когда увидел открытку дынного цвета с подписью Роксана Н. Его взгляд был настолько замылен, что он был готов уже отбросить подарок в сторону. Окружённый пёстрой, комканной бумагой и ещё невскрытыми коробками, он прикоснулся пальцами к знакомому почерку. На его лишённом эмоций лице появилась одинокая слеза.

Распаковывал он бережно. Бумагу, из которой была высвобождена прямоугольная лавандовая коробка с нарисованными золотыми перьями, можно было спокойно использовать ещё раз. Выдохнув, Валентин открыл её и увидел… Что он увидел? Его руки уже были пусты. Мольте ничего не помнил. Щелчок, и из его жизни был вырезан значимый эпизод. Лихорадочно, разгребая волны мятой бумаги и прочего барахла, он принялся искать коробку. Она нашлась довольно быстро. Восторг сменился упадничеством. Валентин почувствовал неладное: коробка, в сравнении с первым разом, стала легче. Рывок, и на него смотрело чистое, белое дно: подарка уже не было. Если Валентин не вспомнит, что он сделал с драгоценной находкой, уже никогда не сможет её отыскать. Даже если подарок валялся где-то рядом в завалах, удастся ли ему без открытки вычислить адресанта? Нужно ли вообще вычислять? «Что я творю? В кого я превратился?» – подумал Валентин

– Не могу. Я так больше не могу! – завыл он, отбросив коробку в сторону и закрыв ладонями глаза.

То были не просто слова, то действительно был конец. Финиш, уготованный проигравшему, а не победителю. Какое право он имел открывать подарки Виктора?.. Валентин вспомнил недавнюю встречу с братом и скоропалительный уход. А ещё – одного человека: «Слышали о Прибежище Теофила? После пережитого потрясения, вам не помешало бы к нему заглянуть. Тео многим помог найти путь к свету и обрести надежду. Прошу, не игнорируйте мои слова. Я вам добра желаю». Как он мог забыть? Ведь сражённый человечным отношением, он уже тогда был готов направиться к неизвестному Тео хоть на край света, чтобы угодить повстречавшемуся на его пути ангелу. Да! Конечно же Валентин пойдёт к Тео. Тео спасёт его. Он так воодушевился, так ярко представил момент, когда он обновлённый пойдёт благодарить надзирателя за дарованное им благо…

Только что (прям, вот только что) Валентин с зонтом в руке сидел на кладбище рядом с Д. Пришлым. Теперь же младший из братьев Мольте стоял у подавляющих, уродливых ворот, напоминавших обычные куски железа, найденных на свалке.

Он не помнил, как пришёл к Тео. Но он точно знал, что теперь будет спасён.

Это был, наверное, второй за последний год случай, когда Виктория могла отнести себя к категории везунчиков. Мужчина, стоявший возле противоположной стены на расстоянии десяти шагов, увлечённо копался в смартфоне. Его лицо было немного странным... «Необычная внешность!!!» – спохватилась Виктория, пулей залетев обратно в кабинет. По пути она, конечно же, запуталась в длинной юбке, но чудом смогла устоять на высоких каблуках. Одежда Артура ей была милее, но дресс-код никто не отменял. В течение рабочего дня Мольте приходилось общаться с директором и четырьмя коллегами. Последние, как и Пандора, отличались лояльным отношением к Виктории, даже учитывая её запятнанную фамилию. По словам Ноел, им можно было всецело доверять.

«Здравствуйте, меня зовут Глория Зор…» Заперев дверь, Виктория побоялась сдвинуться с места. «Прошу прощения за то, что вынуждена скрывать своё лицо. Я родилась с особенной внешностью…». Ещё чуть-чуть и её могли уличить в особенной лживости. Она бы лишилась не только работы, но и подставила бы Пандору Ноел, убедившую тех самых лояльных коллег держать рок на замке; Пандору, взявшую всю ответственность за её трудоустройство на себя.

Виктория услышала убаюкивающий шорох неторопливых шагов. Она вздрогнула от испуга, когда в дверь постучали с вежливой настойчивостью. Бесшумно положив конфеты на стол, девушка прикрыла ладонью нос и рот, чтобы её дыхания не было слышно. Происходящее казалось глупой, детской игрой, ведь человек за дверью прекрасно знал, что она в кабинете. Тем не менее Виктория зачем-то продолжала придерживаться образа невидимки. Разве сложно было задать вопрос: «Что вы хотели?» Не это ли было её работой? Что, собственно, заставило её умолкнуть? Неестественно-тяжёлая, немного отвисшая нижняя челюсть мужчины, акцентировавшая на себе всё внимание, вынуждая забыть о форме бровей, ушей, носа, губ, скул? Кстати, какого он был роста? Могла ли Виктория описать руки незнакомца? Нет. Она лишь вспомнила, что мужчина был в чёрных солнцезащитных очках, а на его голове задом наперёд плотно сидела бейсболка. Ещё, кажется, была куртка, но, если бы у Виктории поинтересовались её цветом и фасоном, ни того, ни другого она бы описать не смогла. В её голове засело лишь одно воспоминание – выпирающая нижняя челюсть. Виктория не знала этого человека, но что-то неосязаемое, неуловимое – быть может, в позе или движении головы – заставило девушку усомниться в собственном убеждении. Кого-то он ей всё-таки напоминал. Так, может, поэтому Виктория затаилась?

На этот раз стук в дверь, нарушивший пелену её раздумий, заставил девушку подпрыгнуть, а затем…

– Ты здесь чего вьёшься? Тоже заявку подать решил? – рассыпался эхом голос, принадлежавший другому мужчине. Интонации показались ей знакомыми. Виктория одёрнула себя: «Угомонись, Вики. Тебя послушать, кругом всё и все кажутся знакомыми…» – Постукиваешь по двери? Давно, смотрю, постукиваешь. Для особо сообразительных, вроде нас с тобой, написали… Видишь? Оставь женщину в покое. Не для того она шифруется, чтобы перед тобой дефилировать. Пошли.

Возня за дверью потихоньку сошла на нет. Коридор будто впал в кому. Подождав пять минут, Виктория осторожно выглянула и столкнулась с пустотой и безмолвием. Вернувшись в кабинет, она, вымотанная, сначала упала на стул, а потом, не отдавая себе отчёта в своих действиях, освободила красочную коробку от плёнки. Её рука потянулась сразу же к двум шоколадным конфетам, которые тут же, одна за другой, были отправлены в рот.

– Что это вообще было?.. – заторможенно спросила она саму себя, продолжая активно пережёвывать сладости.

***

– Не ты ли мне в уши лил, что будешь дожидаться нас в машине; что говорить с Пандорой лучше мне, чтобы тебе лишний раз не светиться?

– Вас довго не бывхво.

– Чего?.. Можно почётче?

– Невзя! – раздражённо Пастэль вытащил изо рта капу, которую для него лично сделал знакомый стоматолог Влада. Инородное тело мешало чудовищно, искажая дикцию. В ней даже молчать было неудобно. Более того, находясь в руке, она продолжала бесить своего хозяина. – И эта куртка… Чёрт! – Кира передёрнуло. По его ощущениям, лёгкая верхняя одежда в любую секунду была готова впиться пожирающим огнём в его кожу. Пастэлю казалось, он умрёт, если сейчас же не избавится от неё. Заметив страдания друга, Влад помог стащить куртку.

– Придётся терпеть, – отметил он, внимательно рассматривая скользящий материал, к которому Пастэль не решался вновь прикоснуться. – Не я мелькал в газетах во время судебного процесса Мольте. Не я увольнялся… Точнее, я увольнялся, но вернулся… Случись что, не обо мне донесут Дега: «Кир Пастэль свалил, тогда почему он продолжает качать права следователя?» Небольшая маскировка тебе не помешает.

Оставшись в чёрной футболке, Кир, наконец, почувствовал себя человеком. Парнем, которого долго пытали в темнице, но затем выпустили… до следующего раза. Сколько ему ещё придётся вот так разгуливать? «Парень… Интересно, как бы отреагировал Дега на моё преображение?.. "Парень, ты и так далеко не эталон привлекательности, хочешь последних несчастных, чудом проникшихся к тебе, довести до сердечного приступа?"»

– Маскировка… Кажется, я, наоборот, привлекаю больше внимания.

– Привлекай на здоровье. Только не как Кир Пастэль.

– Кстати, где Андре? Я хотел позвонить ему…

Влад глубже натянул капюшон толстовки и внимательнее стал глядеть под ноги, стараясь не навернуться на скользкой, чавкающей земле. Моросил нудный дождь. В лесу, непонятно чему радуясь, пели птицы. Не в унисон им ворчал Влад:

– Отыскал в лесу какую-нибудь ведьму, завалил её пастилой и кореньями, а вообще… уже должен торчать в машине.

Влад в очередной раз почувствовал безотчётную тревогу, когда Андре позвонил ему и сообщил, что документы приняты. Она (тревога) нарастала с каждым днём, понемногу сводя с ума, а «безотчётной» она была потому, что Влад не единожды убеждал себя, что ничего плохого с братом случиться не может, ведь речь шла о его брате, а не о ком-нибудь. Это с другими вечно что-то происходит. Беда ни за что не коснётся семьи Риш, тем более Влад каждую минуту будет на связи с Андре. «Ну да… Побудешь каждую минуту на связи с таким шефом, как Дега… Даже если бы не Дега, минута состоит из секунд, в которые может произойти… Андре под моей ответственностью, у него, кроме меня никого нет, он мне доверяет, а я тем временем кидаю его в самую *именно туда, вы правильно поняли*. Может, кинуть всё нафиг, пока не поздно? Что тогда скажет Кир, которого я столько уламывал? Андре вчера (и не только вчера) меня показушником назвал, а Кир – трусом окрестит, и, если я включу заднюю, оба окажутся правы. Захлопнись, Влад. Всё фактурно будет... Из более, чем ста детей, с потока пропадало два-три малых. Разве на Андре кто-нибудь позарится? Да он на собеседовании уже провалится, а Таре Тисс я скажу, что сделал всё возможное. Даже брата своего не пожалел».

– Вы разминулись, – возобновил беседу Влад, чтобы избежать тягостных мыслей.

– Немудрено… Коридор сквозной. Забыл спросить… – Кир дёрнул головой. Ненависть к снятой куртке не проходила. Её ворот до сих пор отдавал фантомной мерзостью – Ты его под своим именем отправил?..

«*Элита обсценной лексики*! Других тем, что ли нет?»

– Ага. Конечно. Ещё приписал, что он брат опера. – («Лучше бы приписал», – подумал Влад.) – Я, идиот, по-твоему? Конечно же я ему подогнал левые документы с левой фамилией. Он теперь у нас Андре Руш – парень из детского дома.

– Ловить на живца… Да ещё на члена семьи… Я бы так не смог. Я не осуждаю тебя, Влад. Я… даже не знаю.

– Знаешь!! – заорал Влад. – Очень хорошо знаешь! Ты осуждаешь, ещё как осуждаешь! Почему не веришь в меня?! Думаешь, не справлюсь?! А я справлюсь.

Кир опешил. Он хотел подбодрить Влада, но его слова возымели совершенной иной, неожиданный для него, эффект.

– Ты-то справишься, только я бы на твоём месте не расслаблялся. И учти, случись непредвиденное – первым тебя заткнёт Дега. Не зря он так упорно не даёт ход делу. Между личной выгодой, своей жизнью и твоим братом, прости, он выберет первое и второе, но не третье.

– Я поговорил с Пандорой, – нарочно перебил Влад.

– Влад, я же…

– С ПАНДОРОЙ ПОГОВОРИЛ, – упёрся Влад. Повышенный тон он менять не собирался. Рассказывал, будто на кого-то наезжал. – Представился безумным родителем, который помешан на безопасности отпрыска. Мол, так и так, собираюсь отдать им своё дитя на следующий год. Расспросил об условиях. Мимоходом шепнул про похищения. Пандора оказалась женщиной милой, но пугливой. Видел бы ты её шары-глаза. Так не сыграешь. Подкинули же ей работку… Бедняга даже ничего не слышала об исчезновении детей. Приехала с другого конца страны. Работает всего два месяца. Странное место – этот лагерь. Снаружи – толкни, и развалится, а изнутри… Я даже прифигел, когда вошёл. На внутреннее убранство наличности хватило, а на внешнее…

– На внутреннее – тоже не особо потратились. – Кир закурил сигарету. Он был задумчив. Отвечал из вежливости, ожидая момента, когда он сможет вклиниться со своей просьбой. – Так… слегка причесали и губы накрасили. Тоже, как ты сказал, толкнёшь, и развалится. Словом, пыль в глаза. Влад, ты не мог бы побольше разузнать о Глории Зор?

– Это ещё кто-аоо? – чуть не упал Влад. Борьба между раскисшей почвой и ногами продолжалась, являясь малопривлекательным фоном беседы.

– Секретарь приёмной комиссии.

– Та, к которой ты ломился? Ты маньяк?! Человек не хочет, чтобы её разглядывали, что в этом такого? Чего ты от неё хотел? Что собирался сделать? Нахрена ты вообще к ней полез?!

Кир тоже хотел это понять. Было в ней что-то… знакомое? Тогда в коридоре, когда он поднял голову, дверь уже почти захлопнулась. Пастэль разглядел лишь каштановые волосы с коньячным отливом, завязанные в низкий хвост. «Они были так похожи… Стоп. Она уехала. Ты бредишь».

– Есть в её поведении что-то странное.

Влад с интересом посмотрел на Кира, мысленно прикидывая, когда и где его сообразительный друг успел обронить мозги.

– В ОБЪЯВЛЕНИИ! РЯДОМ! НАПИСАНО БЫЛО … – всё же слова Кира, связанные с Андре, зацепили Влада Риш. Наверное, поэтому он продолжал срываться на крик и выходить из себя.

– Вот-вот, – безмятежно потянулся Кир за второй сигаретой. – Само наличие этого объявления вызывает у меня очень много вопросов. Влад… – Влад не отвечал. Влад был занят. Негодяйка-почва одержала сокрушительную победу, и потому он, сквернословя, как в последний раз в жизни, барахтался где-то позади. Кир того не замечал: «Глория Зор… Почему она молчала? Что-то здесь не так… Или же мне так хочется? Я преувеличиваю?» – Узнай про неё всё, и как можно скорее.

Забор, впрочем, как и ворота, не вдохновлял на написание стихов, музыки или картин. По обе стороны он уходил неровными, почти бесконечными, неряшливыми, широкими полосами. Он и на забор мало чем был похож. Так, всунутые в землю листы гнутого железа. Валентин обернулся. Сумерки, лес, птицы, ветер, будто примолкнув в ожидании, наблюдали за ним. «Зайдёт или не зайдёт?» – делали они ставки. Ливень и тот, заинтересовавшись, притих на время. Мольте любопытство природы не волновало. Он вступил в бой с сомнением: «Сон, бред или явь?.. Сон, не иначе. Лишь во сне ты оказываешься в неизвестных местах, зная, что это именно за место, даже без предыстории и контекста. Или же…». Валентин постучал и ощутил обжигающую боль. На костяшках пальцев его правой руки сочилась кровь. Ржавчина оказалась донельзя рьяной, зубатой.

Как Валентин увлечённо рассматривал порез, примерно так же и охрана, приоткрывшая воротную створку, разглядывала его. Мольте очнулся, когда один из крупных мужчин с уродливым поперечным шрамом на щеке подошёл к нему вплотную. Ворота идеально сочетались с забором; один охранник идеально дополнял второго. Мужчины словно были высечены из одной горной немолодой породы, изрядно потрёпанной ураганами и дождями. Второй не спешил вмешиваться, наблюдая издали. Как и первый, он совершенно не располагал себе. Порыв ветра, смахнул с него капюшон, оголив лысую голову. Охранник беззвучно выругался, показав Валентину зубной ряд с зияющими пробелами. Мольте решил, что зубы старательно были прорежены чьим-то трудолюбивым кулаком.

– Приветствую, – обратился Валентин к мужчине со шрамом на щеке.

Как оказалось, вежливость тоже не была сильной стороной великанов. «Или же у них языки отрезаны?» – предположил Валентин.

– Я могу увидеть Теофила?

Человек-Шрам отошёл в сторону, освобождая путь. Валентин зашёл и с первой минуты ощутил всю «прелесть» места, в котором наделся обрести душевное равновесие. По ощущениям, это был ад или кое-что похуже. Ярко освещённое фонарями, что даже муравей не имел шансов проскочить незамеченным, оно казалось чем-то более мутным и неопределённым, заставляющим содрогаться и пребывать в вечном ожидании подвоха. Атмосфера сей экосистемы не дышала смертью, но и на жизнь она мало походила, скорее, её можно было описать, как медленная прожарка с беспрерывно капающей на макушку ледяной водой. Прибежище Теофила располагалось в лесу, но на самой огромной территории были подчистую вырублены деревья. Ни единого кустика, ни единого цветочка. Безжизненная земля с редкими вкраплениями травы за время длительных дождей превратилась в едва ли проходимое болото. Какого-то мусора, хлама здесь не было, но лучше бы он был, заместо болезненной, удручающей чистоты.

Безликие, большие дома из грязно-жёлтого, измазанного цементом, кирпича со сколами напоминали нелепые прямоугольники, построенные неумелыми детьми. По мнению Мольте, сараи и те выглядели бы лучше.

Если раньше хандра неспешно и со смаком поглощала Валентина, то сейчас она его жрала кусками. Давилась, и продолжала жрать.

Лязг закрывшихся ворот, пробрал Валентина до самой печени. Ему неудержимо хотелось обратно. Он понял, что раньше, даже в самых безумных кошмарах, наполненных чудовищами, ему было не так уж и плохо, как в кошмаре этом.

Человек со шрамом кивнул в сторону, приглашая Валентина последовать за собой. «Всё верно. Так и должно быть. Душа очищается через страдания. Это место не могло, да и не должно было выглядеть иначе», – подумал Валентин. Мимо него группой прошло шестеро мужчин. Как и охрана, они были облачены в застиранные, заплатанные рясы, но не внешний вид поразил Мольте, а их молчание. Ладно, с ним не поздоровались… Мужчины даже между собой не проронили ни слова. Не успел Валентин с ними разминуться, как на него обрушился грозный собачий лай. Мольте инстинктивно бросило в сторону. В вольере было не меньше двадцати четвероногих. Все хищные, разномастные. Готовые разорвать, они кидались на ржавую сетку, поливая её слюной.

Охранник привёл Валентина в один из просторных, побеленных изнутри домов, в котором ещё совсем недавно Дионисий с позором убегал со сцены. Мольте пребывал в томительном предвкушении. Он ожидал увидеть кого-то сверхъестественного, при виде которого у него собьётся дыхание, остановится сердце, и он, поражённый, падёт ниц. Ничего из перечисленного с ним и близко не произошло. На сцене, спиной к нему, всё в той же, успевшей Валентину набить оскомину, серой (разве что только на вид новой) рясе стоял самый обыкновенный человек. Самый обыкновенный человек слышал шаги, эхом отскакивающие от стен, однако продолжал себя вести так, будто оставался в полном одиночестве.

– Вы Теофил? – спросил Мольте, запереживав. «Может, у них проблемы не только с речью?» Дожидаясь ответа, он всё ещё продолжал верить в чудо, пытался сосредоточился на себе, старался впитать энергию фанатичного восторга перед своим скорейшим спасением, но сколь бы он ни старался, сколь бы ни сосредотачивался – никак и ничем не пропитывался.

– Вы ошиблись. Я Избранный Тео, – наконец ответил человек среднего роста тихим голосом, который обладал приятным, серебристым призвуком.

Валентин успокоился. «Хоть кто-то здесь говорит», – подумал он.

– Говоря «избранный», вы подразумеваете, что Теофил избрал Вас? – уточнил Мольте. Надежда ещё не совсем угасла: Избранный Тео – не Теофил, значит, ему разрешается быть таким, каковым он предстал перед Валентином – самым обыкновенным человеком.

Избранный Тео обернулся. Пока ещё свежий на возраст (ему от силы было сорок с лишним лет), словно яблоко, неделю хранившееся в холодильнике, он уже обладал повадками трогательных стариков. Держа руки за спиной, Избранный Тео сделал несколько шагов навстречу гостю. В его движении читалась трогательность, суетливость и неуклюжесть. Чайного цвета глаза отчего-то делали выражение его немужественного лица плаксивым, а немного кривая улыбка добавляла ласковости и доброты. Лоб, с глубоко въевшимися морщинами, напоминал неглаженый пододеяльник. Чуть выше мимических борозд, прокультивированных временем, под чёрной копной волос с затерявшимися бликами проседи, Валентин разглядел такую же серую, как и ряса, вышитую чёрными буквами «Т» ленту. Больше ни на ком из встреченных в Прибежище, Мольте такой не наблюдал. Таким образом, внешне, избранный Тео казался своим, но и своим не был, находясь на иерархическую ступень выше.

– Как ты нашёл нас? – спросил Избранный Тео не с искренней, а заученной вежливостью.

– О Прибежище Тео мне рассказал один человек. Мы встретились…

– Я не о том, – улыбнулся Избранный. – Как ты нашёл это место, о котором далеко не каждому известно? Лес большой. Это тебе не улица с адресом.

Наконец слова Избранного Тео пробудили волнение в душе Валентина, но то было волнением другим, не тем, которого так ждал Мольте. «Действительно, как я нашёл?! Очередной провал в памяти?»

Избранный Тео с ответом не торопил. Он и так его знал. Примерно часа два назад у него состоялся неприятный разговор с Таксистом, доставляющим к нему людей.

– Ты сошёл с ума? – тихо спросил Избранный Тео. Он всегда говорил тихо. К нему вечно приходилось прислушиваться. – Зачем Валентину Мольте рваться к нам? Тебе известно, что он работал с Киром Пастэлем? Даже на брата своего родного настучал. Может, он и в этот раз явился что-нибудь разнюхать?

– Пастэль давно уволился. Остальные сотрудники… Мы под защитой, вы же знаете. Мольте – жирная рыба. Он здорово может нам помочь… Избранный Тео, вы его не видели. Можете мне поверить, он потерянный человек. Он наш человек…

– Ну?.. – уже начал терять терпение Избранный. Ему было невдомёк, в чём заключалась сложность его вопроса. – Может, такси на вокзале?

«Такси, такси, такси… Такси! – приободрился Валентин. – Ещё в тот день, когда надзиратель сообщил мне о прибежище, я нашёл в интернете…»

– Форум… Я долго искал, и нашёл форум. Среди множества комментариев, меня заинтересовал один. В нём говорилось, что нужно прийти на вокзал Жемчужных Сосен. Подойти к водителям такси с кодовой фразой: «Мне нужно к Нему и только к Нему». Я так и сделал. Шестеро спросили: «К кому?», четверо покрутили пальцем у виска, одиннадцатый, в комбинезоне, похожий на добродушного садовника – молча открыл дверь машины. Я крепко заснул… Когда меня разбудили, мы уже находились перед воротами… в салоне другого авто – внедорожника, хотя пересадки я не припоминаю.

«Водитель такси дал мне бутылку воды. Я сделал несколько глотков. Дурак! Он мог мне подсунуть снотворное, чтобы я не запомнил дороги, не смог сбежать. Но зачем мне сбегать?.. Нет. Меня просто отключило от усталости. Когда я в последний раз нормально спал?»

– Я слышал о твоём горе, – начал спускаться Избранный по ступенькам со сцены. Отчёт о доставке Валентина он комментировать не стал. – На твою долю выпали тяжёлые испытания. Ты всё правильно сделал. Ты не мог поступить иначе. Я тебя понимаю.

Избранный выдержал паузу. Когда он подошёл к Мольте, последнему захотелось от него оттолкнуться, словно они были одноимёнными полюсами двух магнитов.

– Ты ничего не скажешь? – спросил Избранный Тео.

– Нужно что-то сказать? – искренне недоумевал Валентин.

Избранный Тео уже как минуту назад сошёл со сцены, однако неведомым образом продолжал смотреть на Мольте, который был ростом повыше, сверху вниз. «Не самый обыкновенный человек», – изменил своё мнение Валентин.

– Узнав о твоём поступке, кто-нибудь из близких сказал: «Я тебя понимаю»? Например, людей, пришедших сюда, подобными словами не баловали, поэтому, впервые ощутив поддержку, большинство начинало плакать, благодарить и рассказывать всё, что с ними произошло.

– Я могу сказать вам «спасибо», – рассуждал Валентин. – Насчёт слёз – не уверен. Но зачем мне рассказывать всё то, что со мной произошло, если, как вы утверждаете, слышали о моём горе и, более того, меня понимаете?

Раньше в галлюцинациях Валентина уже по первому впечатлению было предельно ясно, где зло, а где добро. Даже своим воспалённым разумом, он допускал, что пока не может отнести Избранного Тео ни к первому, ни к второму (особенно к первому, хотя очень хотел). На подсознательном уровне Мольте понимал: Избранный много говорил, и при этом многого не договаривал; выкладывал фразы аккуратно и по шаблону; не узнав человека должным образом, сразу же говорил о его ценности. Так нужен ли ему был сам человек, или что-то другое? Всё это Валентин понимал, но не хотел принимать. «Тео многим помог найти путь к свету и обрести надежду», – вспомнил Мольте слова надзирателя, и обвинил себя в излишней подозрительности: «Не могут все люди вокруг ненавидеть тебя и желать потопить. Да, не могут. Зато они прекрасно могут преследовать какие-то свои цели и без ненависти … Уймись! Опять ты за своё…»

Избранный достал из рукава беглери – пёстрый шнур (на вид – укороченный шнурок от кроссовки) с двумя магнитными грузиками на концах в виде цилиндров жёлтого и зелёного цветов с переливающимися бензиновыми разводами. Пока Тео, обладающий повадками трогательных стариков, размышлял, его пальцы виртуозно жонглировали незамысловатой игрушкой. Искренность и взявшуюся из ниоткуда глупую прямолинейность Валентина Избранный ошибочно посчитал за дерзость: «Нет, он не потерянный человек, и, тем более, не наш человек. Он вообще непонятно какой человек».

– Я вижу, в тебе что-то есть, – усмехнулся Тео. Решив пока не отходить от сценария, он двинулся по кругу, центром которого являлся Валентин. Медовые реки в очередной раз заставили Мольте насторожиться: «Вот так, прям, и видишь? Неплохо. Всем бы такую остроту зрения». – Ты далеко пойдёшь. – «Уже забрёл». – У Бога на тебя большие планы. Ты пока сам не понимаешь своей уникальности. Ко мне обычные не приходят.

«Что он несёт? – не выдержал Валентин. Он-то знал все свои промахи. Мольте подумал, что надзиратель его предал, кинул. Совсем не того он ожидал от Прибежища. Тут же перед его глазами пронеслись картинки из жизни за последний месяц: пустой особняк, беспросветные дожди, Д. Пришлый, чудовища из сновидений – и так каждый день. – Прекрати! Избранный Тео хочет найти с тобой контакт. Расположить к себе, подбодрить».

– Всё хорошо? – спросил Избранный, остановившись и положив ладонь на плечо Валентина. От круговых проходок Избранного у Мольте закружилась голова, а от стука беглери – свело челюсти. Всё было плохо, но Мольте утвердительно кивнул. – Ты устал. Сейчас тебе нужен сон. Завтра я всё расскажу, через недельку-две ты станешь полноценным членом Прибежища, а сегодня, чтобы мне не забыть, внеси пожертвование «На благие дела по велению Тео». Ты же принёс? – улыбка исчезла с его лица.

Никогда раньше Избранный Тео не допускал подобной грубости – не отходил от шаблона. Никогда раньше при знакомстве с будущим последователем он не раздражался. Уже сейчас по реакции Валентина Тео понимал, что Мольте фрукт непростой, и потому, провоцируя, хотел как можно быстрее вычислить его истинные мотивы.

Валентина, естественно, вопрос о деньгах покоробил. Он прихватил третью часть своих сбережений, но думал их предложить сам в приступе благодарности. Это уже был второй, или двадцать второй промах со стороны Избранного, но и его Валентин простил. Он был готов простить многое. В разрушительном наводнении Мольте всё силился разглядеть бумажный кораблик, дрейфующий меж лепестков вишни и солнечных бликов: «Он имеет полное право требовать денег. Прибежище должно как-то существовать». Валентин достал из внутреннего кармана спортивной куртки конверт и протянул его Избранному, окончательно сбитому с толку: «Ладно, продолжим цирк, только немного изменим последовательность номеров, чтобы схватить больше оваций».

– Я пошутил, – обиженно рассмеялся Избранный Тео. Не приняв конверта, он активнее завращал беглери. – Кто ж так делает? У нас всё по-другому... А знаешь… Знаешь, не будем откладывать твоё посвящение. 

– Я не тороплюсь, – заколебался Валентин. Поступок Избранного подложил не ахти какую, но дощечку под его шаткую веру в людей. Неуверенно повертев конверт в руке, что выглядело крайне нелепо, Мольте вернул его обратно в карман. – До утра точно может подождать…

– На этой неделе были провинившиеся? – обратился Избранный к охраннику со шрамом. Последний отрицательно покачал головой. За время беседы он успел невидимкой уйти и вернуться. – Я думаю, были, – настаивая на своём, Тео криво улыбнулся. Непонимающая мина громилы сменилась озарением. – Были-были. Созови всех. Организуй, как мы раньше с тобой обговаривали. Постой. – Громила остановился. – Чуть не забыл. Отдай ему телефон. 

Валентин не сразу осознал, что обращаются к нему. Его поразила неприкрытая, методичная настойчивость. Наглость, которой было трудно противиться. Сей приказ никто «шуткой» нарекать не спешил. Неохотно Мольте достал из всё того же кармана смартфон, хотя поначалу думал соврать. 

– Зачем? – к чему-то прозвучал вопрос вдогонку. Не лучше ли было Валентину задать его до передачи телефона, который мужчина со шрамом бесцеремонно отобрал, а после ушёл?

– Таковы правила, – озадачено проговорил Избранный, ожидавший встретить сопротивление. – Не беспокойся. Он останется в надёжном месте. Здесь ничто не должно отвлекать тебя. Слушайся меня во всём и будет тебе счастье. Кстати, сегодня я успею рассказать тебе лишь об одном правиле, которое вступит в силу сразу же после того, как ты переступишь порог сего места, – сказал Тео. – Ты можешь разговаривать только со мной и ни с кем более: ни с Последователями Теофила, ни с природой, ни даже с самим собой. Бормотание, крики тоже запрещены. Один звук будет тебе дорого стоить. Услышал меня?

Избранный Тео, щуплый, трогательный и с виду добренький, продолжал давить. «Почему я блею, как овца – недоумевал Валентин – и не могу сказать ничего против? Хотя… он же говорит правильные вещи. Меня ничто не должно отвлекать».

Словам о неких «провинившихся», которыми интересовался Избранный Тео, Мольте не придал особого значения. Его голова обрабатывала иную мысль. Валентин убеждал себя, что в разгоравшейся суматохе и нездоровой спешке Тео ничего плохого быть не может.