Выйти замуж за бандита. Книга 1

Вероника

Я с нетерпением жду вечера в надежде, что придёт он. В пятнадцать все друзья брата кажутся взрослыми и пугающими, но Дамир для меня самый лучший мужчина в мире. Кажется, я влюблена в него всю жизнь. Поначалу липла с детской привязанностью, переросшей в потребность видеть его каждый день.

Он приходит, и мне становится хорошо до пресловутых бабочек в животе, но одновременно плохо до распирающей боли в груди. Он приходит, как и всегда, не один. Его сопровождает фигуристая блондинка, намного старше меня, липнущая к нему и громко смеющаяся над каждой тупой шуткой. Дамир никогда не бывает один, предпочитая проводить свободное время с красивыми женщинами.

Я подглядываю в неплотно прикрытые двери, впитываю каждое движение, каждое его развратное касание к блондинке, и мне до зуда в зубах хочется оказаться на её месте. Она садится к нему на колени, расставив ноги и обхватив бёдра с двух сторон, и меня накрывает огнём от его жёстких сжатий руками ягодиц. Он проводит языком по её шее, спускается к плечу и задерживает взгляд на щели в двери, прожигая тёмное пространство вокруг меня. Кажется, Дамир удерживает меня густой чернотой, высасывая силы, обездвиживая, парализуя. Его рука задирает юбку, оголяя подтянутую попу с тонкой полоской трусов, и ныряет пальцами под неё, не отводя глаз от дверного полотна. Хочу сделать шаг назад, скрыться в комнате, спрятаться под одеялом, но замираю и жадно слежу за его рукой.

Из транса выбивает громкий хлопок, раздавшийся с лестницы, предающий мне пинок для ускорения. В комнате я долго лежу без света, тяжело дыша и сжимая края толстовки. В голове прочно обосновался его взгляд, выворачивающий меня наизнанку, и пальцы, проскальзывающие под чужие трусики.

Что-то произошло в тот вечер между Дамиром и Максом, потому что это был его последний приход в наш дом.

***

Говорят, подростковая влюблённость коротка, недолговечна и безболезненна. Врут. Мне семнадцать, а я всё так же ищу встречи с ним на улице. Они редки, и он не знает, что я вылавливаю его по городу, напитываясь мимолётными видениями. Дамир, как и прежде, проводит время в окружении шалав, а я смиряюсь с ролью стороннего наблюдателя за случайными моментами его жизни.

Выпускной класс, подготовка к поступлению, постоянный зубрёж материала. Всё моё время занимает учебный процесс, а в душе не утихает болезненный процесс. Вот уже два месяца сердце в груди срывается на бег, как только я вижу похожий силуэт. Моя болезнь переходит в хроническую стадию, заставляя каждую ночь корчиться в ломках, вспоминая наш последний вечер.

- Ну пошли, Ник. Не будь врединой. Пять дней активного отдыха. Сплав по реке, свежий воздух, ночёвки в палатках. Красота. Когда ещё ты сможешь выбраться на природу, уехав в Москву?

Поля пристаёт ко мне на протяжении всей экзаменационной недели. Её старший брат на пару с Максом организуют прощальный поход, собирая внушительную компанию своих сверстников. Польку брат тащит с собой, а ей некомфортно в окружении пенсионеров. Про пенсию, конечно, она перегнула, там все не старше тридцати, но в свои семнадцать ей с ними совсем не интересно.

- Ну хочешь, я поеду поступать с тобой? – не сдаётся она. – Серый как узнал, что ты едешь в Москву с Максом, дал добро на мой отъезд. Только не бросай меня в походе со стариками.

Я улыбаюсь, представляя, какой террор она устроила брату, чтобы он отпустил её со мной. Полька давно влюблена в Макса, как и я в Дамира, и так же, как у меня, Макс совсем её не замечает. Сколько слёз пролилось на моё плечо после того, как Поля видела Максима с очередной девчонкой, сколько счастливых визгов просочилось в моё ухо, когда он их бросал. Круговорот природы с цикличностью от одной бабы до другой.

- Хорошо. Давай только сдадим последний экзамен и всё обсудим, - подслащиваю пилюлю, которую ей придётся заглотить через одну минуту.

Мы идём к моему дому, и я уже вижу Макса, подпирающего забор очередной распутной пассией. Уже на подходе лицо Полины вытягивается, а на глаза наворачиваются слёзы. Предыдущих четыре дня счастья погребены под вселенским горем и часами сопливого сравнения себя и её.

- Ник, ну что со мной не так?

Мы сидим в моей комнате, и Поля затапливает её слезами. Я успокаиваю её как могу, отлично понимая, что она чувствует. Я сама живу с болью в сердце уже не один год.

- Я же ничем не хуже, - скулит мне в плечо. – Я симпатичная, привлекательная. У меня даже грудь есть.

Поля, действительно, очень эффектная. Копна рыжих волос, струящаяся естественными волнами ниже пояса, зелёные глаза, от цвета которых майской траве становится стыдно, небольшой, пухлый ротик, делающий её лицо кукольным, и да, тяжёлая грудь четвёртого размера. Бонусом идут покатые бёдра и оттопыренная попа, составляя из её тела идеальные линии гитары. Мужчины сворачивают шею, проходя мимо, а эта дурочка запала на моего братца с кобелиным характером.

- Поль, может, не пойдём в поход? Скажем Серому, что ты заболела и поживёшь у меня.

Я не оставляю надежд её отговорить, так как кормление комаров немного не моё. Она отлепляется от меня, вытирает рукавом лицо и упрямо поджимает пухлые губы.

- Мы пойдём, Ник. Я прикупила пару купальников, от которых краснеет даже отражение в зеркале. Против моего тела он не устоит. Макс увидит, наконец, что я больше не конопатый подросток с плоской грудью и тощей задницей. Он посмотрит на меня как на женщину. Вот увидишь.

Мне остаётся только вздохнуть и накупить побольше противомоскитных средств, потому что вылазка на природу планируется в конце следующей недели, как раз перед отъездом в столицу.

Выпускной проходит в пьяном угаре. По всему городу закопаны нычки со спиртным, и каждый выход в туалет и проветриться сопровождается порцией из горла. В какой-то момент славливаю глюк, спаиваясь взглядом с Дамировской чернотой, и понимаю, что допилась. Упираюсь лбом в стену, пытаюсь вытащить телефон, сцепившись в неравной схватке с сумочкой.

- Совсем сдурела, маленькая алкашня, - подаёт голос глюк, поднимая меня на руки. – Куда только смотрят учителя и охрана.

Он куда-то меня несёт, опускает на что-то мягкое, и я на секундочку прикрываю глаза. Следующее открытие сопровождается резкой болью в голове. Я в своей комнате, на своей кровати, судорожно вспоминаю, как попала сюда. На тумбочке стоит стакан с водой, рядом лежит таблетка и записка от глюка: «Пей».

Весь день ползаю в коматозе и стараюсь собрать необходимые вещи в поход. Непростая задачка с множеством слагаемых и одной суммой в виде рюкзака, в который нужно уложить жизнь на пять дней. К вечеру на помощь приходит Макс, отбросив в сторону большую часть.

- Кружева, сарафаны и босоножки оставляешь дома, - поучительно сопровождает разборку. – Двое шорт, три майки, купальник, спортивный костюм. Можешь взять пять трусов, твои верёвки много места не занимают.

В шесть утра стоим с Полей за воротами и сонно наблюдаем за укладкой рюкзаков в багажник такси. Макс с Серым весело обсуждают маршрут, а я подсчитываю время в электричке на сон. До места сбора все добираются так, как может, кто-то компаниями, кто-то по одиночке.

К полудню плоты с вещами спущены на воду, Макс с Серым дают последние указания, я, обмазанная средствами от комаров, нежусь последние несколько минут в тени деревьев.

- Вероник, – толкает меня в бок подруга. – А там не Дамир?

Она указывает на самый дальний плот, и моё сердце делает кульбит, разгоняя расплавленную лаву по венам, сбивая дыхание и сводя низ живота в болезненный спазм. Он здесь. Он будет рядом целых пять дней.

Вероника

Мою грудь заполняет пламенем, и мне трудно сконцентрироваться на чём-нибудь извне. Жадно сглатываю слюну, скользя по голому торсу, оплетённому пластинами мышц и тугими венами, выпирающими от физической нагрузки. Его смуглое тело идеально, а витиеватая татуировка, пересекающая грудь, плечо и заползающая на шею добавляет агрессивности образу.

Касаюсь взглядом ключицы и медленно сползаю вниз, мысленно слизывая капельки пота, дохожу до тёмной дорожки волос, утопающей за поясом. Задерживаю дыхание, осознанно опускаю его на шорты, оголяя чёткую линию Адониса, и захлёбываюсь от возмущения, когда в поле моего зрения вторгается женская рука, по-собственнически проводящая по кубикам, секунду назад, моего пресса. Он снова не один. Очередная блондинка заливается смехом, виснет на нём и получает от него горячий поцелуй.

- Ник, отомри, - дёргает за локоть Поля и тащит в сторону реки.

Машинально передвигаю ногами, не отрывая глаз от целующегося Дамира, цепляюсь мыском за корягу и лечу вниз, сдирая колени и ладони. Именно в такой неприглядной позе, стоящей на четвереньках и смотрящей на него, меня замечает Дамир, задерживает взгляд, продолжая тискать свою блондинку.

На глаза наворачиваются слёзы - больше от обиды, чем от боли, и я ещё больше жалею, что отправилась в этот поход.

До шести вечера мы находимся на плаву, перекусывая и загорая. Погода радует палящим солнцем, смягчающимся влажным ветерком и прохладой от воды. Мимо проплывает сменяющийся пейзаж, состоящий из мазков кустов, деревьев, небольших деревень и простором полей, засаженных, в основном, кукурузой и горошком.

- Давай, Ник, раздевайся. Пойдём поплаваем.

Поля скинула одежду и вытянулась во весь рост, сверкая божественной красотой и белым купальником, больше открывающим стратегические места. Тонкие лямки, крестообразно пересекающие спину, и три треугольника, скрывающие соски и лобок, вызывают шок у Серёги. По тому, как задний плот ведёт в сторону, можно понять, что Макс, наконец, разглядел в Польке женщину и не в состоянии справиться с осознанием этого открытия.

Во время борьбы за мои шорты и майку, коса Полины расплетается, и в воду она входит как феерическая русалка, оставляя в точке соприкосновения вспененные брызги. Мой купальник выглядит скромнее, как и объёмы, но реакция Серёги неоднозначна. Наш транспорт слегка отклоняется от курса и с матерным сопровождением возвращается обратно.

Спрыгиваю с плота и гребу в направлении подруги, виснущей на краю пристанища Макса. Тот немного пришёл в себя и протягивает Поле руку, вытягивая на твёрдую поверхность. В этот момент мне окончательно стало жалко братишку. Через намокшую ткань Полькины соски сигналят о неземной любви, придавая лицу Макса оттенки дебилизма, а его спутнице гневное вытягивание лицевых мышц.

Глядя на эту троицу, теряюсь в дальнейших действиях. Вернуться и переждать грозу, либо ломануться в эпицентр и попытаться предотвратить выдёргивание волос и царапание рожи. Выбираю второе и обхватываю бревно, с трудом вытягивая свою тушку, так как помощь от Макса застряла где-то между грудью и коленями Полины.

- Оооо. У вас фрукты есть? – восторженно восклицает подруга, подойдя к закромам брата. – У нас только чипсы и пиво.

Из всего многообразия Поля выбирает банан, медленно скатывает с него кожуру, облизывает кончик ароматного фрукта и насаживает на него губки, закатывая глаза и резко смыкая челюсть, оставляя во рту половину откушенной мякоти. От её шаловливых действий Максим истекает слюнями и присаживается на стул, пряча нехилый бугор между ног. Припухлость в штанах не остаётся незамеченной, кажется, Надеждой, и она обиженно переходит на другой конец.

- Спасибо за перекус. - Поля делает контрольный выстрел, подходит к жертве, заставляя подняться с насиженного места, встаёт на мысочки и целует в щёку, потираясь при этом грудью об разгорячённый торс, а животом об опухоль.

Что бы ни происходило между ними двумя, мои мысли уплывают по течению, цепляясь за каждое бревно в поиске дозы для сердца.

От свёрнутой шеи спасает только удалённое расстояние до плота Дамира, идущего последним в цепочке, и всё, что я могу рассмотреть во влажной ряби воздуха, расползается телесными пятнами.

Приста́в к берегу, ребята занимаются палатками, розжигом костра и расчисткой площадки для лагеря, а девушки распределяют обязанности по подготовке к ужину и просушке одежды. Я вызываюсь на сбор хвороста для костра, стремясь хоть чуть-чуть побыть в одиночестве. Неспешно продвигаюсь в глубь леса, погрузившись в свои переживания, не замечая удары веток по лицу. Раз за разом прокручиваю его поцелуй, предназначенный не мне, и кляну своё сердце за неспособность вытравить эту болезнь.

Внимание привлекает глухой стон, похожий на взывание к помощи, и я бросаю охапку лесного мусора, устремляясь сквозь кусты на шум. Лучше бы я пошла в другую сторону… Увиденное впечатывается в подкорку мозга навсегда, разбивая весь мой мир.

Замираю на краю поляны, наталкиваясь на двоих. Дамир стоит, широко расставив ноги и удерживая блондинку перед собой на коленях. Его лицо перекошено злостью, а в глазах клубится дьявольская чернота. Девушка испуганно смотрит в эту черноту и трясущимися руками расстёгивает пряжку ремня и ширинку. Возможно, она что-то делает не так, потому что Дамир рычит и отвешивает ей пощёчину, выбивая очередной стон.

Девушка освобождает из штанов его член, проводит по нему рукой, и тут же следует хлёсткий удар, откидывающий её на спину.

- Встала обратно и убрала руки за спину! – звучит команда, оглушающая тишину леса.

Дальше всё происходит в безмолвии, парализуя моё тело. Он насаживает её рот на член, подаваясь бёдрами вперёд, проталкивая его до предела и задерживаясь в глотке. По красному от нехватки воздуха лицу текут слёзы, и с каждым резким толчком раздаётся беспомощное мычание, рвотные звуки и всхлипы. Всё это время Дамир смотрит на меня, повернув голову и пригвоздив взглядом к месту. Он в последний раз входит в неё, схватив за волосы и уткнув лицом в пах, и держит, не обращая внимание на царапающие попытки оттолкнуться, освободиться от него. Отпускает только тогда, когда сопротивление подавлено. Блондинка сползает на землю, заваливается на бок, хватает воздух и выворачивается от рвоты, а мой розовый мир трескается на части, как и любовь к нему.

Сложно принять, что передо мной мой любимый Дамир, носящий когда-то меня на плечах, покупающий в парке мороженое и сахарную вату, обещающий в мои десять лет жениться, хоть и в шутку, и подарить сказочный замок. Монстр, бьющий и насилующий девушку, не может быть моим Дамиром. Он кто угодно, только не мой Мир.

Вероника

Отрезвление приходит моментально, как только розовые осколки со звоном падают на землю. Пячусь назад, пока не упираюсь спиной в шершавый ствол дерева, оставляющий царапины на спине. Дальше мной руководят инстинкты, опережая мозговую деятельность и заставляя двигаться вперёд, быстро, не останавливаясь, не оглядываясь назад. «Нужно только добежать до лагеря. Нужно только добежать» - пульсирует в голове, подгоняя в сторону спасительных голосов. Не уверена, что Дамир ринется за мной, но меньше всего я хочу оказаться в руках этого монстра. Страх слепо ведёт на зарево в просветах кустов.

На поляне полыхает огромный костёр, вылизывая с треском воздух оранжевыми языками, над маленькими близнецами стоят треноги с котлами и сковородками. Мужчины подтаскивают к центральному кострищу брёвна, а девушки режут овощи и мясо, готовя заготовки для рагу.

За суетой моё появление остаётся незамеченным, позволяя спрятаться в палатке и заняться залечиванием ран. Моё сердце истекает кровью, а разодранная в клочья душа не поддаётся восстановлению. Слишком долго любила свой призрачный идеал. Слишком больно столкнуться с реальностью. Слёзы душат, и я зарываюсь лицом в подушку, вгрызаясь в уголок ткани, чтобы не скулить во весь голос и не привлекать к себе внимание.

За парусиновым полотном жалостливо скулят струны гитары, и низкий баритон растекается тоскливой песней о несчастной любви. На последних словах присоединяется женский голос, подвывающий на высоких тонах, и моё сознание скользит на волнах боли, утекая в утешительную темноту.

Просыпаюсь от давящего груза на спине и ноющей пустоты в груди. По ежиному сопению в затылок идентифицирую Полинку, приткнувшуюся сзади и закинувшую конечности на моё тело. Осторожно, стараясь не разбудить, выползаю из-под её руки и попой вперёд выбираюсь из палатки. Раннее утро сизой дымкой окутывает землю, огибая посторонние природе предметы невесомой пеленой. Лагерь спит после ночных посиделок, и лишь тихий всплеск реки и далёкий пересвист птиц разрушает тишину.

Появляется огромное желание смыть с себя вчерашнее воспоминание, окунуться с головой и отдать воде тянущую боль в надежде обрести покой. Вооружившись полотенцем, как сомнамбула, продвигаюсь к спасительным потокам, расстёгивая на ходу шорты и стягивая грязную, после вечернего забега, майку. Оставшись в одних трусиках, бросаю на траву полотенце и делаю пару шагов к воде, утопая ногами в прохладном песке.

- Сука! – доносится слева голос, от которого подгибаются колени, и вдоль позвонка поднимаются дыбом волоски. – Здесь есть место, где нет тебя?

Как в замедленной съёмке поворачиваю шею, напарываюсь на обжигающую черноту и стекаю вниз по татуировке, огибая крепкие мышцы, вылепленные кирпичики пресса, ощупываю взглядом тёмную дорожку волос и упираюсь в наливающийся на глазах член, гордо поднимающийся в мою сторону. Слишком поздно вспоминаю про голую грудь и прозрачные трусики, провоцирующие этот подъём. Руки тяжелеют, а ноги сковывает влажный песок, и какая-то сила удерживает на месте, не давая возможности шевельнуться и сбежать.

Так и стоим, жадно осматривая друг друга, и в его глазах явственно проступает желание, тянущее осязаемые щупальца ко мне. Он медленно приближается, парализуя голодной чернотой, а я стою, не отрываясь от него.

- Сама напросилась.

Его злое дыхание задевает скулу, а жар тела обволакивает сознание, порабощая изодранную душу. Кажется, мужчина придавливает меня к земле, вынуждая опуститься на колени. Вчерашняя картина ярко вспыхивает в голове, выталкивая кадр за кадром, и непонятное томление скручивается в животе. Непроизвольно сглатываю слюну, облизываю губы и закрываю глаза, отдаваясь ему во владение.

Дамир тяжело дышит и накрывает рукой грудь, перекатывая сосок между пальцами. Подаюсь вперёд, пламенея от незнакомой ласки, и напрягаю ноги, стараясь не упасть.

- Видела когда-нибудь член? Трогала? – мотаю головой, со всей силы зажмуриваюсь до боли в веках. – Открой глаза.

Как марионетка тянусь за его приказами, безропотно выполняю каждую команду, страшась саму себя. Мозг кричит: «Беги», а новые волны силы, исходящие от него, заставляют остаться.

- Сожми его! - Чувствительный щепок за сосок, горловой всхлип и твёрдая плоть под рукой. – Сильнее.

Короткие приказы хлёстко бьют по мне, окутывая потребностью подчиняться. Дамир накрывает мою руку своей и прокатывает её по всей длине. Чувствую ладонью бархатистость кожи, влажность головки и каждую неровность взбухших вен, расчертивших замысловатым рисунком плоть. Опускаю глаза и поражаюсь контрасту своей светлой кожи, красиво скользящей по тёмному стволу. Дамир убирает руку, а я продолжаю движение, оттягивая крайнюю плоть. Много раз видела в интернете обнажённых мужчин, рассматривала то, что у них между ног, но именно этот член вызывает наполненность слюней во рту. Сжимаю сильнее пальцы, обхватывая и следя за поступательными движениями туда-сюда.

От болезненного давления на сосок бьёт электрический разряд, простреливающий до кончиков пальцев на ногах. Это странное действо, одно на двоих, под шумное дыхание и нежный шелест реки. Вокруг не осталось ничего, только он и я, стоящие друг напротив друга и позволяющие себе порочные касания.

Из транса выдирает выброс спермы, пульсирующий и обжигающий живот. Осознание происходящего лопается, как переполненный пузырь, окатывая покалывающей, ледяной водой. Одёргиваю руку, делаю шаг назад и, схватив полотенце, спасаюсь бегством, наматывая его на ходу. Меня трясёт, и слово «сука» хлещет по спине, стараясь сбить с ног.

Ныряю в палатку, унимая дрожь. Вчерашние картинки исчезли под видом мутной спермы у меня на животе, стекающей к резинке трусиков, а ноздри раздражает терпкий запах, принадлежащий сильному самцу.

- Я трогала его, а он трогал меня, - шепчу не останавливаясь, как помешанная, пока вытаскиваю из рюкзака сменное бельё.

Только одевшись, получается немного успокоиться, набраться смелости и влиться в просыпающийся лагерь. Оставленные на берегу шорты и майка лежат сложенные у входа в палатку, и я понимаю, что он был здесь, стоял рядом, возможно, касался входного полотнища, пока меня колбасило от его близости.

Весь день стараюсь держаться рядом с братом, боясь посмотреть по сторонам и увидеть Дамира. Полька заигрывает с Максом, а он слюняво расплывается от неё. Надя делает безуспешные попытки привлечь внимание к себе, но, глядя на реакцию Макса, смиряется с бесполезностью сего. Уже на третий день сплава она перебирается с вещами на Серёгин плот, меняясь с Полькой и со мной.

- Сестрёнка, чего такая потерянная? – подсаживается Макс, заметив моё подавленное состояние.

- Давно хотела спросить, - решаюсь узнать ответ на мучающий на протяжении двух лет вопрос. – Почему ты перестал общаться с Дамиром?

- Он приставал к тебе?! – взорвался Макс. – Сука! Я убью его!

- Нет, - цепляюсь в футболку, прикладывая все силы, чтобы удержать брата на месте. – Просто увидела его здесь, и стало любопытно.

- Он пошёл не по той дорожке, - хватает меня за плечи и сжимает, грозясь оставить синяки. – Держись от него подальше, Вероник. В нём не осталось ничего от того парня, который дарил тебе куклы. Рядом с ним боль, унижение и страх.

Макс дожидается моего кивка и только потом поднимается, возвращаясь к управлению плота, а я с ужасом прокручиваю его слова, накладывая их на увиденное в лесу. По спине расползается обжигающий жар, проникающий в каждую клетку и пору, и я знаю, что это от порабощающего взгляда зверя, притаившегося в теле Дамира.

Вероника

За каждым деревом, за каждым домом, за каждым поворотом мне мерещится въедливый взгляд Дамира. Неделю до отъезда в Москву стараюсь не выходить из дома. Родителям вру, что готовлюсь к поступлению, а сама извожу себя разъедающими мыслями. Можно ли избавиться от этого наваждения, приходящего каждую ночь? Можно ли вытравить впитавшийся на генетическом уровне запах этого зверя?

Мой отъезд в столицу больше похож на побег. Ни разу не обернувшись, прохожу паспортный контроль и поднимаюсь по трапу, выдыхая напряжение последних дней. Весь полёт Макс воркует с Полей, а я позволяю себе закрыть глаза и, наконец, погрузиться в марь. Удаление на безопасное расстояние благотворно сказывается на снах. Меня больше не мучают ненавистные картинки, где на коленях стою я, а Дамир с перекошенным от злости лицом отвешивает мне пощёчины и насилует в рот. После таких видений моё горло саднит от рвотных спазмов, горит лицо, а между ног скручивает от пульсации. Реакция тела пугает настолько, что я начинала сомневаться в своём психическом здоровье.

Москва сразу затягивает своей суетой, динамичностью и шумом. Наш город не маленький, но на фоне столицы выглядит глухим поселением с тремя избушками и парой семей. Суета оглушает, а Полькины восторженные возгласы с трудом пробиваются сквозь толщу воды.

Родители позаботились обо всём, сняв нам трёхкомнатную квартиру, оплатив моё обучение и пристроив Макса в компанию друзей. Заниматься семейным делом Максим отказался, сказав, что переработка мусора и производство удобрений - не совсем то, о чём он мечтает в жизни. Отец пытался соблазнить его сетью магазинов, гостиничным или туристическим бизнесом, но Макса потянуло в строительство. Не зря же он заканчивал архитектурный, бредя проектировать высотные дома.

Светлые апартаменты в современной многоэтажке встретили чистотой и аппетитными запахами из кухни. Любимые родители позаботились не только об уборке, но и о хлебе насущном, беспокоясь о своих обездоленных детках. Макс выбирает самую большую спальню, заносит туда свои и Полины вещи, поставив всех перед фактом, что они будут жить вместе, а сияющие глаза подруги подтверждают его решение. Провожая их взглядом, не понимаю, как я пропустила начало отношений. Видно, под давлением страха ничего вокруг не замечала.

Заняв оставшуюся спальню, разобрав чемоданы, сажусь на кровать, осматривая комнату в деталях. Бежевые стены, чёрный пол и мебель, на стене напротив большая плазма, в голове абстрактная картина, навевающая дождливое настроение, у окна письменный стол и удобное эргономическое кресло. Миленько, красивенько, уютненько, а с учётом того, что здесь мне предстоит прожить пять лет – очень удобненько.

На кухню выхожу первой и, подождав новоявленных любовников минут пятнадцать, обедаю в одиночестве и тишине. Проходя по коридору, слышу тихие стоны и улыбаюсь, делая вывод, что им долго будет не до еды.

Дальнейшие дни, недели, месяцы пролетают незаметно. Мы с подругой осваиваем финансы и менеджмент, Максим с утра до вечера нарабатывает опыт, а жизнь течёт размеренно и ровно. Иногда подступает тоска по Дамиру, сосущая где-то внутри, но я её уверенно развеиваю, посещая ночные бары и кафе.

- Почему скучают самые красивые девчонки института? – подсаживается к нам за столик Павел.

С Пашей я встречаюсь уже две недели. Студент четвёртого курса, будущий банкир и полная противоположность Дамиру. Из всех претендентов на место моего парня, я выбрала его только из-за этого. Блондин с зелёными глазами, с мягкими чертами лица и озорной ямочкой на правой щеке, придающей детское шалопайство всему образу главного красавчика.

- Тебя ждём, Пашенька, - посылает ему улыбку Поля.

Подружка оказалась отменной сводницей, направив Пашу в нужное русло, а меня заставив выбрать именно его. Я ей так и не рассказала про случившееся в походе, не захотев лишний раз волновать. Поля, сделав вывод, что я по-прежнему изнываю от безответной любви, прожужжала все уши - какой Паша хороший. И папочка при деньгах, и сам мо́лодец хоть куда, и институтские шалашовки вешаются на него гроздьями, а он не сводит с меня глаз, поджимая от тоски губки. Как известно, вода камень точит. Вот и меня подточило, подтолкнув на следующий уровень к излечению.

- Какие на вечер планы? Может, в клуб? – Паша смотрит на меня и приподнимает в ожидании бровь.

Все наши свидания проходят в шумных компаниях, и настаиваю на этом именно я. Не готова сделать следующий шаг, остаться с ним наедине, подпустить к себе ещё ближе. Не могу я так быстро забыть Дамира.

- Согласны. Только Макса позову, - опережает меня Полька, достаёт телефон и пишет сообщение своему мужчине.

У них всё в самом разгаре. Максим постоянно её тискает, а когда на работе, заваливает сообщениями с признанием в любви, а Поля никогда никуда не ходит без него, предпочитая развлекаться со своим парнем. Глядя на них, я часто дрейфую в своих воспоминаниях о детской любви. Почему Поля любила, любила, и теперь строит отношения со своей любовью? Почему я любила, и теперь стараюсь вытравить свою любовь? В какой момент мой любимый Мир встал на кривую дорожку и превратился в безжалостного Дамира?

- Хорошо, девчонки. Заеду к восьми, - Паша чмокает меня в губы и возвращается к своей компании ребят. Вадим, его лучший друг, что-то говорит, Павел ему отвечает, и все громко смеются, покидая кафе.

- Клин клином не вышибается? – с жалостью смотрит на меня подруга.

- Ещё не поняла, - морщу нос и отмахиваюсь рукой. – Может, мы ещё мало встречаемся, но, когда он меня целует, бабочки в животе не порхают.

- Совсем ничего не чувствуешь? – подаётся вперёд, считывая эмоции в глазах.

- Чувствую, - киваю в ответ. – Слюни.

Полька зависает на несколько секунд, а затем заливается смехом. Её складывает пополам, по щекам текут слёзы, и со всех столов на нас оборачиваются с любопытством.

- Слюни – это уже хорошо, - многозначительно произносит после того, как отсмеялась, отдышалась и промокнула салфеткой под глазами. – Было бы хуже, если б испытывала отвращение. А со слюнями можно дальше лепить картинку. Может, позволишь ему потискать себя? Ну не знаю… Грудь дашь пощупать или в трусики пустишь поиграться?

- Поля! – лицо заливает краской, а щёки пылают со страшной силой.

- Что, Поля? Тебе восемнадцать. В твоём возрасте раньше детей рожали, а ты член видела только в интернете, а уж про потрогать - вообще молчу, - возмущается она, допивает сок и поднимается со стула.

Прикусываю язык в последний момент, чуть не проговорившись. И видела, и трогала, и грудь щупать давала, и сперму с живота оттирала, пока ты сопела, как ёж, в палатке. Воспоминания снова накрывают с головой, и новая волна тоски затапливает сознание. Он там – меняет баб, как перчатки, а я здесь – пытаюсь залатать сердце и душу. Он там – не помнит меня, а я здесь – пытаюсь его забыть и боюсь, что в какой-то момент он меня вспомнит.

Вероника

Удары басов сотрясают стены, отдавая через каменный пол в стопы и позвоночник, вибрация продирает горло, а лихорадочная пульсация света выдёргивает силуэты на танцполе, дёргающиеся в режущих пространство пучках стробоскопов, как под оголёнными проводами. Впереди идёт Макс, раздвигая толпу разворотом плеч и удерживая за руку Полю, а сзади на меня давит рука Паши, уверенно вжимаясь в поясницу и проталкивая в эпицентр прожорливого нутра клуба.

Голоса пропадают в нескончаемом бите, сплетаясь и рассасываясь в душном зале. Пятница, и от студентов яблоку негде упасть. Где-то в этой прыгающей массе компания Павла, которую он пытается найти, вытягивая шею и крутя ей в разные стороны. В какой-то момент его лицо озаряется улыбкой, проявляя ту самую ямочку, и направление нашего движения отклоняется на сорок пять градусов.

Его рука соскальзывает с меня, оставляя влажный след, пробирающий мурашками до шейного позвонка. Ребята обнимаются, хлопают друг друга по спине, и на некоторое время обо мне все забывают, позволяя ссутулиться и громко втянуть раскалённый воздух. Я нервничаю, так как решила сегодня сделать следующий шаг на пути к ещё большему отдалению моего сердца от нездоровой зависимости к Дамиру.

Паша вспоминает про меня, притягивает за талию и всовывает в руку коктейль ядрёного, голубого цвета, подходящий больше для пляжных вечеринок.

- Какой состав? – тяжёлым взглядом пришпиливает его Макс, успевая лапать Польку и следить за степенью моей разлагаемости в ночном клубе.

- Он слабый, - с искренностью в глазах врёт Павел, перехватывая трубочку и пробуя на вкус. – Компотик. Можешь попробовать.

- Отвечаешь за неё головой, - дожидается кивка и, подхватив Полину, пробивается на танцпол.

Паша смотрит на меня в ожидании моего первого глотка и в нетерпении подводит трубочку к губам, следя за тем, как я обхватываю её и втягиваю щёки. Его кадык приподнимается вверх, судорожно сглатывая в такт мне, а глаза заволакивает масляной пеленой в предвкушении продолжения вечера.

Напиток оказывается совсем не компотиком, обжигая горло и стекая по пищеводу горячей струйкой, замешиваясь в кровь и туманя уставший за учебную неделю мозг. Недосып перед зачётами даёт о себе знать, погружая в расслабленную эйфорию и делая ближе ещё на шаг к решению сдаться на волю победителя. В пьяной прострации не замечаю, как в моей руке сменяется пустой бокал на полный, а рука парня сползает с талии на бедро, поглаживая круговыми спиралями попку. При каждой белой вспышке черты лица Паши становятся острее, а похоть в глазах пробирает до костей.

- Потанцуем, Никусь.

Он не спрашивает, а скорее утверждает и тянет меня безвольной куклой в противоположный конец зала, скрываясь от взглядов Макса и друзей. В эту часть не доходят истерические вспышки, погружая нас в темноту, и только блеск радужки и руки на спине подтверждают, что он рядом. Плавные покачивания, диссонирующие с общим тактом, расслабляют ещё больше и толкают меня коснуться его губ. Кажется, я готова двигаться дальше, не думая о последствиях и возможных сожалениях завтра.

Паша чувствует мой настрой, углубляя поцелуй и притягивая к себе ближе, не оставляя ни миллиметра между нашими телами. Его руки жадно шарят по телу, сжимая ягодицы и вдавливая в своё возбуждение, стоящее колом в штанах.

- Подари мне себя, Ника, - шепчет, отрываясь от губ и вырисовывая языком узоры на шее.

Вяло киваю, расплывчато соображая - на что дала согласие, и чувствую резкий рывок, отрывающий от пола и насаживающий к себе на торс. Вынужденно обхватываю руками шею и сплетаю ноги за его спиной, стремясь уменьшить качку и удержать внутри лишний коктейль. Из духоты вырываемся на воздух, который ледяными иголками впивается в незащищённую спину.

- Потерпи, Ник. Машина рядом.

Пиликанье сигнализации, остывший салон, отрезвляющий холод сидения под попой, хлопок двери, и шум разгоняющегося движка. Я, как в тумане, непонимающе кручу головой и щурюсь, настраивая резкость. Машина съезжает с освещённой проезжей части, проникает в тёмный двор и, проехав несколько подъездов, упирается в глухой загон, служащий когда-то местом для контейнеров.

Громко щёлкает ручник, печка набирает обороты, какой-то медляк льётся из динамиков. Паша перелезает ко мне назад и впивается в губы, дёргая пальцами пуговицу на джинсах. Прислушиваюсь к себе, стараясь понять свои ощущения. Смелость от выпитого льёт через край, плавя жаром и смешиваясь со страхом, вымораживающим изнутри. Мне хорошо до кружащихся в темпе вальса самолётиков, и одновременно плохо до тошноты, усиливающейся с увеличением скорости головокружения.

Оголённую грудь обдаёт прохладой, сжимающиеся на ней пальцы выбрасывают меня туда, в июньское утро, где другие пальцы игрались с соском. Делаю глубокий вдох, сдерживая себя от желания отстраниться, и твержу про себя, словно мантру: «это лечение… это лечение от него». Паша больше не сдерживается, добравшись до вожделенного десерта, сминает грудь, рычит и проникает рукой в трусики, раздвигая складочки и стремительно продвигаясь к цели. И вот тут накрывает, что это перебор. Не готова я делать такой большой шаг, похожий больше на стометровку, пробегающую на время.

- Паш.. Паш.. Прости… Я не готова… У меня ещё никого не было…

Вцепляюсь в его руку и вызволяю её из трусов, одновременно отодвигаясь и упираясь спиной в дверь. Становится тошно, как будто я изменила Дамиру, и меня начинает пробивать дрожь. Затуманенный взгляд Павла тяжелеет, губы растягиваются в оскал. Тусклое освещение от приборной панели искажает черты лица, проявляя что-то звериное. Шумное дыхание, переходящее в хрип еле сдерживаемого мужского желания.

- Хорошо, Никусь. Не здесь и не сейчас. Просто помоги мне.

Паша расстёгивает ширинку, освобождает налившийся кровью член и кладёт мою руку на него. Он немного меньше, тоньше, светлее, чем тот, который был у меня в руке в то утро. Тактильное ощущение вырывает из «сейчас» и выбрасывает в «тогда», где Дамир оттягивает грудь, прокатывая соски между пальцами, а я поглаживаю его ствол, поражённая контрастом.

- Да, Никусь, хорошо… Сожми сильнее… Да… Возьми его в ротик…

Давление на затылке, пригибающее вниз, горячая головка, упирающаяся в губы, толчок, и я в своём сне, стою на коленях, Дамир лупит по щекам и жёстко трахает в рот. И это уже охрененный перебор. Тошнота подкатывает к горлу, и я не успеваю отстраниться, как меня начинает выворачивать, заливая член и Пашины штаны выпитым спиртным.

- Блядь! Вероник! Нахера так напиваться?!

Выражение Пашиного лица я не вижу, но оно в красках рисуется в голове. Мне настолько плохо, что выразить состояние можно только словом «пиздец», умноженным в десять раз. Парень суетится, обтирает себя салфетками, а мне на всё пофиг. Единственное желание - оказаться в кровати, завернуться в одеяло и никуда не выходить.

- Отвези меня домой, - хриплю, сглатывая горечь по саднящему горлу. – Мне очень плохо. Прости, Паш. Со спиртным был перебор.

Паша отвозит меня домой, провожает до квартиры, обнимает и нежно целует в висок.

- Отдохни, Никусь. В следующий раз всё получится.

Закрываю дверь, прохожу в спальню и падаю на кровать. Не будет следующего раза. Не готова я к таким шагам.

Два года спустя

Вероника

Почерневшие деревья тянутся к тяжёлому серому небу искривлёнными голыми ветками. Крупные хлопья снега закручиваются на ветру, опускаясь ниже и покрывая собой лакированную поверхность гробов. Их два, по одному на каждого родителя.

В это время, год назад мы готовились с ними к Новому году, наряжая пушистую ель и развешивая гирлянды по дому. Теперь они готовятся к погребению после зверского убийства в собственной спальне. В версию полиции об ограблении верится с трудом. Не тот посёлок, не тот масштаб. Макс не говорит, но я сама догадываюсь, что смерть родителей связана с бизнесом. Показательная казнь, с пытками и насилием. Я не видела, как выглядят мама и папа, брат запретил идти на опознание. Только закрытые крышки не оставляют сомнений, что умирали они долго и тяжело.

Много желающих пришло проститься или убедиться, что Дмитрия Неверова, одного из хозяев города, больше нет. Территория кладбища кишит от соболезнующих, охраны, репортёров, толпящихся за оцеплением, ограждающим три одинокие фигуры. Несмотря на большое количество родственников и друзей, окружающих чету Неверовых при жизни, здесь я вижу только посторонние лица. Приближённые притихли, залегли на дно, побоявшись привлечь к себе внимание, не решившись проводить в последний путь.

Я совсем не помню, как мы летели домой, как проходила подготовка к похоронам. Как только я услышала, что родителей больше нет, земля ушла из-под ног. На себя всё взяли Макс и Полина, стараясь не трогать меня, давая полностью погрузиться в горе.

Каждый ребёнок подсознательно готовится к тому, что родители когда-нибудь уйдут, но не так рано. Пятьдесят два. Замечательный возраст жить для себя. Дети выросли, упорхнули из дома, строят свои семьи, готовятся нарожать внуков. Пользуйся моментом, посвящай всё внимание себе, реализовывай неисполненные желания и мечты. И всё хорошо до тех пор, пока какая-то тварь не решает, что пятьдесят два – это уже слишком много.

Я не замечаю, как проходит панихида, не чувствую удушливый запах ладана и свечей, не слышу отпевание батюшки. Мои чувства заперты ужасом случившегося, осознанием разрушенной жизни, оставленной в том счастливом прошлом. Снег валит стеной, покрывает уродливую черноту развороченной земли, скрывает пеленой от посторонних, страждущих зрелищ.

Нескончаемый поток слёз выжигает дорожки на лице, боль с трудом помещается в груди, грозясь проломить рёбра и выплеснуться наружу, залив горечью всё вокруг. Мне не хватает сил держать её внутри, когда дорогие гробы опускают в прожорливую пасть черноты. Я ломаюсь, кричу, бьюсь в истерике. Плевать на камеры. Плевать на любопытный сброд. Плевать на всё.

Брат в последний момент удерживает от падения вниз, прижимает к себе, с силой вдавливая в содрогающееся от рыданий тело. Ему так же больно, как и мне. Он также уничтожен, как и я. Отец больше не похлопает его по плечу, говоря, как он гордится успехами сына. Мама больше не погладит его по щеке, смаргивая слезу и причитая, как она соскучилась. Наш дом больше не будет наполнен смехом, совместными ужинами и праздниками в кругу семьи.

С каждой лопатой земли, засыпающей прошлую жизнь, из меня уходят последние силы держаться на ногах. Повисаю на Максе, сползая в мерзкую серь, удушающую, склизкую, затягивающую глубже, без возможности выбраться самостоятельно.

Сильные руки выдёргивают из зяби, делясь теплом, обволакивая спокойствием. Мерные покачивания, уносящие из этого ада, дарящие защиту, спасающие крупинки оставшейся жизни.

- Спи, малышка. Завтра всё изменится, - шуршит в волосах такой знакомый и давно забытый голос.

Спины касаются прохладные простыни, одеяло окутывает уютным коконом, прогибается матрас, и крепкие объятия сжимаются вокруг, пряча от дерьмового мира, унося в сонную марь.

Просыпаюсь с тяжёлой головой и той же неутихающей болью в груди. Я знаю, когда-нибудь это пройдёт, будет щемить, но перестанет драть по-живому, и теперь главное - дожить до того дня, когда о родителях смогу вспоминать с улыбкой.

Скольжу по потолку взглядом и не могу понять, что в нём не так. Незнакомые светильники, занавески, мебель, комната. Интерьер явно мужской и вряд ли принадлежит Максу. Опускаю ноги на пол, утопая в густом ворсе ковра и, покачиваясь, продвигаюсь к двери, судорожно вспоминая вчерашний день. Всё настолько смешалось в голове, что пульсация от напряжения отбивает по вискам. Надавливаю ручку и с грохотом вываливаюсь в коридор, успевая в последний момент выставить руку и не удариться лицом.

- Тебе нельзя ещё вставать, глупая девчонка.

Снова этот голос из вчерашнего сна, срывающийся на хрип. Снова те же руки, поднимающие и несущие в кровать. Боюсь открыть глаза и понять, что это всего лишь сон. За два с половиной года не забыла, не смогла излечиться, не сумела сделать следующий шаг.

- Не смей подниматься с кровати, - приказ, не подлежащий ослушанию.

Решаюсь, распахиваю глаза и обмираю. Дамир. Совсем не изменился с того июньского утра. Только шрам, пересекающий левую щёку, делающий его ещё мужественней. Он давит меня своей чернотой, в глубине которой подсвечивает нежность. Она еле заметна, или я придумала её сама.

- Тебе нужно поесть, Вероника, - от нежности не остаётся следа, одна подавляющая чернота.

- Не хочу, - шепчу, тратя последние силы, и подтягиваю одеяло к подбородку, отгораживая себя от него.

- Придётся, - металл в голосе, царапающий по нервам. Он отворачивается и идёт к двери, оставляя меня в замешательстве. Дамир здесь, со мной. Этого не может быть.

- Где я? – бросаю вопрос в его спину.

- У меня, - останавливается, но при этом стоит спиной.

- Зачем? – неприятно сосёт в желудке от его ответа.

- Твой брат попросил помощи, взамен отдал тебя мне. Теперь ты будешь жить здесь, со мной.

Каждое слово, произнесённое жёстко, врезается в меня, как нож, вспарывая плоть и вытаскивая страхи, тщательно захороненные под толщей последних двух лет. Память снова подкидывает эпизоды далёкого дня и то, с какой жестокостью он обращался со своей девушкой.

- Ты лжёшь, - шиплю, с обидой прожигая его спину. – Макс не мог так со мной поступить.

- У него не было выбора. И у тебя его нет. Смирись. Ты уже потеряла родителей. От тебя зависит жизнь твоего брата.

Хлопок двери бьёт по ушам, вибрируя и оглушая. Остаюсь одна и перевариваю скупую информацию. Медленно, но начинает доходить смысл его слов. В один момент я потеряла родителей, стала разменной монетой, превратилась в безвольную собственность. Ещё вчера у меня был брат, поддерживающий во всём, а сегодня я осталась одна в логове жестокого зверя.

Бежать. Но куда? Как я смогу выжить, скрываясь без средств к существованию? Как я могу допустить проблемы для Макса?

Дамир

Семь лет, сука! Семь долбанных лет я схожу с ума по этой девчонке! Годами чувствовал себя педофилом, поправляя в штанах колом стоящий член от одного взгляда на худое, угловатое тело подростка. Тёмные волосы в вечном беспорядке, сбитые коленки и локти, выпирающие рёбра и мослы. Всё это отошло на второй план, стоило заглянуть в её глаза. Большие, цвета молочного шоколада с золотистыми лучиками, окружающими зрачки, и это чудо в обрамлении длиннющих ресниц.

Ей тринадцать, мне двадцать один. Она ребёнок, лазающий по деревьям, а я мужик, пришедший из армии и желающий трахать всё подряд. Поначалу испугался своей болезни. Разве может здоровый мужик дрочить, представляя плоскогрудого ребёнка? Запивал стояк бухлом, драл баб, вымещая злость и получая только физическое удовлетворение. Пропорционально моральному неудовлетворению росла ненависть к готовым на всё блядям.

Благодаря своей злости и ненависти я нахожусь именно там, где сейчас. Сначала возил шлюх по клиентам, потом выбивал долги, собирал дань и мотался на разборки. Авторитет рос, штат шестёрок увеличивался. Через два года имя Мир вызывало обратный эффект. Меня боялись, опускали глаза, старались не доводить до личного контакта. С такой известностью был потерян шанс общаться с Вероникой. К тому времени её формы округлились. Небольшая, но упругая грудка забавно оттопыривала футболку, на попке наросло мясо, делая заметнее разницу между бёдрами и талией. Мой утёнок превращался в лебедя, а меня лишили возможности быть рядом.

С этого дня начался мой рост наверх. Правая рука босса, одним движением казнящая и милующая. Более серьёзные дела, более элитные шлюхи, и ещё больше повёрнутости на Веронике. Она стала моим допингом, моим наркотиком, за которым я продолжал следить исподтишка. Лебёдушка расцветала, хорошела каждый день, оформляясь в сногсшибательную девушку. Только мой образ жизни исключал чистоту. Держался в стороне, отталкивая от себя развратными действиями и жестокостью. Знал. Всегда знал, что она запала на меня, поэтому с удвоенной силой огораживал от своей грязи.

Один раз не удержался, когда узнал, что она уезжает в Москву. Сделал всё, чтобы попасть в поход, организованный бывшим другом. Хотел в последний раз насмотреться, надышаться общим воздухом, погреться в её тепле. Посмотрел. Подышал. Не смог взять себя в руки, увидев обнажённой на краю реки. Высоко стоящая грудь с тёмными вершинками, съёжившимися от утренней прохлады, впалый живот с проступающим косыми мышцами, округлые бёдра и упругая попка, спрятанная в простые трусики, и огромные глаза на пол-лица, в которых отражался весь мир. Мой мир, который вот-вот должен был развалиться.

Прошло почти три года, а руки до сих пор помнят мягкость кожи, пружинистость груди, плотность горошинки, венчающей шоколадную ареолу. В ушах до сих пор перекатывает её тихий стон, а член никогда не чувствовал ничего лучше, чем её прохладная рука, несмело дрочащая по всей длине.

Испугал. Заставил в ужасе бежать. Понадеялся получить излечение в её отсутствии. Худшие два с половиной года. Сходил с ума от мысли, что мою малышку трахает какой-нибудь мудак. С трудом контролируемая злость, ненависть ко всему живому, оказались мощным двигателем к власти. Всё случилось само собой. Проституция, оружие, крышевание бизнеса, рейдерские захваты. С этим я мириться привык, а когда босс решил распространять наркоту в учебных заведениях и клубах, где развлекаются подростки… Пришлось вырезать всю верхушку и занять освободившееся место, взяв в теневое управление город. Руки по локоть в крови, безграничная власть и шрам на щеке, оставленный в ночь зачистки на память.

Болезнь утихала, оставляя тоску и щемящую боль в груди. Добрее к шлюхам не стал, продолжая драть их по - жёсткому, а злость к окружающим научился держать под контролем. Марат говорит, что я разожрался и размяк, но это он позволяет себе только наедине, и то, когда я расслаблен и доволен результатами работы.

В какой-то момент текучка в постели приелась, а тупость некоторых промежностей стала выбешивать не по-детски. Виктория попалась на глаза, когда осматривал новую партию рабочих девочек. Внешнее сходство с Вероникой спасло её от круговой поруки и последующей жизни в борделе. Так в моей постели появилось постоянство, обманчиво притупляющее тоску по Неверовой, раздвигающей ноги для московских мажоров. То, что раздвигает, был уверен. Двадцать лет, отсутствие родительского контроля, студенческая жизнь. Что ещё делать в этом возрасте?

Вика оказалась умной бабой. Истерики не устраивала, шубы и брюлики не выпрашивала, губы не дула. Пришёл, жёстко трахнул и свалил. Конечно, статус постоянной любовницы босса давал много бонусов. Дорогая квартира, брендовые шмотки, безлимитная карта. Благодарностью за роскошную жизнь было полное послушание, как в постели, так и в общении. Она покорно сносила жестокость, пропитавшую сексуальные отношения, научилась безмолвно сносить боль и получать от этого удовольствие.

За полгода я расслабился и упустил залётную шваль, решившую перекроить мусорный бизнес в обход меня. Результат моей близорукости оказался плачевным. Неверовых-старших пытали несколько часов в собственной спальне, заставив передать все права на бизнес, а Вероника осталась ни с чем и убитая горем. Я мог закрыть глаза на смерть Неверовых, но на слёзы моей девочки сделать этого не смог.

С этими уёбками сделали всё то же, что они творили с родителями Вероники. Лично присутствовал и наслаждался их визгами и мольбой пощадить. Они ответили за каждую слезу моей малышки.

А дальше удивил Макс, придя в офис с просьбой о помощи. У него на лице было написано, что он пойдёт на всё ради возврата имущественных прав и защиты семьи. Хотел отдать ему бумаги в знак бывшей дружбы и отпустить с миром, как он заговорил о Веронике. Она стала спусковым крючком, решившим мою судьбу.

- Она, ведь, так и не забыла тебя, - с болью в голосе произносит Макс. – Как бы я ни старался её отгородить от твоего дерьма, она продолжает тобой болеть. Негативная характеристика, дальнее расстояние, отсутствие контактов, ничего не помогло.

- У неё кто-нибудь был… есть? – слова срываются и даются тяжело от оглушающих ударов сердца.

- Нет, - он подаётся вперёд, опирается локтями о колени и зарывается руками в волосы. – Ника всё ещё дышит тобой.

- Ты получишь назад все активы и защиту для всех членов семьи, - пристально смотрю на него и жду самый главный вопрос.

- Цена? – не разочаровывает долгим тупизмом.

- Вероника. Я забираю её себе, - чеканю каждое слово, наблюдая за реакцией.

- Что значит, забираешь? – вижу его глаза, наполненные непониманием.

- В свой дом. В свою жизнь. Твоя сестра станет моей женщиной, потеряв право выбора и принятия решений, - поясняю, что значит «моё».

- Она же живой человек! Моя сестра! Ты сам носил её на руках, менял памперсы и покупал мороженое! – возмущается, вскочив с места.

- Условие я озвучил! - обрываю его истерику. – Твоё право принять, или уйти!

Макс сдаётся, пометавшись по кабинету несколько минут, порычав, выдав смачную матерную тираду. Его руки трясутся, пока он подписывает документы, а в моей груди разливается тепло, потерянное пять лет назад.

- Я отомстил за твоих родителей, - останавливаю его у двери. – Твари умирали долго и мучительно.

Максим кивает с благодарностью и уходит, а я продумываю дальнейшие действия по изъятию Вероники в своё пользование. За два дня нужно успеть всё подготовить. Избавиться от любовницы, оставив ей денежное вознаграждение. По-хорошему, её надо убрать из города, но этим займусь позже. Требуется ремонт в спальне, да и во всём доме. Что-то светлое, воздушное, девчачье. Вряд ли малышке понравится мой холостяцкий интерьер в мрачных расцветках.

Весь в розовых соплях мечтаю о близости с малышкой, вспоминая июньское утро, плеск реки, большущие глаза, в которых отражается мой мир.

Вероника

К тому времени, как потолок изучен вдоль и поперёк, возвращается Дамир, открыв дверь плечом и протиснувшись с подносом в руках. Сведённые брови, жёсткий взгляд, всё выдаёт его напряжение и нежелание продолжать разговор. Ставит ношу на тумбочку, берёт тарелку с супом и подносит ложку к губам, продолжая молчать и сверлить меня чернотой. Она угнетает, пугает, делает слабовольной, заставляя открыть рот. Еда кажется безвкусной, но я продолжаю послушно глотать, сдерживая тошноту.

Он сидит слишком близко, и от этого кружится голова. Нога соприкасается с моим бедром, и от ожога не спасает даже одеяло. Отодвигаюсь в сторону, и он, заметив, поджимает губы, но продолжает меня кормить.

- Что со мной будет? – решаюсь остановить пытку едой и прояснить своё будущее.

- Будешь жить здесь со мной, а я буду тебя трахать, - в его голосе лёд, запускающий цепочку кадров из мучащего меня совсем недавно сна.

Когда-то я мечтала услышать от него эти слова, но его безразличие и жестокость привели к тому, что теперь мне страшно от них. Да. Я продолжаю болеть им, но не желаю испытать уродливую близость с ним. Дамир перестал быть мужчиной моей мечты, когда превратился в неуравновешенное животное.

- А если я не хочу, чтобы ты меня тра…?

При нём я не могу выговорить это слово, и вряд ли когда-нибудь смогу. Под его сканерами большинство слов застревает в горле, делая из меня глупую рыбу с бесполезно шевелящимися губами.

- Не важно, чего хочешь ты, Вероника. В этом доме всё происходит по моему желанию.

Он злится, сжимает ложку до побеления костяшек, пригвоздив взглядом к изголовью, как бабочку, жалко трепыхающую крыльями. Ощущаю себя этой самой бабочкой, и каждое слово булавкой проходит сквозь тело, доставляя страх, перемешанный с болью.

- Будешь насиловать меня, Мир? – шепчу, не веря, что это происходит со мной на самом деле.

Это же на его плечах я каталась, как на лошадке, в пять лет. Это же от него я получила самую красивую куклу в семь. Это же он мазал зелёнкой мои разбитые коленки и заботливо дул на них в девять, когда я упала с велосипеда. Что случилось с тем нежным мужчиной? Кто украл моего Мира?

Дамир резко вскакивает и впечатывает тарелку в стену. Брызги, осколки, ошмётки еды разлетаются по светлому ковру и оставляют жирное пятно, стекающее уродливыми полосами вниз. Он пересекает комнату, открывает дверь, с хлопком возвращает её на место и поворачивается ко мне. Лицо перекошено от гнева, раздаётся хруст от сжатых кулаков. Не могу оторвать глаз, замерев, глядя, как мартышка на голодного удава.

- У тебя две недели смириться с реальностью, Вероника! Делать глупости не советую. Весь дом оснащён камерами.

Он снова открывает дверь и вылетает в коридор, а металлический щелчок замка в очередной раз подтверждает, что я здесь никто, просто валюта, обмененная на безопасность Макса. Поворачиваюсь на бок, поджимаю коленки к груди и зарываюсь лицом в одеяло. Вчера я оплакивала смерть родителей, а сегодня свою жизнь, в какой-то момент ставшую похожей на ад.

Не знаю, сколько пролежала, заливаясь слезами, но потребность организма заставляет встать и отправиться на поиски ванной комнаты. За первой дверью нахожу гардеробную, забитую мужской одеждой, за второй - то, что искала, облегчённо вздохнув, что не пришлось справлять нужду в цветочный горшок. Сменную одежду для себя не нахожу, поэтому наглею и беру махровый халат, принадлежащий, скорее всего, хозяину моей тюрьмы.

Тёплые струи воды болезненно касаются раздражённого от слёз лица, а гель для душа вызывает резкое жжение, заставляя зашипеть сквозь зубы. Удивительно, но боль немного отрезвляет, приводит в чувство и дарит небольшое облегчение в груди, забирая на себя часть распирающего давления. В поисках большего эффекта начинаю растирать мочалкой тело, стараясь посильнее нажимать, вызывая раздражение.

Наверное, в душе провожу слишком много времени, потому что дверь с треском вылетает, ударяясь о стену и сбивая на пол ряд керамической плитки. В проёме стоит Дамир, и обеспокоенный взгляд прощупывает повреждения, нанесённые кожному покрову.

- Ты, блядь, совсем рехнулась?! Решила содрать с себя кожу?!

Его голос обрушивается на стены, отскакивая эхом в потолок и затаптывая слабые ростки моего спокойствия. В ужасе застываю, продолжая вдавливать в себя мочалку, загоняя, кажется, уже под кожу. Мне безумно страшно, хочется зажмуриться, сжаться, испариться, но я, не отрываясь, смотрю в его глаза, купаясь в беспокойстве, в таком же как десять лет назад.

Дамир срывает с крючка халат, заворачивает меня вместе с приросшей мочалкой и подхватывает на руки, неся спешно на кровать. Мимолётно замечаю, что последствия его бешенства убраны, что лишний раз доказывает его слова о камерах по всему дому, отслеживающих мои передвижения по комнате. Остаётся надеяться, что туалет в их извращённые просмотры не вошёл, и хотя бы там я могу побыть в одиночестве.

Сопротивляюсь попытке Дамира стянуть с меня халат, но заведомо проигрываю его силе. Лежать перед ним голой стыдно и неловко. Он первый мужчина, увидевший меня без одежды, и если в ванной я замерла в шоке, давая возможность пялиться на меня, то сейчас пытаюсь прикрыться, судорожно дёргая руками и делая неловкие попытки спрятать стратегические места.

- Не смей закрываться, - рычит Дамир, одёргивая мои руки и припечатывая их к матрасу.

Чувство самосохранения заставляет послушаться, и я закрываю глаза, как в детстве, убеждая себя, что если не вижу я, то не видят меня. Некоторое время ничего не происходит, но обжигающий колючий жар подсказывает, что мужчина сканирует моё тело. Иголки проходят по груди, задевая вершинки, спускаются к животу и задерживаются в зоне бикини, нещадно царапая огнём. Моё напряжение накаляется, грозясь взорвать всё на сотню метров вокруг, оставив после себя глубокую воронку.

Матрас прогибается, и я дёргаюсь от прохладного касания его рук. Он смазывает меня какой-то мазью, и его касания наполнены ванильной нежностью, совсем не похожей на него. Путь от щиколоток до шеи проходит неторопливо, кажется, нескончаемо, покрывая каждый миллиметр кожи, зарождая тянущее томление внизу живота. Сжимаюсь ещё больше, боясь своей реакции на его заботу.

«Он зверь. Жестокое животное, издевающееся над женщинами» - твержу про себя, как мантру. Мне не нужно от него таких порывов. Они путают меня, вводят в замешательство, заставляют нервничать и терять себя окончательно.

Закончив обмазывать перед, рывком приподнимает и переворачивает на живот, жадно набрасываясь на необработанные части. Больше всего достаётся попе, как будто она пострадала сильнее. Довольное урчание, широкие мазки, позволяющие себе случайно проскальзывать к естеству. Дамир не на шутку расходится, сжимая ягодицы, массируя их, и всё чаще попадая пальцами к складочкам. Как бы я ни сжималась, как бы ни стискивала зубы, но при очередном скольжении по чувствительному месту вырывается предательский стон.

Последние путы, удерживающие Дамира в узде, лопаются с оглушающим треском. Ещё один поворот, и я лежу на спине, а руки мужчины раздвигают мне ноги, сгибая в коленях и придавливая к матрасу. Испугаться не успеваю, как и возмутиться. Горячее дыхание касается открытой плоти, и язык уверенно скользит по складочкам, задевая пульсирующий клитор. Господи! Такое я испытываю впервые! С каждым мазком он ломает моё сопротивление, с каждой ответной судорогой моё тело предаёт меня. Он продолжает терзать меня, посасывая наэлектризованную горошину, выписывая вокруг узоры, спускаясь ниже и проскальзывая вглубь. Моё сумасшествие на грани взрыва, а тёплые волны одна за другой накрывают в оргазме. Кусаю кулак, сдерживая крик, и ненавижу себя за слабость и желание получить порцию удовольствия ещё.

Как только дрожь отпускает, Дамир подтягивается наверх, укладывает к себе на грудь и успокаивающе гладит по спине.

- Спи, Вероник.

Шёпот и скользящие движения расслабляют окончательно, а перебор с эмоциями оставляют без сил. Закрываю глаза и проваливаюсь в сон. «Бороться за выживание буду завтра» - последняя мысль вылетает без следа, не задерживаясь на краю сознания.

Вероника

Просыпаюсь в душном коконе, завёрнутая, как ребёнок, в одеяло. Потягиваюсь, испытывая лёгкую, приятную ломоту в теле и удовлетворённо обнаруживаю, что в постели нахожусь одна. Одна… Воспоминания вечера обрушиваются ледяным потоком, словно меня бросили под струи горного водопада. Я барахтаюсь, пытаюсь глотнуть воздух и захлёбываюсь водой.

Заглядываю под одеяло и в панике ощупываю себя, не решаясь проверить последствия ночи между ног. Мало ли что со мной сделал Дамир? Наркотик в еду, и сознание полностью затуманено, делая из человека безвольную куклу. Напрягаю внутренние мышцы и облегчённо выдыхаю. Ничего не беспокоит, дискомфорта нет, значит, девственная плева не повреждена.

За эти два года я так и не подпустила к себе ни одного мужчину. После неудачного свидания с Пашей и его продолжения в машине, парень пытался меня вернуть, не обращая внимания на просьбы оставить мою персону в покое. Он оставил, благодаря вмешательству Макса и паре сломанных рёбер. Слухи в институте разносятся быстро. Уже на следующий день нас с Полькой обходили стороной, боясь схлестнуться с неуравновешенным Максом. Показательным мордобоем брат убедил всех, что за безопасность своих девочек порвёт любого.

Что же сейчас с тобой случилось, братик? Почему ты так легко отдал меня в пользование человеку, от которого требовал держаться подальше? Надеюсь, у тебя веские причины так со мной поступить?

Ищу глазами, что бы накинуть на себя, но в поле зрения ничего не попадает. Ходить под камерами голышом не собираюсь, заматываюсь в одеяло и, как пингвин, переваливаюсь до ванной. Моя одежда исчезла, как и позаимствованный халат. Приходится воспользоваться гардеробной, где по-прежнему только мужской ассортимент.

Хреновый мне попался хозяин – деньги есть, а собачка не имеет собственного ошейника.

- Мне нужна одежда!

Кричу в потолок, пытаясь разглядеть расположение камер. То, что они здесь есть, не сомневаюсь. То, что за мной следят, уверена. Достаточно скрыться в ванной, как в комнату проходит прислуга, убирает комнату и оставляет еду.

На мой крик реакции нет. Никто не бежит по коридору с чемоданом платьев на перевес, никто не врывается в комнату с желанием пополнить гардероб. Снимаю с вешалки очередной халат, такой же, как и первый, но только пахнущий свежестью и порошком.

В ванной комнате ничего не изменилось со вчерашнего дня. Ряд сбитых плиток, валяющихся на полу, два полотенца, висящих на крючках, мочалка, лежащая на своём месте. Единственная обновка, появившаяся здесь с утра – вторая зубная щётка в упаковке.

Встаю под тёплые струи и гоню воспоминания о касаниях его рук. Калейдоскоп видений накрывает с головой, выдёргивая из реальности. Теперь я на коленях, он меня бьёт, а в глазах безграничная нежность. Это какое-то садомазо, где он с заботой отвешивает оплеухи, а я благодарно смотрю на него. И вот тут становится по-настоящему страшно, потому что, кажется, я теку. Моё тело снова даёт сбой, прогибаясь под его властью, а низ живота стягивает в тугой узел. Возбуждение вбрасывает обратно под душ, и я часто и рвано дышу.

Вылетаю из ванной пулей, слышу щелчок закрывающегося замка. Как и ожидала, на тумбочке стоит поднос с завтраком. Каша, творог, булочки и свежие ягоды. На втором подносе кофе, чай и апельсиновый сок. Попытки выяснить пристрастия в еде таким способом бесят. Можно спросить, что я предпочитаю. Есть рот, язык и выученные с детства слова. Снова бросает в жар при воспоминании о том, что делал Дамир ртом и языком. Сжимаю ноги, борясь с влажным дискомфортом, и со злостью откусываю булку.

- Бутерброды я люблю! – кричу в потолок. – С колбасой и сыром!

А в ответ тишина…

Полдня ко мне никто не заходит. Заняться нечем, поэтому сижу на подоконнике и считаю падающие снежинки. Через две недели Новый год, и первый раз в жизни я встречу его без семьи. Мамин смех от запотевших папиных очков в момент вытаскивания утки из духовки. Больше никогда не услышу её голоса, папиного ворчания на радикулит, когда он подхватывает маму на руки. Они всегда любили друг друга. Всю жизнь. Ещё со школы, с третьего класса, как только он взял её за руку и повёл провожать домой.

Дверной замок отрывает от воспоминаний, и я жду, что войдёт Дамир. Разочарованно наблюдаю за здоровым детиной, похожим на встроенный шкаф. Он входит, пропускает в комнату пожилую женщину с подносом и закрывает собой проём.

- Позовите Дамира. Мне нужно с ним поговорить, - стараюсь говорить твёрдым голосом, не терпящим возражений, но шкаф остаётся невозмутим.

- Мне нужна одежда и свежий воздух! Я не могу всё время сидеть в замкнутом пространстве! – срываюсь на крик, пытаясь достучаться до крокодильих мозгов.

- Дамир Авазович уехал на неделю. Распоряжений по поводу вас не давал. Только еда и охрана.

Женщина молча ставит поднос и, опустив глаза, выходит, подгоняемая недовольным охранником. Щелчок закрываемого замка режет по барабанным перепонкам, словно решётка в тюремной камере.

Нежность? Возбуждение? Больная зависимость? Сейчас меня раздирает только злость! Наматываю круги по комнате, сбрасывая подушки и шипя в потолок. Как он мог? Сначала приласкать, возвысить до небес, напомнить Мира из детства, а затем указать на моё место?

Устав от беготни и выплевав всю злость на стены, понимаю, что нужно поесть. Война войной, а без сил не повоюешь. Он хочет послушную зверушку? Будет ему виляющая хвостиком собачка. Но стоит Дамиру расслабиться, стоит немного спустить поводок… Даже у маленькой собачки очень острые зубы.

Вся неделя проходит под лозунгом «День сурка». Меняется только поднос с едой, и каждую ночь исчезает халат, который приходится носить целый день. Разбитые плитки убрали, но серая дыра каждый раз напоминает о первом дне. Я много медитирую, погружаюсь в воспоминания о прошлом, живу ими, успокаиваясь и уравновешивая свою боль. Тоска гложет по родителям, по Полине, по брату и по Миру. Смешно. Чем больше нахожусь в одиночестве, тем чаще думаю о нём.

Кажется, в еду мне что-то подсыпают, или это защитная блокировка тела, но большую часть времени я сплю. Пустая серость без сновидений утягивает, как трясина, после каждого приёма пищи, и снова начинается пустой день. От светлых стен уже тошнит, и я подолгу провожу в ванной, сидя на крышке унитаза и пялясь в тёмно-серое пятно. Здесь я чувствую себя свободной и могу расправить мысли, не боясь, что их уловит камерный глазок.

С трудом подсчитываю, что сегодня шестой день, и провожу медленно текущее время в ожидании. Сегодня или завтра должен вернуться Дамир, и очень надеюсь, что мне смягчат заключение. От желания выйти на улицу, потрогать рукой рыхлый снег маниакально чешутся ступни. Никогда не думала, что буду так скучать по морозному воздуху. Попытки открыть окно не увенчались успехом. Отсутствие ручек и крепкие замки, как раз под стать моей камере.

Как бы я не боролась со сном, трясина оказывается сильнее. Что-то меняется в привычной серости, я как будто поднимаюсь и парю. Горячее дыхание, знакомый запах, делаю глубокий вдох и жмусь, кутаюсь в тепло, втираюсь в защитную твердь. Мягкие облака под спиной и не отпускающий кокон рук. Мне хорошо, как в далёком детстве, когда Максимкин друг успокаивал меня, посадив на колени.