Взаперти с врагом. Любовь на выживание

Тревога включилась и отрубилась третий раз за ночь. Панель связи мигала красным, и каждая следующая пауза между вспышками тянулась чуть дольше предыдущей. Мы летели рядом с маршрутами, где часто видели мятежников, и отсутствие сигнала здесь всегда означало, что нужно держаться настороже. От напряжения у меня сводило плечи. Я перевела взгляд на дронку. Развлекать ее было проще, чем сидеть и ждать следующего сигнала, поэтому я решила хотя бы занять руки.

Дронка снова упрямилась.

Я только потянулась к ней — больше для того, чтобы подтянуть поближе и отвлечься самой, — а она выгнула корпус, вывернулась из моего захвата и, шлепнувшись лапами о металлический пол, ускакала под койку. Я не видела логики в ее поведении — только старый алгоритм «избегать удержания», который, похоже, никто не перенастраивал с момента сборки. Я наклонилась и заглянула под кровать.

Дронка прижалась к ребрам каркаса, уставившись на меня двумя глазами: левым — обычным, кошачим — и правым — кибернетическим светящимся.

И именно правый сейчас мигал жёлтым — настороженным.

Она сидела неподвижно, будто заново оценивала угрозу.

— Ты могла хотя бы не убегать, — сказала я.

Ответом был короткий писк.

У DRN-31 словесных модулей не стояло, но базовые сигналы передавать она умела. Этот означал: «не подходи».

Я опустилась на пол и прислонилась спиной к тумбе. Каюта была слишком тесной: у одной стены — койка, у другой — узкий пенал для вещей, над головой — световая панель с тусклой рамкой. У двери висел аварийный шкафчик, на котором уже лежала пыль. Четвертая палуба всегда обслуживалась последней. Сюда отправляли тех, кому не нашли места выше. Но меня — по личному приказу отца. Он решил, что мне «нужно переждать перелет в спокойной зоне». Здесь действительно было тихо, но не в том смысле, который приносит спокойствие. Скорее, тишина из-за отсутствия связи, шагов в коридоре и скрипа заедающих панелей.

— Ладно, — сказала я. — Начнем заново. Меня зовут Элин. Я не инженер и не технарь, но людей боюсь меньше, чем тебя. И вреда тебе не причиню.

Дронка выдвинула вперед одну лапку — обычную кошачью, но с тонким металлическим сегментом на «пальцах», скрытым в шерсти.

Она всегда так делала, проверяя расстояние между нами.

— Мы обе здесь не по своей воле, — добавила я. — Я — потому что папа решил убрать меня подальше от дел. А ты — потому что тебя списали с какой-то станции как устаревший сервисный дрон. Возможно, тебя вообще забыли на корабле. И теперь мы делим эту каюту. Ну, не так уж страшно?

Дронка приблизилась всего на пару сантиметров, но для нее это был серьезный шаг. Я протянула руку ладонью вверх, не пытаясь хватать, и она сместилась на минимальное расстояние, оставляя себе путь к отходу. Ее киберглаз коротко мигнул, фиксируя мои движения.

— Слушай, — сказала я. — Пока мы вдвоем, ты моя единственная собеседница. Хоть и пищишь. Я не прошу от тебя многого, просто не убегай каждый раз, когда я к тебе тянусь.

Она ответила коротким «пип» — нейтральным сигналом, который она использовала, когда звук нужно было просто обозначить.

По кораблю прошла длинная волна вибрации от стабилизатора — обычная корректировка курса для края мертвой зоны. Но дронка подняла голову, будто ловила направление шума. Ее корпус застыл, лапы она поставила шире, и я уже знала этот набор движений: любое изменение вибрации она записывала как потенциальную проблему.

— Это не авария, — сказала я. — Корабль просто держит курс. Здесь навигация иногда плывет.

Она все равно выдала тревожный писк. У нее был интеллект класса «робокот», и фильтровать риски она не умела.

Я вытянула ноги, стянула ботинки и убрала их под койку. По спине тянуло от недосыпа: за сутки я спала не больше трех часов, и каждый раз, когда начинала проваливаться в забытье, вибрация корпуса или очередной обрыв сигнала будили меня быстрее будильника.

— Если бы ты знала, насколько мне не хотелось лететь именно этим рейсом, — сказала я. — Но выбора не было. Так что нам придется сидеть здесь и ждать, когда эта система решит заработать нормально. Если решит.

Дронка осторожно выехала вперед. Она держала корпус низко, двигала лапами аккуратно, как животное, проверяющее поверхность, а ее киберглаз неотрывно смотрел прямо на меня.

— Вот, — сказала я. — Уже лучше. Настоящее сближение.

Она коснулась моего пальца лапкой — ее стандартный жест регистрации контакта, короткое касание металлом по коже.

— Принято.

Я чуть подвинулась, просто подставляя ладонь, чтобы она подошла еще, но в этот момент корабль повело. Не сильно, но достаточно, чтобы дверца шкафа дрогнула, а лампа над головой мигнула.

Дронка отреагировала мгновенно: ее глаз вспыхнул ярким желтым, лапы она расставила шире, корпусом подалась вперед, будто готовилась удерживать равновесие.

— Не начинай, — сказала я.

Но она уже развернулась к двери и выдала тревожный писк — длинный, резкий, тот, который протокол обозначал как «нестабильность».

— Мы ведь даже не…

Первый удар пришел внезапно.

Комнату дернуло так резко, будто корпус корабля схватили за край и повернули на несколько десятков градусов. В ту же секунду свет погас, потом дергано включился, но сразу заморгал, словно лампа пыталась удержаться в режиме, которому больше не соответствовало поступающее питание. У шкафа дверца сорвалась с магнитного стопора, распахнулась и ударилась о стену. В воздухе повис противный звук, как после удара железякой по пустой трубе. Я едва успела ухватиться за край койки, чтобы не улететь в сторону.

— Ты серьезно? — сказала я дронке, хотя ей и не нужно было ничего объяснять.

Она уже перешла в тревожный режим: ее кибернетический глаз вспыхнул ровным красным, шерсть вдоль спины поднялась, и весь корпус напрягся так, будто она собиралась прыгать. Следующим движением она рванула к аварийному шкафчику в углу каюты — тому самому, где хранились маска, фильтр и минимальный аварийный комплект: ремни фиксации и запасной фильтр. Дронка не понимала контекста и не делала различий между «возможно опасно» и «немедленно спасай», она просто исполняла старый протокол, который включался каждый раз при резком изменении нагрузки или отклонении угла наклона корабля.

— Подожди ты хотя бы секунду, я еще стою, — попыталась протестовать я, удерживая баланс. На всякий случай опустилась на пол на колени — вдруг дернет снова. Натянула ботинки, на случай, если придется бежать. — Твоя «реанимацию нам» точно не нужна.

Но она меня не слушала.

Подцепила маску зубами, дернула так, будто пыталась вырвать ее вместе с креплением, поволокла по полу ко мне и затем буквально вдавила мне в руки, упершись пушистым боком и головой мне в колено, словно пыталась затолкать меня вместе с маской под кровать.

— Все, поняла, — сказала я, перехватывая ее. — Хватит бодаться.

Но меня перебил второй удар по кораблю.

Гравитация исчезла полностью, как будто ее выключили одним щелчком.

Не ослабла, не уменьшилась — просто пропала.

Пол ушел из-под ног, мое тело взмыло вверх.

Корабль снова тряхнуло, на этот раз сильнее. Меня сорвало с места, маска выскользнула из пальцев. Шкаф, который ещё секунду назад стоял у стены, оторвался от креплений и, пролетев по диагонали через каюту, врезался в торец койки и в стену за ней. Меня при этом швырнуло в сторону, я ударилась плечом о край койки, ноги поднялись выше головы, волосы закрыли глаза, оставив меня слепой среди скрежета, визга и гула.  Но на испуг не осталось времени — гравитация вернулась так же резко, как исчезла, и меня бросило вниз.

Я рухнула почти плашмя, ударилась коленями и локтями, а из груди вышибло воздух, так что я несколько секунд не могла вдохнуть. Почти одновременно врезался в стену шкаф — звук был тяжелым, гулким, чужим, и в нем было что-то неправильное, будто не мебель падала, а ломалось нечто жизненно важное. В тот момент я впервые подумала о корабле.

Откуда-то сверху послышался визг — тонкий, металлический, как при утечке воздуха или срыве крепления вентиляционной панели. Дверь в каюту дрогнула, совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы у меня по позвоночнику прошел холод, потому что дверь такого типа вообще не должна реагировать на вибрацию.

— Что за… — пробормотала я, поворачиваясь, хотя тело еще не до конца слушалось.

Дронка снова оказалась у маски. Она подхватила ее лапами, прижала к полу и подтолкнула мне под подбородок, упираясь своей упрямой пушистой тушкой, будто требовала надеть ее быстрее.

— Ладно! Дай сюда, я сама! — Я перехватила маску, натянула ее, закрепила ремни и сделала первый вдох через клапан. Воздух был прохладный и чистый — фильтр работал.

Но дронка не собиралась ждать.

Протокол требовалось выполнить полностью: она начала толкать меня головой и плечом вниз, к полу, под койку — туда, куда по инструкции нужно было перемещаться при внутренних толчках и переходе в режим защиты. Я уперлась руками в пол, пытаясь сдержать ее натиск, но она продолжала давить так настойчиво, будто была в несколько раз тяжелее.

— Я сама! Сама, слышишь? — сказала я, но ее это не остановило.

Она не прекратила, пока я не заползла под койку. Там было тесно: стенки ниши давили на плечи, воздух двигался хуже, чем снаружи, металлическая основа койки упиралась в затылок, но именно здесь считалось безопаснее всего при резком ударе.

Дронка втиснулась рядом, прижавшись ко мне теплым боком. Киберглаз все еще мигал от переизбытка сигналов. Она поднырнула мне под руку и замерла там, словно считывала каждое микроколебание корпуса.

— Замечательно, — выдохнула я и попыталась улечься так, чтобы не биться о перекладину каркаса.

Показалось, что все затихло, и я подняла голову всего на пару сантиметров, но мир тут же дернулся, и я больно ударилась затылком. Маска сдвинулась, ремень впился в кожу под ухом, дронка пискнула особенно резко, будто испугалась за меня.

Перед глазами вспыхнули белые точки, звуки оборвались, и мир будто свернулся сам в себя. Накрыла темнота.

---------------

Дорогие читатели, 
я рада видеть вас на страницах этой истории 💚

Поддержите нас с ребятами сердечком ❤️ и устраивайтесь поудобнее.  

Обнимаю 💚

Когда зрение наконец вернулось, первое, что я увидела, была серая пластина всего в нескольких сантиметрах от носа — днище койки. Маска давила на скулы так сильно, что, казалось, приросла к коже; ремни врезались в затылок, а воздух тянулся через фильтр короткими сухими рывками, будто система не успевала подстроиться под мой вдох.

Я моргнула несколько раз, пытаясь собрать ощущения тела воедино, и осторожно пошевелила пальцами. Левая ладонь тут же вспыхнула болью, будто я сорвала с нее кожу. Голова гудела, волна тупой ноющей боли в затылке  отдавалась в шею. Когда я повернула голову в сторону, увидела дронку: втиснувшись между мной и ножкой койки, она сидела почти неподвижно, а ее кибернетический глаз мигал оранжевым. Каждая вспышка отражалась в металлическом полу и подсвечивала мелкие царапины на его поверхности.

— Я жива, — сказала я в маску и стянула ее. Плевать, насколько это было опасно, сейчас, пожалуй, в ней задохнусь быстрее. — Так что не радуйся раньше времени.

Дронка коротко пискнула.

Я ухватилась за каркас койки и медленно потянула себя наружу. Металл был холодный, под пальцами чувствовалась неровность — трещина или вмятина, которой раньше точно не было. 

Когда я выбралась из-под койки, каюта показалась чужой.

Шкаф лежал на боку, одну из петель дверцы выдрало, и та, перекосившись, утыкалась углом в стену. Аварийный ящик был искорежен, продавлен до задней стенки — видимо, по нему попал совершающий кульбиты шкаф. По полу были разбросаны обломки пластика и какая-то мелкая пыль — видимо, раскрошенная облицовка. Красный аварийный свет мигал с перебоями, а основное освещение даже не пыталось включиться.

Я поднялась, держась за край койки, и сделала глубокий вдох. Воздух все равно казался тяжелее, чем до удара, и по ощущениям стал холоднее, словно температура в каюте медленно падала.

— Так, — сказала я вслух, чтобы слышать собственный голос. — Смотрим, что с нами сделали.

Локальная консоль на стене у входа горела тускло-красным. На экране оставались всего две строки: сообщение об ошибке системы и крупное «NO SIGNAL» под ней. Я нажала кнопку перезапуска, но экран только мигнул и вернулся к тому же состоянию.

— Понятно, — сказала я. — Это мы уже проходили. Связи снова нет.

Дронка перебежала к двери и, встав на задние лапы, прижала нос и киберглаз к свежеобразовавшейся щели между створками, будто хотела рассмотреть, что происходит снаружи. Она не пыталась бросаться вперед, не билась об металл — просто ждала, пока я приму решение.

— Только не толкайся, — попросила я. — Веселья и так достаточно.

Я нажала на ручку. Дверь не сдвинулась ни на миллиметр. Корпус корабля повело, и ее зажало в проеме. Пришлось упереться обеими руками и корпусом и толкать в сторону до тех пор, пока погнутая направляющая не заскрежетала и дверь не поехала в сторону. Звук был неприятным, будто прошелся прямо по зубам.

Холодный воздух ударил в лицо. Коридор выглядел темнее, чем сама каюта: аварийные ленты под потолком мерцали рывками, будто их питание шло через поврежденный узел. На полу лежали фрагменты панелей и мелкая пыль, темнели полосы, словно металл чем-то обожгло.

— Держись рядом, — сказала я дронке. — И не лезь вперед.

Она выскочила в коридор, остановилась возле моей ноги, опустив корпус и прижав хвост, словно готовилась к новому толчку, и направила взгляд вперед. Ее тело вздрагивало при каждом отдаленном ударе, который проходил через металл переборок.

Я шагнула наружу. Нога поехала по пластиковой крошке, и мне пришлось вцепиться в косяк, чтобы удержаться. Корабль продолжал издавать низкий протяжный звук, который я никогда раньше на Anvil-CS не слышала. Он шел снизу, через палубы, как будто что-то тянуло корпус в сторону, а старые механизмы не справлялись с противодействием этому.

Но первым, что бросилось в глаза, были не разрушения.

Тело.

Охранник лежал у стены метрах в трех от двери. На нем был серый комбинезон с черной полосой и маркировкой службы безопасности. Маска на лице съехала к подбородку, ремень сорван, голова откинулась назад, а шея вывернута так, будто удар швырнул его о стену. Затылок был пробит. Выше на металле виднелось темное пятно.

Упершись ладонью в колено, я опустилась рядом. Пульс проверять не было смысла. После такого удара, таких травм человек не встает.

— Извини, — сказала я. — Мы не были знакомы. Но ты точно собирался довезти нас живыми.

Дронка подошла к нему. Опустила голову к его груди, подождала несколько секунд и отступила. Видимо, определила, что сердцебиение и дыхание отсутствуют. Ее глаз мигнул красным и вернул оранжевый цвет.

Я поднялась и посмотрела дальше по коридору.

Переборка впереди опустилась не полностью: верхнюю часть перекосило, нижний край уперся в погнутый лист облицовки и застрял. Лист металла дергался, будто механизм безуспешно пытался дожать его.

Я подошла ближе и почувствовала, как тянет холодом.

Из-под переборки выходила узкая, но устойчивая струя воздуха.

Я присела и заглянула. Там был такой же коридор, только темнее, и на полу лежали обломки чего-то крупного. В глубине виднелась неровная тень, но разобрать ее форму было невозможно. Шипение какой-то утечки перекрывало любые другие звуки.

— Туда мы не полезем, — сказала я. — Боюсь, не вылезу живой.

Я выпрямилась и повернулась в другую сторону. Там стояла вторая переборка — уже полностью опущенная, красный индикатор над ней горел ровно. Это означало одно: за дверью разгерметизация или пробой, и система сделала то, что должна была: отрезала часть палубы.

Получалось, что мой сектор превратился в тупик.

С одной стороны — утечка и неполностью закрытая переборка.

С другой — полная блокировка.

— Прекрасно, — сказала я. — Точно так папа и обещал. Самая безопасная палуба на корабле.

Дронка, разумеется, не реагировала на сарказм. Она нашла на стене единственную панель, которая еще мигала, приложила морду и киберглаз к той, будто слушая вибрацию внутри, и замерла.

Я подошла:

— Что там?

На маленьком экране панели появилась примитивная схема: три горизонтальные полосы — уровни корабля; на нижней — прямоугольник, подсвеченный зеленым. Между полосами — стрелка вниз и немного вперед.

— Еще раз, — сказала я.

Она повторила сканирование: взгляд, пауза, схема. Верхний уровень пустой или красный, средний — наш — без сигнала. Нижний — один сектор зеленый.

Я откинулась плечом на стену и закрыла глаза на секунду, складывая в голове схему корабля.

Anvil-CS относился к старым крейсерам: почти девятьсот метров длины, семь палуб. Сверху — офицеры, навигация, командование. Ниже — служебные уровни с оборудованием и жилыми блоками для персонала и секции для временного размещения сопровождающих вроде меня. Под ними — технические модули, грузовые отсеки и склады. А еще тюремный комплекс: две палубы камер, посты, коридоры для конвоев. И под всем этим — реакторный отсек.

Мы были на четвертой. На тонком слое между нормальной зоной и тюрьмой. Сейчас горизонтальные пути на этом слое оказались разорваны.

Прямой путь к аварийным лестницам был заблокирован.

Подняться наверх невозможно.

Ждать — бессмысленно.

Оставался один обходной маршрут: вниз, через тюремные палубы к другому подъему, а там попытаться найти кого-то из командования или… кого-то живого.

— Значит, ниже корабль еще держится, — сказала я, глядя на зеленый сектор. — Как минимум часть блока.

Дронка подняла голову и пискнула, подтверждала.

Я глянула на тело охранника, на перекошенную переборку, на заблокированную дверь, на паникующую систему аварийной вентиляции.

— Значит так, — сказала я. — Если хочу выбраться в нос, добраться до медотсека и нормальной связи, то сначала придется пройти через тюремный уровень. Выбора нет. Здесь должны быть лестницы. В этой части есть хоть одна или нам ни в чем не повезло?

Дронка повернулась вправо и дернулась вперед, готовая указывать дорогу.

— Не спеши, — остановила я ее. — Сначала проверю, что осталось рядом. Нам бы не помешала помощь.

Я прошла вдоль коридора, проверила двери соседних кают. Замки не поддавались. У одной панель была вдавлена внутрь, словно ее ударили чем-то тяжелым; оттуда не доносилось ни звука. У другой замок мигал красным — внутри, вероятно, было то же самое, но попасть туда я все равно не смогу.

— Ладно, — сказала я, возвращаясь. — Здесь помощников нет.

Корабль снова простонал откуда-то снизу — звук шел со стороны пятой и шестой палуб. Там была тюрьма, охрана, заключенные… и тот единственный сектор в зеленой зоне, который еще считался целым.

Я почувствовала, как под воротом вспотела шея.

— Значит, вниз, — сказала я. — Другого пути у нас нет.

Я двинулась за дронкой, и она привела меня к перекошенной стеновой панели — к тому месту, где обшивку после удара попортило сильнее всего. Нижний край отошел от креплений, образовав щель, достаточно широкую, чтобы появился шанс снять без инструментов или чипов.

Дронка ткнулась носом в край панели, коротко пискнула и отошла на полшага, освобождая мне доступ.

Я потянула за отогнутый металл, и панель поддалась почти сразу. За ней открылась узкая техническая шахта: вертикальный сервисный спуск, скрытый под облицовкой. Лестница была закреплена сбоку, но для дронки она была бесполезна — расстояние между ступенями слишком большое.

— Ну хоть что-то, — сказала я и поставила ногу на первую ступень.

Начала спуск, держась за поручень. Шахта была узкая. Дронка задержалась наверху всего на секунду, а затем переправилась по-своему: легко скользнула по стене, цепляясь когтями, и остановилась на нижней площадке раньше меня. Там она развернулась, встряхнула хвост и посмотрела вверх, как будто спрашивала, что меня так задерживает.

Шахта была короткой — меньше минуты пути.

Мы оказались в небольшом коридоре, не похожем на том, который мы покинули. Под потолком мигал тусклый красный свет. Панель мониторинга висела на стене под углом. Я коснулась сенсора. Экран был треснут, но работал, и результат проверки меня внезапно обнадежил: переборки слева и справа были заблокированы, но дальше, чем наверху. По этому этажу можно было пройти к нормальному лестничному узлу.

Коридор был не просто поврежден — его вывернуло изнутри. Вдоль стен лежали крупные отлетевшие плиты теплоизоляции, по краям обожженные настолько, что материал крошился под собственным весом. В одном месте слой сорвало полностью, до голого металла, и тот потемнел пятнами от перегрева. В воздухе висел запах гари, расплавленной синтетики и чего-то едкого, от чего резало нос.

Дронка бежала рядом, держась чуть позади, и все время посматривала под лапы. Ее киберглаз мерцал ярче там, где температура в коридоре скакала, а корпус вздрагивал, когда под нами проходили новые вибрации. В одном месте она остановилась сама, будто почувствовала необходимость притормозить. На полу лежал одинокий ботинок. Дальше — обугленная рука, застывшая в странном, будто просящем жесте. Еще чуть дальше валялась половина комбинезона, расплавившегося на скудных остатках тела.

Я остановилась только затем, чтобы зафиксировать факт. Страшно было думать о том, что зрелище почти не вызвало эмоций или страха. Наверное, они придут позже, накроют разом и спрятаться от них станет невозможно. Здесь погиб рабочий, судя по полосам на форме. Его задело чистым пламенем — ни взрыва, ни борьбы, просто человек зашел сюда в неправильный момент.

— Идем, — позвала я свою искусственную кошку. — Ты ему уже не поможешь.

Дронка пискнула коротко и переставила лапы так, чтобы не задеть обугленные остатки ткани.

Чем ближе к узлу спуска мы подходили, тем больше было следов ремонта, который так и не закончили. Один из боковых переходов превратился в длинную канаву: там прорвало гидравлическую трассу. Маслянистая жидкость залила секцию почти по щиколотку и стекала дальше по наклону, увлекая за собой мусор. Где-то в глубине срабатывали обратные клапаны, каждый раз гулко стукая.

Я остановилась у границы лужи. В ней были притоплены металлические обломки, по поверхности плавали куски утеплителя. Внизу, в тени, лежало другое тело.

— Не лезь туда, — сказала я дронке. — Обойдем.

Я выбрала путь по вздувшимся от жара участкам пола — они хотя бы оставались сухими. Приходилось ступать аккуратно, чтобы не соскользнуть. Дронка шла чуть сбоку, осторожно ставя лапы туда, где поверхность была чистой. Воздух здесь становился тяжелее: вентиляция работала плохо, а пары от гидравлической жидкости висели плотным слоем.

За поворотом коридор сузился, и стало видно, что на этом участке досталось проводке: по правой стене тянулись толстые пучки кабелей, и здесь связку разорвало, несколько жил лопнули и провисли. Нижние кабели свисали петлями почти до пола, а кое-где и лежали в лужах, темные и влажные. Остальные оборвались выше и торчали на уровне головы и ближе к потолку оголенными концами. Голубой разряд ходил туда-обратно с резкими яркими вспышками. При каждой вспышке стены освещало достаточно, чтобы увидеть пятна копоти на потолке и еще один почерневший труп прямо под кабелями. Дронка замерла, прижала уши и посмотрела на меня.

Я приложила руку к стене и оценила расстояние. До дуги было метра два. Обойти можно, если держаться вдоль левой стены и не задеть ни один из болтающихся концов. Если кабель сорвется, разряд уйдет на ближайший металл.

— Держись слева и не прыгай, — приказала я, не понимая, зачем вообще делаю это: дронка ведь не живая. Но мне отчаянно требовался совет. Нет, возможность посоветоваться, даже если отвечать приходится себе самой. — Видишь свет? Не лезь туда.

Дронка пискнула — коротко и настороженно. Она понимала не все, но ей хватало тона и заданного направления.

Прижавшись к левой стене, я шаг за шагом переносила вес на следующую ступень пола, следя, чтобы ботинок не задел влажные кабели. Электрическая дуга хлестала над головой, рваными ударами, и каждый раз звук отдавался у меня внутри.

Когда мы прошли, я наконец позволила себе вздохнуть глубже. Но расслабляться не стоило. Да и не получалось: корабль заставлял видеть все, что от него осталось.

У узла спуска стену не просто повело — ее разорвало. Одна из несущих балок вышла наружу и торчала, как сломанная кость. Лестничный проем остался цел, но часть ограждений сорвало и бросило на площадку.

Я подошла к проему и посмотрела вниз. Лестница уходила на следующую палубу — ту, где начинался верхний уровень тюремного блока. Свет там тоже был аварийный, красный, но более стабильный, чем у нас наверху.

Дронка подбежала к самому краю и наклонилась вперед, словно проверяя, слышно ли что-то внизу. Потом подняла голову на меня и тихо пискнула.

— Мы все равно пойдем, — ответила я. — Смотри под лапы.

Я взялась за перила, которые еще держались, и начала спуск. Лестничные марши были целыми, но между ступенями попадались куски утеплителя и грязи. В одном месте по стене прошла длинная трещина, из которой сочилась вода. Ниже работали насосы, но звук от них шел неравномерный, будто они тоже держались на остатках мощности.

С каждым пролетом гул снизу становился тяжелее. Это был не сигнал тревоги и не сирена — просто работа корабля, получившего слишком много повреждений.

На площадке между палубами я попыталась понять, как обстоят дела на нижних уровнях.

Справа был открыт доступ в технический отсек: дверь сорвало с петель, и внутрь можно было заглянуть прямо с лестницы. На полу лежали трое: двое в рабочих комбинезонах и один в форме охраны, с инструментом в руке. Стены были покрыты копотью, оборудование вдоль стен — искорежено.

Я задержала взгляд ровно на секунду — только чтобы попытаться понять, что произошло.

— Сейчас мы на палубе над камерами, — сказала я  больше себе, чем дронке. — Сначала коридоры и посты. Камеры ниже.

Дронка повернула голову в сторону следующего пролета. Я прошла еще один марш, и под ногами появилась новая площадка.

Пятая палуба.

Верхняя зона тюремного комплекса.

Тюремный этаж не был похож на обычный коридор. Я вышла на широкую металлическую площадку, что-то вроде смотровой галереи с перилами. Пол под ногами был из решетки, и сквозь дырки в ней открывался вид вниз, глубоко, сразу на два этажа.

Света было мало. Основное освещение не работало, только аварийные лампы под потолком мигали тусклым красным. Они то разгорались ярче, то почти гасли, подсвечивая все вокруг рывками.

Внизу были камеры. Длинные коридоры с дверями по обе стороны, один ярус под другим. Между ними тянулись узкие металлические мосты и лестницы, решетчатые переходы, по которым охрана обходила заключенных сверху. Все было открытым, без сплошных перекрытий. Я видела оба уровня сразу, будто стояла над огромной шахтой.

Только дальше, метров через пятьдесят, картина обрывалась.

В нижнем ярусе, там, где стояли камеры, внешней стены просто не было. Огромная рваная дыра зияла в корпусе, края металла выгнуты наружу в пустоту. Листы корпуса торчали, будто их вырвало изнутри. Так бывает, когда корабль пробивает, а внутри еще держится давление. Воздух выбрасывается разом и тащит за собой все, что плохо закреплено.

Камеры на этом корабле не были монолитными. Их переделали из старых грузовых контейнеров. Часть контейнеров в том участке просто высосало в пробой. Остальные перекосило, сорвало с креплений. Они висели под углом или лежали поверх друг друга.

Сейчас на месте пробоя дрожала тонкая прозрачная пленка. Аварийное силовое поле. Оно держало давление и не давало космическому холоду проникнуть внутрь, но работало из последних сил. Мигало, проседало, колебалось вместе с корпусом. Все равно было заметно прохладнее, чем выше.

На моем этаже камер не было. Здесь находились только служебные помещения: посты охраны, техничка, пара закрытых дверей вдоль стен. Грубый металл, минимум обшивки, открытая конструкция.

— Держись рядом, — сказала я дронке. — И смотри, куда ставишь лапы.

Дронка шла осторожно, выбирая участки решетки под ногами, которые выглядели целыми.

Я двинулась вдоль перил, держась за них рукой. Метров через десять наткнулась на оборванный ремень. Страховочный, судя по креплению. Он болтался на перилах, конец обгорел и оборван. Кто-то пытался пристегнуться, когда началась разгерметизация.

Не помогло.

Мы шли дальше. Подо мной, внизу, все еще виднелась зона пробоя: дыра в корпусе, перекошенные контейнеры, мерцающее силовое поле. Дронка шла рядом, прижимая уши каждый раз, когда поле вспыхивало ярче.

Постепенно повреждений внизу становилось меньше. Камеры на нижних ярусах стояли на месте, хотя некоторые перекосило. Индикаторы над частью из них еще светились тусклым желтым.

Но впереди мост обрывался. Металлическая решетка заканчивалась, часть перехода сорвало и унесло вниз. Подо мной виднелась площадка первого яруса камер, того самого уровня, через который теперь придется идти.

Обычного спуска не осталось, но правее, вдоль стены, торчали железные полосы. Остатки сервисной лестницы. Их хватало, чтобы спуститься.

— Отлично, — выдохнула я.

Проверила рукой первую балку. Она держала. Я начала спускаться. Дронка спрыгнула сама, мягко, как живая кошка. Приземлилась на лапы и тут же оглянулась на меня.

Мы оказались на первом ярусе камер. Здесь было теснее, чем наверху. Контейнеры стояли вплотную друг к другу по обе стороны. Решетка под ногами цельная, но грязная: обломки, следы копоти. В одних камерах горел тусклый свет, в других только контрольные индикаторы.

Я прошла мимо первой двери. Остановилась у второй. Дверь была приоткрыта, сорвана с верхнего крепления и перекошена. Внутрь можно было заглянуть через щель.

Я потянулась к щели и заглянула.

Под дверью лежал человек. Он застыл в той позе, в которой его застала разгерметизация. Рука вытянута вперед, пальцы сжаты, будто хватался за край двери. Тело покрыто инеем. Лицо обращено к выходу.

Шансов у него не было.

Я выпрямилась и отошла от двери.

— Идем, — сказала я дронке. — Здесь мы ничем не поможем.

Мы прошли дальше вдоль контейнеров, но впереди платформа обрывалась. Часть моста была сорвана, металл погнут и завален обломками. Дальше не пройти.

Я остановилась у края, держась за перила, и посмотрела вниз.

Под нами был еще один уровень, самый нижний ярус камер. Оттуда шел единственный путь дальше, к носовой части корабля. Там, в самом конце, должен был быть подъем наверх, к жилым палубам, медотсеку, связи.

— Значит, вниз, — прошептала я.

Справа от обрыва была еще одна лестница. Узкая, металлическая, она уходила вниз к самому нижнему уровню. Ступени держались, но перила частично сорвало.

Я начала спускаться, держась за то, что осталось. Дронка шла следом, аккуратно ставя лапы на каждую ступень.

Чем ниже мы спускались, тем холоднее становилось. Воздух был тяжелее, с привкусом гари и чего-то химического.

Мы вышли на нижний ярус.

Здесь было хуже, чем на верхних уровнях. Пол был сплошным, металлические листы местами погнутые или сдвинутые. Контейнеры стояли вплотную друг к другу, многие перекошены или сорваны с креплений. В одном месте целый контейнер лежал на боку.

И здесь было много белой пены.

Двери многих камер залепило ею. Это аварийная система. Когда начинается пожар или утечка воздуха, корабль выбрасывает пену в проемы. Она расширяется, заполняет дверь и застывает, запечатывая камеру. Должна не дать огню или давлению пройти дальше.

Но здесь все пошло не так. Контейнеры сдвинуло, перекосило, двери деформировало. Датчики сработали на утечку из-за пробоя, но пену выбросило не только в проемы. Она оказалась на полу, на стенах контейнеров, застыла толстыми наплывами где попало. От холода она потрескалась, края почернели. Клапаны над дверями были мертвы.

— Прекрасно, — сказала я. — Самая безопасная палуба на корабле.

Дронка двинулась вперед, ведя меня вдоль контейнеров. Я сверялась с маркировкой на стенах: F-10, F-11... Дальше начиналась G-линия.

Чем дальше мы шли, тем меньше становилось повреждений. Контейнеры стояли ровнее, пены на дверях почти не было. Индикаторы над некоторыми камерами светились тусклым зеленым. Внутри еще работали системы. Но признаков жизни никто не подавал.

Воздух стал плотнее. Давление держалось лучше.

Дронка шла увереннее. Ее датчики ловили тепло впереди.

Я дошла до конца линии. Здесь коридор расширялся в небольшую площадку.

Пол был завален обломками. Куски металлических панелей, изоляция, осколки креплений. Все это обрушилось сверху. Я переступала через них осторожно, чтобы не поскользнуться. Дронка шла рядом, обходя крупные куски стороной.

Я подняла голову.

Над площадкой, в стене верхнего яруса, зияла огромная дыра. Неровная, с погнутыми краями металла. Из неё торчали погнутые рельсы, то, что осталось от полозьев потолочного грузового крана.

Я перевела взгляд вниз.

На площадке, отдельно от остальных контейнеров, стояла камера. Не переделанный контейнер, а настоящая камера. Толстые стены, усиленная дверь, герметичная. Такие покупали готовыми и ставили для особо опасных заключенных. Единственная на весь ярус. И единственная, где кто-то мог пережить пробой.

Хорошо это или плохо, непонятно.

Рядом с ней лежал сам кран. Массивная конструкция из металла: стрела, крюк, противовес, цепь. Всё смято и перекошено.

Левый угол камеры был срезан от пола до верха. Рваный проем зиял сбоку, достаточно широкий, чтобы пролезть.

Когда корабль пробило, кран сорвало и потянуло к дыре. Потом его швырнуло назад. Силовое поле включилось. Кран пробил стену верхнего яруса, рухнул вниз, срезал угол камеры и свалился рядом.

Дронка обошла обломки и остановилась у двери. Ее глаз вспыхнул зеленым. Она издала два коротких писка и один длинный, ее «сюда».

Я подошла ближе. На двери была табличка флотским шрифтом:

Карран, Дж.

Красный свет, гул корпуса, все ушло в фон. Передо мной были только эти буквы.

Дронка тихо пискнула у моих ног.

Я выдохнула:

— Ну конечно.

Я обошла камеру стороной.

Дронка пищала и тянула меня к проему, но лезть внутрь к особо опасному заключенному, который мог быть жив, мне совсем не хотелось. Стены там толстые, изолированные. Он мог пережить пробой. А мог и не пережить. Проверять это первым делом я не собиралась.

— Потом, — сказала я дронке. — Сначала выход.

Она недовольно пискнула, но пошла за мной.

За камерой, в дальнем конце площадки, была служебная дверь. Широкая, металлическая, с маркировкой технического доступа. Буквы на ней местами стерлись, но я разобрала: «Подъем к палубам 1-4. Только для персонала». За ней должны были быть лестницы. Подъемы к верхним уровням. К медотсеку. К связи. К людям, если там вообще кто-то остался.

Я ускорила шаг, перескакивая через обломки.

Дверь была закрыта. Панель управления рядом светилась тусклым оранжевым. Не зеленым, как должна. Не красным, как на заблокированных переборках. Оранжевым. Я не знала, что это значит. Может, частичный сбой. Может, питание на последнем издыхании.

На самой двери, в нижней части, виднелись потеки аварийной пены. Она затекла в щель между створкой и рамой, застыла неровными наплывами и потрескалась от холода. Но пены было немного. Не так, как на камерах-контейнерах. Это не могло держать дверь.

Я нажала на панель. Под пальцами что-то щелкнуло, но дверь не шелохнулась. Попробовала еще раз, сильнее, вдавливая кнопку до упора. Ничего. Панель мигнула, оранжевый свет дрогнул и вернулся к прежнему свечению.

— Ну давай же, — сказала я сквозь зубы.

В створке была щель, узкая, в пару сантиметров. Я просунула туда пальцы и попыталась потянуть. Металл был холодный, край резал кожу. Дверь не сдвинулась ни на миллиметр. Я уперлась ногой в раму, перехватила обеими руками и потянула изо всех сил. Мышцы на руках заныли от напряжения. Бесполезно.

Я отступила на шаг и осмотрела дверь. Она не была погнута. Не была завалена обломками. Рама ровная, створка на месте. Просто не открывалась, и я не понимала почему.

Дронка подбежала ко мне и остановилась у панели. Задрала голову, посмотрела на меня одним глазом, потом перевела взгляд на дверь. Ее уши дернулись, корпус чуть наклонился вперед.

— Попробуй, — сказала я. — Может, изнутри что-то заблокировано.

Она пискнула и прижалась лбом к панели. Замерла. Ее глаза мигнули синим, по корпусу прошла вибрация. Внутри нее зажужжало. Дронка пыталась подключиться к системе, найти причину сбоя.

Я оставила ее работать и огляделась.

Площадка вокруг была завалена обломками. Металлические панели лежали вперемешку с изоляцией и мелкими осколками. Я прошлась вдоль этого мусора, высматривая что-нибудь подходящее. Нужен был рычаг. Что-то длинное и прочное, чтобы вставить в щель и отжать дверь.

Один кусок панели был длиннее других. Я подняла его, покрутила в руках. Слишком тонкий. Согнется, как только надавлю. Пришлось отбросить его в сторону.

Кусок от стрелы крана торчал из-под основной конструкции. Толстый, крепкий. Идеально подошел бы. Я подошла ближе, попробовала вытащить. Он сидел намертво, зажатый весом всего остального железа. Я дергала его в разные стороны, но он даже не шевелился.

— Да чтоб тебя, — выдохнула я.

Прошлась по площадке еще раз. Пнула ногой несколько обломков. Изоляция, пластик, куски креплений. Ничего подходящего. Все либо слишком короткое, либо слишком хлипкое.

Дронка у двери пискнула. Я обернулась. Она все еще стояла, прижавшись к панели. Значит, тоже не получается.

— Ну что там? — спросила я.

Она издала длинный низкий звук. Что-то среднее между писком и жужжанием. Я не знала, что это означает, но звучало как «не знаю» или «не могу».

Я посмотрела на дверь. Потом на обломки вокруг. Потом на камеру.

Проем в срезанном углу темнел на фоне тусклого красного света аварийных ламп. Внутри было тихо. Ни звука, ни движения.

Может, там есть что-то подходящее. Койка должна быть металлической. Крепления, фиксаторы. Что-нибудь, что можно отломать и использовать как рычаг.

Я смотрела на проем. От мысли, что внутри может быть кто-то живой, сводило живот. Особо опасный заключенный, которого везли отдельно от остальных, в собственной герметичной камере. Такие меры не принимают для мелких воришек. И я знала его имя…

Дверь все не открывалась. А мне нужно было выбраться отсюда.

— Жди здесь, — сказала я дронке.

Она оторвалась от панели и посмотрела на меня. Ее киберглаз мигнул желтым. Тревога.

— Я только загляну, — добавила я. — Посмотрю, есть ли там что-то полезное.

Пискнула настороженно, но осталась у двери.

Я подошла к проему и остановилась. Прислушалась. Тишина. Только гул корпуса и далекое потрескивание силового поля где-то позади. Из камеры не доносилось ни дыхания, ни шороха.

Я заглянула внутрь, и стоило мне оказаться в радиусе действия сенсора движения, как стены камеры тоже окрасились зловеще красным.

Она была маленькой. Метра три на три, не больше. Стены гладкие, серые, без окон и каких-либо украшений. Голый металл. В дальнем углу стояла узкая койка, привинченная к полу толстыми болтами. Над ней, на уровне изголовья, торчали металлические дуги. Я знала, что это такое. Фиксаторы. Наручники, которые крепят заключенного к койке во время перевозки. Чтобы не пытался сбежать.

Фиксаторы были сломаны. Металлические дуги погнуты в стороны, вырваны из креплений.

Но в остальном камера выглядела нетронутой. Койка аккуратно заправлена. На полу ни пятнышка. Стены чистые. Ни крови, ни следов борьбы, ни брошенных вещей. Даже пыли не было.

Слишком чисто. 

Я отступила от проема и выдохнула.

Камера была пустой. На двери висела табличка с его именем, но внутри никого. Видимо, камеру готовили для Джея, но на другой рейс. Или его должны были подсадить на следующей станции. В любом случае, слава Флоту, его здесь не было.

Плечи расслабились. Я даже усмехнулась про себя. Столько страха из-за пустой комнаты.

Надо было искать рычаг в другом месте. Может, вернуться к техническим помещениям…

Мысль оборвалась.

Я почувствовала это раньше, чем услышала. Движение воздуха за спиной. Чужое тепло. Тень, которая упала на пол рядом с моей.

За моей спиной кто-то стоял.

Я медленно повернулась. Не потому что хотела выглядеть невозмутимой, просто тело отказывалось двигаться быстрее. Каждый сантиметр давался с трудом, будто воздух вокруг меня загустел.

Джей.

Он стоял в трех шагах от меня. Руки опущены вдоль тела, плечи расправлены, подбородок чуть приподнят. Он смотрел прямо на меня, не мигая, и в его взгляде не было ничего, что я могла бы прочитать. Ни удивления, ни радости, ни злости. Просто смотрел и ждал.

Мы не виделись почти шесть лет.

Я узнала его сразу, хотя он изменился. Те же темные волосы, только теперь длиннее, чем раньше, спадают на лоб неровными прядями. Те же резкие скулы, будто вырезанные из камня. Те же глаза, зеленые с карими искрами, которые я когда-то считала самыми красивыми во всем Флоте.

Но он стал другим. Шире в плечах, крупнее, тяжелее. Мускулы проступали даже под грязной одеждой. Когда-то он был стройным, почти худым, только что выпустившимся из флотского училища офицером с горящими глазами и мальчишеской улыбкой. Теперь передо мной стоял взрослый мужчина, который явно провел эти шесть лет не за письменным столом и не на светских приемах.

И взгляд у него был совсем не тот.

Раньше в его глазах была теплота. Мягкость, которая появлялась, когда он смотрел на меня. Легкая насмешка, когда он шутил. Нежность, когда мы оставались одни. Сейчас там не было ничего из этого. Холод. Пустота. И что-то темное, глубоко внутри, чего я раньше никогда в нем не замечала.

Впрочем, я много чего в нем не замечала. Не разглядела предателя, пока он не сбежал к мятежникам и не бросил все, что у нас было.

Мне было восемнадцать, когда я в него влюбилась. Глупая девчонка, дочка адмирала, которая выросла на военных кораблях и думала, что понимает людей. За мной тогда ухлестывали все молодые офицеры без исключения. Одни ради карьеры, другие ради связей с моим отцом, третьи просто потому что я была красивой и считалась хорошей партией. Я видела их насквозь и смеялась над их неуклюжими попытками произвести на меня впечатление.

А Джей казался другим. Он не пытался мне понравиться, не заискивал, не осыпал комплиментами. Просто был рядом, когда я в этом нуждалась. Слушал, когда я говорила. Смотрел на меня как на человека, а не как на дочь моего отца.

Я купилась на это как последняя дура. Решила, что он особенный. Что он единственный, кто видит меня настоящую.

Оказалось, он просто лучше притворялся, чем все остальные.

Теперь я стояла и смотрела на него, и шесть лет злости поднимались во мне горькой волной. Шесть лет, которые я потратила на то, чтобы забыть его лицо. Шесть лет, которые я убеждала себя, что ненавижу его. Шесть лет кошмаров, в которых я снова и снова читала то письмо, где он хвастался друзьям, как использует глупую дочку адмирала.

И вот он стоит передо мной. Живой, настоящий, в трех шагах. Особо опасный преступник. Враг Флота. Мятежник, которого везли на каторгу или казнь.

Я заставила себя оторвать взгляд от его лица и посмотреть ниже. На его руки.

К горлу подкатила тошнота.

Они были в сплошных кровоподтеках от запястий до локтей. Кожа распухла и потемнела, местами лопнула. Я видела широкие полосы содранной кожи там, где металл фиксаторов впивался в плоть. Некоторые раны еще сочились сукровицей.

Теперь я поняла, как фиксаторы в камере были сломаны. Он освободился только после катастрофы. Был пристегнут к койке все то время, пока корабль трясло от взрывов. Пока контейнеры швыряло к пробоине и обратно. Пока другие заключенные бились о стены своих камер и умирали от ударов и разгерметизации.

Фиксаторы держали его на месте. Не давали улететь, не давали разбиться. Спасли ему жизнь.

И превратили его руки в кровавое месиво.

Смотреть на это было жутко. На содранную кожу, на отеки, на засохшую кровь под ногтями. Я не знала, как он вообще мог шевелить пальцами после такого. Как он мог стоять так спокойно, будто не чувствовал боли.

Еще страшнее было поднять взгляд и снова посмотреть ему в лицо.

Он ждал. Как кошка, которая смотрит на мышь и знает, что той некуда бежать. Может, наслаждался моим страхом. Может, решал, что со мной делать.

Тишина растянулась между нами. Красный свет аварийных ламп мигал под потолком, бросая на его лицо рваные тени. Корпус корабля глухо гудел где-то под ногами.

А потом раздалось шипение.

Я вздрогнула и скосила глаза в сторону двери. Створка ползла, открывая щель все шире и шире. Дронка справилась. Она взломала замок или перезагрузила систему, или сделала что-то еще. Неважно что. Главное, что проход был открыт.

Выход.

Спасение.

Я рванулась с места раньше, чем успела подумать. Чистый инстинкт, порыв к бегству. Два шага до двери. Может, три. Я быстрая. Я легкая. Я успею проскочить, успею захлопнуть за собой, успею убежать...

Его рука сомкнулась на моем горле.

Одно мгновение он стоял в трех шагах от меня, а в следующее уже был рядом, и его пальцы обхватывали мою шею, и моя спина впечаталась в холодный металл стены камеры.

Я захрипела, вцепилась в его руку обеими ладонями, попыталась оторвать от себя. Бесполезно. Он сжимал не слишком сильно, не перекрывая воздух полностью. Я могла дышать, могла глотать. Но не могла вырваться, не могла отступить, не могла даже повернуть голову. Он держал меня на месте, как муху, приколотую к стене.

Он наклонился ближе. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Я видела каждую царапину на его коже, каждый синяк, каждую морщинку у глаз, которой не было шесть лет назад. Видела зелень радужки с карими крапинками, и там, в глубине, не было ничего знакомого.

Он улыбнулся. Криво, одним уголком губ. Это была не улыбка, а оскал.

— Какая встреча, — сказал он.

Голос был хриплым и низким. Чужим.

И в то же время я узнала бы его из тысячи других голосов.

Первое, что я почувствовал, когда пришел в себя, была боль.

Она была везде. В руках, в плечах, в затылке, в ребрах. Тупая, ноющая, пульсирующая в такт ударам сердца. Я попытался открыть глаза, и даже это простое движение отозвалось вспышкой в висках, будто кто-то вбивал мне гвозди в череп изнутри.

Красный свет. Тусклый, мигающий, аварийный. Он бил в глаза даже сквозь полуприкрытые веки, и я не сразу понял, где нахожусь и что происходит. Потолок надо мной был низким и серым. Стены голые, металлические. Койка подо мной жесткая, узкая. Камера. Я все еще был в камере.

Холод пробирал насквозь. Я не знал, сколько времени провел без сознания, но температура в камере явно упала. Воздух был ледяным, каждый вдох обжигал легкие. Но воздух был. Я дышал без маски, без хрипов, без ощущения, что давление тянет меня наизнанку. Значит, утечки не было. 

Я попытался пошевелить руками и едва не сломал себе зубы, так сжал челюсть.

Боль прошила запястья, будто их окунули в кипяток. Я опустил взгляд, насколько мог повернуть голову, и увидел свои руки. Они были зажаты в фиксаторах, металлических дугах, которые крепили меня к койке. Кожа под ними превратилась в сплошное месиво. Синяки, ссадины, содранные слои, запекшаяся кровь. Я видел белые полосы там, где металл впивался особенно глубоко, и понимал, что это не просто синяки. Это почти до кости.

Сколько часов меня швыряло вместе с этим кораблем? Сколько раз я бился о стены, о койку, о потолок, удерживаемый только этими фиксаторами? Я не помнил. После первого удара все слилось в одну сплошную череду боли, грохота и темноты.

Но фиксаторы держали. И я был жив.

Я дернул руками, проверяя крепления. Левая дуга не поддалась, но правая чуть сдвинулась. Я присмотрелся. Металл был погнут, крепление частично вырвано из основания. Видимо, один из ударов пришелся особенно удачно. Или неудачно, как посмотреть.

Мне повезло. Если это можно было назвать везением.

Я уперся ногами в край койки и потянул правую руку на себя. Боль накрыла так, что я на секунду ослеп. Чувствовал, как содранная кожа цепляется за металл, как края фиксатора впиваются в свежие раны. Стиснул зубы и продолжал тянуть, потому что другого выхода не было.

Рука наконец выскользнула из фиксатора.

Несколько секунд я просто лежал и дышал. Загонял боль туда, где она не мешала думать. Пальцы слушались с трудом, но слушались. Уже хорошо.

С левым фиксатором пришлось повозиться дольше. Крепление было целым, и мне пришлось выкручивать руку под таким углом, что несколько раз всерьез думал, что вывихну запястье. Но в конце концов я справился. Ободрал руку еще сильнее, но справился.

Я сел на койке и чуть не упал обратно. Голова кружилась так, что стены камеры плыли перед глазами. Тошнота подкатывала к горлу волнами. Сотрясение, скорее всего. Или что-то похуже. Сейчас это было неважно.

Где-то за стенами камеры раздался звук.

Я замер, прислушиваясь. Шаги. Далекие, но приближающиеся. Кто-то шел по коридору в мою сторону. Легкие шаги, не тяжелые ботинки охраны. И еще что-то, тихое цоканье, будто металл по металлу.

Я заставил себя встать. Ноги подогнулись, и мне пришлось схватиться за стену, чтобы не упасть. Зрение плыло, фокусировать взгляд было почти невозможно. Драться в таком состоянии я точно не мог. Если там охрана, если там кто-то с оружием, у меня не было ни единого шанса.

Но оставаться в камере было еще хуже.

Я увидел дыру в углу. Рваный проем, достаточно широкий, чтобы пролезть. Не помнил, как давно она там и откуда, но сейчас это было неважно. Я протиснулся наружу, царапая плечи о рваные края металла, и оказался на какой-то площадке, заваленной обломками.

Шаги были уже близко.

Я отступил в тень, за угол какой-то массивной конструкции, и прислонился спиной к холодному металлу. Дышал ровно, как учили. Контролировал каждый вдох, несмотря на то что легкие горели и виски пульсировали болью.

А потом я ее увидел.

Сначала я решил, что отбил мозги окончательно. Что это галлюцинация от болевого шока или начало комы. Потому что то, что я видел, не имело никакого смысла.

Девчонка. Молодая, светловолосая, в обычной гражданской одежде. Рядом с ней шла кошка. Не настоящая, металлическая, с мигающими глазами. Дронка. Я видел такие на кораблях Флота.

Девчонка и дронка на разбитом тюремном корабле. Посреди трупов и обломков.

Бред. Полный бред. Точно кома. Мозг выдает предсмертное кино.

Я смотрел, как она обходит мою камеру, как идет к двери в дальнем конце площадки. Смотрел, как она пытается открыть эту дверь, дергает ее, давит на панель. Смотрел, как дронка подходит к панели и прижимается к ней лбом.

Потом девчонка повернулась и пошла обратно к камере. Остановилась у проема, через который я вылез. Заглянула внутрь.

Свет аварийных ламп упал на ее лицо.

И я узнал ее.

Мир вокруг исчез. Остались только ее черты в красных отсветах.

Элин.

Дочь адмирала Морриса. Девчонка, которой я когда-то доверял больше, чем кому-либо на свете. Девчонка, которая улыбалась мне так, будто я был центром ее вселенной. Девчонка, которая клялась, что любит меня.

Девчонка, из-за которой погибла вся моя семья. Мои родители. Мои сестры. Все, кого я любил.

Шесть лет назад я поклялся убить их обоих. И ее, и ее отца. Поклялся на могилах, которых даже не осталось, потому что от колонии осталась только выжженная земля.

И вот она стоит передо мной.

Если это кома, то мой умирающий мозг решил сделать мне подарок напоследок. Исполнение клятвы прямо перед смертью. Красиво, ничего не скажешь.

Я вышел из тени.

Она обернулась и увидела меня. Я смотрел, как меняется ее лицо, как оно белеет. Она меня тоже узнала. Конечно, узнала.

Мы стояли друг напротив друга. Я ждал. Не знаю, чего именно. Может, что она что-то скажет, попытается объяснить хоть что-нибудь.

Она молчала. Просто смотрела на меня, и в ее взгляде был страх. Чистый, неприкрытый.

Страх человека, который знает, что виноват.

А потом где-то за ее спиной зашипело, и начала открываться дверь.

Она дернулась. Рванулась к выходу, как испуганное животное.

Побежала.

Если бы она осталась на месте, может, я бы еще думал. Может, какая-то часть меня еще сомневалась бы.

Но она побежала. Потому что знала, что виновата. Потому что ее совесть была нечиста.

Мое тело сработало на рефлексах, быстрее, чем мысли. Я перехватил ее в два шага. Моя рука сомкнулась на ее горле раньше, чем я понял, что делаю. Я впечатал ее спиной в стену и держал, глядя ей в лицо.

Она была теплой под моими пальцами. Живой. Ее пульс бился о мою ладонь, частый и испуганный.

Я мог сжать сильнее. Мог сломать ей шею одним движением. Мог исполнить половину своей клятвы прямо здесь и сейчас.

Но я не сжал.

Вместо этого я наклонился к ее лицу и улыбнулся.

— Какая встреча.

Его пальцы сжимали мое горло, и я замерла. Не могла пошевелиться, не могла сделать ничего, кроме как смотреть ему в лицо и пытаться дышать через узкую щель, которую он мне оставил.

Он не отводил взгляда. Лицо неподвижное, без единой эмоции. Только что-то темное, ледяное в глубине зрачков, отчего все тело сковало.

Я попыталась сглотнуть. Горло было сдавлено ровно настолько, чтобы я чувствовала его полный контроль. Воздух проходил тонкой струйкой — достаточной, чтобы не задохнуться, но не для полноценного вдоха. Военная хватка, точная и отработанная. Он держал меня так, чтобы я не могла вырваться, но видела его лицо. Понимала, что моя жизнь сейчас зависит только от него.

Я попыталась что-то сказать. Хоть слово, хоть звук. Все, что вышло, было хриплым полушепотом:

— Джей...

Он не ответил. Изучал мое лицо, будто искал в нем что-то, чего не мог найти. Или наоборот: нашел именно то, что искал, и это подтвердило его худшие подозрения. Что-то промелькнуло в его чертах. Боль. Ярость. Еще что-то, чего я не смогла разобрать. Но это длилось секунду, а потом снова исчезло, спряталось за непроницаемой маской.

Его рука дрогнула. Я почувствовала, как напряглось предплечье, как пальцы сдавили сильнее, а потом ослабли до прежнего уровня. Он боролся с чем-то внутри себя. Решал, что со мной делать. Убить сейчас или позже. Быстро или долго. Убивать вообще или нет.

Я заметила, как он покачнулся, как собрался, чтобы удержать равновесие. Голова все еще не в порядке. Сотрясение. Он еле стоял на ногах, но стоял — потому что была цель.

— Какая встреча, — повторил он, будто для себя.

В его голосе было столько ненависти, что меня передернуло.

В этот момент рядом раздалось пронзительное шипение.

Дронка атаковала без предупреждения. Маленькое металлическое тело взлетело в воздух с такой скоростью, что я не успела уследить за движением, и обрушилось на его левую руку — ту, которой он держал меня за горло. Когти впились в израненное запястье, туда, где кожа была содрана фиксаторами, и в тот же миг по корпусу дронки прошел ослепительный электрический разряд.

Джей вскрикнул. Рука дернулась, пальцы разжались, и он отшатнулся, прижимая левое запястье к груди. Согнулся, уперся плечом в стену, стиснул зубы.

Дронка упала на пол, перевернулась в воздухе и приземлилась на все четыре лапы. Ее глаза горели красным, корпус был напряжен, хвост вытянут.

Я не стала ждать.

Рванула к двери. Споткнулась о край какого-то обломка, едва не упала, поймала равновесие и выбежала в коридор. В горле саднило там, где его пальцы давили на кожу, но я бежала, не останавливаясь, не оглядываясь.

Впереди была лестница. Узкая, металлическая, с частично сорванными перилами. Она уходила вверх, в темноту, к верхним палубам, где должны были быть медотсек, связь, люди.

Дронка догнала меня за пару секунд. Проскочила мимо моих ног юркой тенью и остановилась у подножия лестницы, обернувшись назад. Она встала между мной и угрозой, готовая защищать снова, если понадобится.

Я добежала до панели управления у двери и ударила по ней открытой ладонью. Один раз, второй, третий, пока под пальцами не загорелся тусклый оранжевый индикатор.

Створка начала закрываться. Механизм скрипел и стонал — не хватало мощности, система работала из последних сил и могла отказать в любой момент.

Я обернулась.

Джей стоял на площадке. Он больше не прижимал руку к груди, не держался за стену. Выпрямился, оттолкнулся от опоры и двинулся в мою сторону. Лицо все еще было бледным, но он шел.

И я видела ярость. Холодную, контролируемую, смертельную.

Он был в десяти шагах от двери, может, чуть больше. Створка ползла с трудом, и я понимала, что он может успеть. Если ускорится, если соберет остатки сил, он дойдет раньше, чем она закроется.

— Ну же, — прошептала я, глядя на сужающийся проем. — Быстрее.

Джей не ускорился. Он шел методично, как человек, который знает, что цель от него никуда не денется. Восемь шагов. Семь. Шесть. Он не торопился, потому что не видел нужды. Дверь двигалась слишком медленно.

Я видела, как он сжал правую руку в кулак, готовясь к последнему броску. Пять шагов. Четыре.

Дверь почти закрылась. Осталась узкая вертикальная щель, сантиметров десять, не больше. Еще секунда, может, две, и она схлопнется.

Три шага до двери.

Джей метнулся вперед. Он двигался быстрее, чем я ожидала, — быстрее, чем должен был двигаться человек с его ранами. Рука будто выстрелила к проему, пальцы проскользнули в щель и зацепились за край металлической створки.

Дверь продолжала ползти, зажимая его руку между собой и рамой. Я видела, как побелели костяшки пальцев. Он пытался удержать створку, не дать ей закрыться, остановить механизм одной лишь силой.

На секунду дверь замедлилась. Механизм заскрежетал, сопротивляясь давлению. Джей уперся в раму, навалился всем весом, и я увидела, как щель перестала сужаться.

Но потом он отдернул руку. Выхватил пальцы из проема в последнее мгновение, прежде чем их зажало. Он понял, что не удержит. Что если оставит руку там, створка раздавит ему пальцы.

Дверь захлопнулась с тяжелым металлическим лязгом, который эхом прокатился по коридору.

Я стояла и смотрела на закрытую створку. Дыхание сбилось, в горле першило. Меня трясло так, что я едва стояла.

По ту сторону двери несколько секунд было тихо. Я прислушивалась, пытаясь понять, что он делает. Ушел? Стоит и ждет? Ищет другой путь?

Потом раздался удар.

Тяжелый, гулкий, от которого дверь чуть дрогнула в раме. Не попытка выбить створку. Не попытка пробиться силой. Просто удар от бессилия, от ярости, которой некуда было деться. Я не знала, чем он ударил — кулаком, ладонью, ногой. Но я почувствовала этот удар всем телом, будто он прошелся по моим собственным костям.

После этого наступила тишина. Полная, плотная, давящая.

Дронка подошла ко мне и ткнулась головой в мою ногу. Пискнула успокаивающе. Ее киберглаз менял цвет с тревожного красного на настороженный желтый, а потом на спокойный зеленый.

Я посмотрела на лестницу.

— Бежим, — сказала я дронке и шагнула на первую ступень.

Мы бросились вверх, а за дверью внизу больше не раздалось ни звука.

Дверь захлопнулась, и звук прокатился по площадке гулким эхом.

Я стоял и смотрел на металлическую створку. Пытался понять, почему края расплываются, почему красный свет ламп мажет по глазам, будто кто-то размазал краску по стеклу.

Потом колени подогнулись.

Я успел выставить руку и упереться в стену. Боль прошила запястье, поднялась выше, к локтю, к плечу. Перед глазами вспыхнуло белое, и несколько секунд я просто стоял, вцепившись в холодный металл, пережидая волну.

Адреналин уходил. Вместе с ним уходило все остальное.

Я сполз по стене и сел на пол. Прислонился спиной к металлу и попытался выровнять дыхание. Воздух царапал горло, каждый вдох давался с усилием.

Меня трясло. Кожа горела. Жар накатывал изнутри, поднимался от груди к лицу. Он либо начался, пока я валялся в отключке, либо начинался прямо сейчас.

Я поднял руки и посмотрел на них.

Левая выглядела хуже. Кожа содрана от запястья до локтя, широкими неровными полосами. Края ран набухли и покраснели, блестели сукровицей. Там, где когти дронки впились в уже поврежденную плоть, виднелись свежие борозды, глубокие и рваные. Кровь сочилась, стекала по пальцам и капала на решетку пола.

Бинты. Антисептик.

Мысль была простой, но додумать ее до конца оказалось тяжело. Слова расплывались в голове, теряли связь друг с другом.

Здесь аптечки не будет. На тюремных кораблях их держат у постов охраны. Наверху, на галерее, где дежурки.

Мне нужно было подняться.

Я уперся ладонью в стену и начал вставать. Ноги не держали. Пришлось навалиться всем весом, вытолкнуть себя вверх, цепляясь за неровности металла. Мир качнулся и поехал в сторону, красные лампы расчертили темноту косыми полосами.

Устоял. Едва, но устоял.

Двинулся вдоль контейнеров, держась за них. Мимо залепленных пеной дверей, мимо перекошенных камер. Под пальцами проплывали ребра металла, заклепки, вмятины. Шаг, еще шаг. Под ногами хрустели обломки, пластик и крошево изоляции.

Лестница. Ступени уходили вверх, к первому ярусу камер. Перила частично сорвало.

Я ухватился за то, что осталось от поручня, и полез.

На третьей ступени нога поехала по чему-то скользкому. Я не упал только потому, что вцепился в перила обеими руками, и боль от этого была такой, что в глазах потемнело. Мир исчез, остался только пульсирующий жар в запястьях и стук крови в висках. Я висел, пока не вернулось зрение.

Дальше. Ступень. Еще одна.

Первый ярус. Контейнеры по обе стороны, теснее, чем внизу. Здесь было меньше повреждений. Камеры стояли ровнее, пены на дверях не было, индикаторы над некоторыми еще светились тусклым желтым. Но мне нужно было выше.

Я прошел вдоль контейнеров, опираясь на стены. В какой-то момент споткнулся о кусок сорванной панели и упал на колено. Удар отдался во всем теле. Встать получилось не сразу. Перед глазами плыли красные пятна, и я не понимал — это лампы или уже что-то внутри головы.

Следующий подъем. Остатки сервисной лестницы вдоль стены. Железные полосы, скобы, вбитые в металл. По ним можно было забраться на галерею.

Руки не слушались. Пальцы соскальзывали с металла, не могли удержать хват. Я подтягивался на одной злости, потому что сил уже не было. Злость работала лучше мышц. Злость держала, когда все остальное сдавалось.

Перевалился через край. Решетчатый пол галереи впился в ребра. Я лежал лицом вниз и дышал, не в состоянии пошевелиться. Металл под щекой был ледяным, и этот холод казался единственным, что еще связывало меня с реальностью.

Потом поднял голову.

Сквозь дырки в решетке виднелись оба яруса камер внизу. Контейнеры, мостки, переходы. А дальше, в глубине тюремного блока, там, где должна была быть внешняя стена, зияла дыра.

Огромная. Рваная. Края металла вывернуты наружу, в пустоту. Листы корпуса торчали изломанными лепестками, будто кто-то вскрыл корабль консервным ножом. За дырой дрожало что-то прозрачное, едва заметное. Силовое поле. Оно мерцало, проседало, колебалось вместе с вибрацией корпуса. Выглядело так, будто могло погаснуть в любой момент.

Часть контейнеров в том секторе исчезла. Их высосало в пробой, когда давление рвануло наружу. Остальные висели под углом или лежали друг на друге, сорванные с креплений, перекрученные, смятые.

Я смотрел на это пару секунд. Мозг отказывался обрабатывать картинку. Слишком большая. Слишком неправильная. Слишком похожая на конец.

Потом я отвернулся и пополз к дежуркам.

Галерея тянулась вдоль всего тюремного блока. Перила с одной стороны, служебные помещения с другой. Посты охраны, технички, комнаты отдыха. Двери через каждые несколько метров, одинаковые, серые, с номерами и маркировкой.

Первая дверь не поддалась. Замок горел красным. Вторая тоже. Третья оказалась не заперта.

Небольшая комната. Пост охраны или что-то вроде того. Переборка успела закрыться во время разгерметизации, но не сразу. Недостаточно быстро.

Стол и стулья уцелели, привинченные к полу. Все остальное унесло к выходу, пока створка еще ползла. Стены были голыми, пустыми. Ни бумаг, ни личных вещей, ничего. На двери изнутри темнело бурое пятно, широкое, с потеками до самого пола. Кто-то пытался удержаться за ручку. Кто-то не успел.

На стене, над столом, висела белая коробка с красным крестом. Утопленная в нишу, закрепленная по стандарту флотских регламентов, и она уцелела.

Я добрался до нее на четвереньках. Колени скользили по гладкому полу, руки подламывались. Дернул за ручку, и почти удивился, что коробка открылось.

Сел на пол, прислонился спиной к стене. Металл обжег лопатки сквозь ткань. Вытащил содержимое аптечки, разложил перед собой. Руки тряслись так, что упаковки приходилось разрывать зубами.

Я вылил антисептик на левую руку. Прозрачная жидкость потекла по ранам, и я стиснул зубы, чтобы не заорать. Гул в ушах. Подождал, пока перед глазами перестанет плыть. Потом обработал правую.

Бинты. Криво, неровно, одной рукой, потом другой. Достаточно плотно, чтобы остановить кровотечение. Белая ткань сразу начала пропитываться красным, но медленнее, чем я боялся увидеть.

Обезболивающее. Ампула, шприц, укол в бедро сквозь ткань штанов. Игла вошла легко, и я даже не почувствовал. Противовоспалительное. Две таблетки, запить водой из фляги, которая нашлась на дне аптечки.

Когда закончил, сидел и смотрел перед собой. На пустую комнату. На бурое пятно на двери. На собственные забинтованные руки.

Боль отступала, размывалась по краям. Дрожь унималась. Обезболивающее работало, и вместе с ним приходила странная, ватная пустота.

Мне не следовало прохлаждаться здесь слишком долго. Нужно как можно быстрее понять, что с кораблем, потом найти работающую связь и вызвать помощь. Разобраться, куда мы летим и летим ли вообще. Выяснить, остался ли кто-то живой из экипажа.

Потом. Все потом.

Сейчас я не мог сделать ничего из этого. Сейчас я мог только сидеть здесь, прислонившись к стене, и ждать, пока тело соберет достаточно сил, чтобы снова двигаться.

Я закрыл глаза.

Я бежала по лестницам, не останавливаясь.

Дронка неслась рядом, то обгоняя на прямых участках, то отставая на поворотах. Ее лапы шлепали по ступеням, и этот звук был единственным, что я слышала, кроме собственного дыхания и стука пульса в висках.

Ступени мелькали под ногами. Пролет за пролетом. Шестая палуба осталась внизу, потом пятая, четвертая. Перила проносились под ладонью, холодные и гладкие. Мышцы на ногах горели, легкие жгло, но я не сбавляла темп.

Горло саднило там, где его пальцы сжимали кожу. Я чувствовала это с каждым вдохом. Тупая, ноющая боль, напоминание о том, как близко я была к тому, чтобы не бежать сейчас по этим ступеням.

Третья палуба. Вторая.

На первой я наконец остановилась. Не потому что решила, а потому что ноги отказали. Споткнулась о порог, влетела плечом в стену и сползла по ней на пол, хватая ртом воздух. Сердце колотилось так, что отдавало в виски.

Дронка затормозила рядом. Ткнулась мордой мне в колено, пискнула вопросительно.

— Сейчас, — выдохнула я. — Секунду.

Подняла голову и огляделась.

Носовая часть первой палубы. Командный уровень. Я никогда здесь не была. Пассажирам сюда хода не было, даже таким, как я, даже с моей фамилией. Широкие коридоры, рассчитанные на то, чтобы офицеры могли разойтись, не задевая друг друга плечами. Мягкое покрытие на полу, глушащее шаги. Панели из чего-то похожего на настоящее дерево на стенах. Признаки статуса, комфорта, власти.

Все это было разнесено в хлам.

Панели сорвало и разбросало по коридору. Они лежали вперемешку с осколками чего-то стеклянного, с обрывками ткани, с погнутыми рамками. Покрытие задралось волнами, обнажая голый металл под ним. Одна из стен треснула от пола до потолка, и сквозь трещину виднелись провода и трубы, внутренности корабля, которые никто не должен был видеть. Потолочные светильники погасли, только аварийные лампы мигали красным, бросая на все вокруг багровые отсветы.

И тела.

Офицер в форме лежал у стены, вывернув шею под неправильным углом. Нашивки на рукаве, седина на висках, лицо, застывшее в удивлении. Женщина в гражданском распласталась посреди коридора, лицом вниз, светлые волосы разметались вокруг головы. Еще кто-то за углом, я видела только ноги в форменных ботинках.

Их швырнуло о стены. Ударило, сломало, убило. Они даже не успели понять, что происходит.

Я заставила себя встать. Колени дрожали, но держали.

Нужно укрытие. Место, где можно отдышаться и спрятаться, потому что он пойдет за мной. Рано или поздно он найдет способ выбраться из тюремного блока.

— Дронка, — позвала я. Голос звучал хрипло, горло отказывалось работать нормально. — Мне нужно место, где спрятаться. Теплое. Чтобы меня не нашли по тепловым датчикам.

Она склонила голову набок. Киберглаз мигнул синим. Я знала этот цвет: она обращалась к схемам корабля, хранящимся в ее памяти. Сканировала, сопоставляла, искала.

Потом развернулась и побежала по коридору. Коротко пискнула, не оборачиваясь. «За мной».

Я пошла следом, стараясь не смотреть на тела. Не смотреть на лица, на позы, на темные пятна под некоторыми из них.

Дронка вела меня мимо офицерских кают с выбитыми дверями. Внутри виднелся хаос: перевернутая мебель, разбросанные вещи, чьи-то фотографии на полу. Дальше — кают-компания, где столы и кресла сбились в кучу у дальней стены, словно их смело гигантской рукой. Потом что-то похожее на конференц-зал, где огромный экран треснул посередине и свисал с креплений.

Моя кошка остановилась у неприметной двери в боковом ответвлении. Узкий проход, который легко было не заметить. Технический код на раме, никакой таблички. Служебное помещение, куда офицеры никогда не заглядывали.

Я толкнула дверь. Она поддалась с трудом, что-то скрипнуло в петлях.

Из щели повалил пар.

Внутри было небольшое техническое помещение. Узел теплоснабжения, судя по трубам разного диаметра, которые тянулись вдоль стен, переплетались, уходили в потолок и пол. Регуляторы, вентили, панели с показателями. Одну из труб разорвало, и горячий теплоноситель сочился на пол, превращаясь в густой белый пар. Температура здесь была выше, чем снаружи, воздух влажный и тяжелый, капли оседали на металле, стекали по стенам.

Идеально. В этом мареве тепловой датчик не различит человеческое тело. Все помещение будет светиться одним сплошным пятном.

Дверь за мной закрылась. Я прислонилась к ней спиной, потом сползла на пол. Ноги больше не держали. Горячий влажный воздух обволакивал кожу, и я не могла понять, хорошо это или плохо.

Дронка подошла и села рядом, прижавшись пушистым боком к моему бедру. Я обняла ее, притянула к себе, уткнулась лицом в длинную шерсть на загривке. Шерсть была мягкой, чуть влажной, и пахла чем-то живым, несмотря на механику под ней.

Меня трясло. Мелкая дрожь шла по всему телу, и я не могла ее остановить.

Джей. Джей был на этом корабле. Джей схватил меня за горло и держал так, словно решал, стоит ли сжать пальцы сильнее.

— Ты напала на него, — сказала я в шерсть. — Без команды. Без сигнала. Я тебя не просила.

Дронка шевельнулась в моих руках. Подняла голову и посмотрела на меня. Разные глаза смотрели в мои: левый — живой, кошачий, янтарный, и правый — мерцающий кибернетический, голубой, в котором плясали отсветы индикаторов.

— Откуда ты знала, что нужно это сделать?

Дронка моргнула. Над ее головой, рядом с механическим модулем у уха, развернулось виртуальное окошко. Маленькое, полупрозрачное, голубоватое. Голографическая проекция из ее внутренней памяти.

На экране было изображение. Я и дронка. В моей каюте, до аварии, до всего. Я сижу на койке, спиной к стене, ноги вытянуты. Она лежит у меня на коленях, свернувшись клубком, длинная серая шерсть разметалась по моим бедрам, а я глажу ее по спине. От головы к хвосту. На моем лице что-то похожее на улыбку.

Дронка хранила эту запись. Сохранила в своей памяти как что-то важное.

Окошко мигнуло и погасло.

— У тебя включились поведенческие модули, — сказала я. Голос дрожал, и я не могла это контролировать. — Модули домашнего животного. Привязанность. Защита хозяина. Те самые, которые я пыталась активировать все это время.

Короткий писк. Утвердительный. «Да».

Все то время, пока я приучала ее к рукам, уговаривала не убегать, разговаривала с ней, будто она могла понять, — внутри нее что-то менялось. Старые сервисные алгоритмы отступали, новые связи формировались. Она обучалась. Запоминала. Определяла, кто я для нее.

И когда меня схватили за горло, когда угроза стала реальной и немедленной, протоколы определились с ответом.

Защитить.

Я притянула ее ближе, прижала к груди. Пушистое тело, мягкая шерсть под пальцами, тихое гудение механизмов где-то глубоко внутри, под ребрами. Моя единственная защита на этом умирающем корабле.

— Спасибо, — прошептала я. Голос сорвался. — Спасибо.

Она ткнулась носом мне в подбородок и заурчала. Вибрация прошла по моей груди, успокаивающая, совсем как у настоящей кошки.

Пар клубился вокруг нас, оседал на коже и одежде. Трубы гудели, где-то капала вода. Красный свет аварийных ламп едва пробивался сквозь белую завесу.

Я закрыла глаза и дышала.