Я не выйду за тебя, Вахабов!

– Ты не поверишь, я замуж выхожу! Знаешь за кого? Знаешь? Ну, ни за что не догадаешься!

Моя сестренка двоюродная, судя по всему, замуж выходит и пищит, задыхаясь от восторга. Я знаю, быть без ума от счастья она может, выходя только за одного парня. Они давно общаются и дело уже клонилось к более серьезным событиям. Школу они закончили только что, как я, и не терпится пожениться. И вот случилось. Обоим исполнилось по восемнадцать. Можно.

– Ну, не знаю... – тяну, намеренно троля сестричку.

– Знаешь! По голосу слышу! Это Русик мой! Вчера от него сваты приходили! Через две недели у нас свадьба, ты представляешь?! – столько восторженных писков я не слышала от нее примерно никогда, даже когда ЕГЭ сдали на отлично, даже на получении аттестата она так не радовалась.

– Через две недели? Не слишком скоро? Когда вы свадьбу подготовить успеете?

– Ты что!? Я этого дня всю жизнь жду! Совсем нескоро! Я эти две недели не знаю как выдержать!

Смеюсь в трубку ее нетерпению. Как понимаю сестренку. За своего любимого я тоже время подгоняла бы. Раньше ложилась и с рассветом вставала, лишь бы солнце и новый день благодарить за такое счастье!

– Ты тоже должна приехать! Я не смогу пережить столько счастья без тебя! Бросай все свои дела в Москве и приезжай!

– Конечно, я приеду! Ужом вывернусь, но тебя замуж за Русика отправлю!

Трудно будет сделать, но я уже мысленно начинаю подсчитывать даты и уговаривать начальство на малюсенький отгул в три дня. Должна успеть на самый праздник!

– Через две недели это какого числа?

– Ровно двадцатого! Мое счастливое число!

Смеюсь вместе с ней, сколько же радости в ее голосе. Так хочется, чтобы одной из нас счастье отмерили за обоих. Мне пока счастье замужества не светит. Сначала отучиться надо, диплом получить, интернатуру пройти.

На работе отгул хочу взять всего на несколько дней, лишь бы на первый день свадьбы успеть, самое важное не пропустить, как невесту к жениху повезут. Нагуляться вдоволь и вернуться к трудовым будням. Но администратор вредная тетка, не отпускает даже на столь короткое время. Приходится срочно увольняться. Так жаль, до начала первой сессии две недели осталось, я рассчитывала подзаработать за этот срок. Хоть чем-то маме облегчить бремя моего содержания в Москве, да и на шее тетки сильно висеть не хочу, достаточно, что я у них живу до начала учебы. Слава богу, можно в общежитие переехать. Дядя Саня меня начал напрягать своим поведением странным. Ничего, другую подработку найду.

Все равно немного не успеваю к началу. Билеты только через Владикавказ удается взять, а там на маршрутке, да на такси, к самому дому сестры. Такси не отпускаю. На свадьбе каждая машина на счету. Невесту в дом к жениху везти надо.

Мадинку уже выводят. Фата плотным облаком ее закрывает, голова чуть опущена, скромность невесты – главное качество. Дай бог, если пару раз взгляд поднять удастся. Традиция.

Но любование невестой на второй план отходит, когда вижу, кто ее из отчего дома выводит.

Не может быть этого! 

Среди толпы у дома застываю. Сердце в непонятном предчувствии частить начинает.

Этот мужчина должен в доме жениха ждать, а не невесту за руку вести.

Что происходит? Почему я ничего не понимаю?

Под руку ее Рус ведет, но он не жених, это точно! За руку всегда брат или дядя ведет невесту, но это же...

В замешательстве стою, не понимая, что происходит? Я всего ничего не успела к началу, невесту уже к машине ведут, а мне так хотелось поговорить с Мадинкой до этого.

Неужели влюбленные пошли наперекор традициям и решили по-русски, сразу жениху отдать невесту?

Зная родителей Мадины, вряд ли дядя на это пошел.

В груди тяжесть нарастает, подспудное беспокойство начинает терзать, не понимаю, в чем дело, переживать начинаю. Нет, то просто волнение за сестру – успокаиваю себя как могу. Поговорю с ней и все обязательно выспрошу!

Сегодня такой важный день для невесты. Она наконец в руки любимого отдана. Два любящих сердца, наконец, соединятся!

Сердце подпрыгивает в радости, грудь распирает, заглушая недоброе предчувствие. Не нужно о плохом думать. Беду кликать сегодня только счастье и веселье – лишь они должны гулять во дворах жениха и невесты.

Не могу понять, что с Мадиной? Она идет очень медленно, едва маленький шажочек делая, останавливается. Подол свадебного платья слишком пышный, да еще шлейф позади на добрый метр. Ох и платье же себе выбрала шикарное, все мерцает на солнечном свету. Но неудобное. Идти ведь мешает.

Ее под руку Рус держит, к большому белому внедорожнику ведет. Девчонки молодые вокруг суетятся, подол придерживают, поправляют. Я издали могу за ними наблюдать, на цыпочки привставая, разглядеть, что происходит, уж очень хочется.

У машины мешкают, невеста как вкопанная замирает, одной рукой в кузов машины упирается. Неужто поплохело? В такую жару да столько слоев ткани не удивительно. Надеюсь, в прохладе кондиционированного салона ей легче станет.

Мадинку в машину усаживают, пышный подол поправляя, аккуратно в салон заталкивают. 

Мне с ней сейчас нужно быть, поддерживать. А я так бестолково время профукала!

Кое-как в туалете поезда переодевалась в платье свое. С волосами ничего делать не стала, не успевала, двумя заколками по бокам подколола, чтобы не мешались сильно.

– За другого брата выходит, – слышу шепотки в толпе, разворачиваюсь. 

Понять не могу, откуда слова эти вылетели, у кого спросить, что это значит? Знакомых рядом не вижу. Все тетушки и сестры у машины невесты суетятся. Мне бы пробиться к ним, но гости уже плотным кольцом обступили. 

Машина невесты трогается, оповещая всех гудками громкими.

А я бегу к оставленному такси. Не могу же я сестренке даже счастья не пожелать!

Я водителя прошу за кортежем невесты следовать. Водитель сам рад. Такое событие прекрасное: вах-вах, свадьба!

Приезжаем мы к дому, очень знакомому. Не Руслана это дом, его дяди. 

Только сейчас понимаю, как жестоко ошибалась, думая, что влюбленные наперекор традициям пошли.

Все оказывается намного хуже!

Смотрю на жениха и сердце мое падает, падает, рушится  в пропасть.

Он в костюме черном, неуместном на такой жаре, безумно идущем ему. Красивый, высокий, мрачный как туча. Смоляные брови вразлет почти слились воедино, взгляд в пространство отсутствующий, словно не он скалой тут стоит, его оболочка, мыслями далеко  где-то, за пределами праздника.

Сердце срывается в кровь – чужой жених он. Не верится. Разум понимает, а сердце – отказывается. Эту новость отвергает.

Не мой.

Сестренки моей, Мадинки. Замуж за него она выходит.

Я из такси только выпрыгнуть успеваю и на Алана натыкаюсь сразу же. Стыдно в глаза ему смотреть, вспомнить, расставание наше последнее. Какими словами его прогнала.

Я виновата во всем. Я!

Секунда всего проходит, на вечность растянувшаяся. Он разворачивается и уходит. От дома своего прочь, все дальше. Куда он направляется? Его свадьба здесь играется, а жених сбегает. 

Ноги непослушные его преследуют. 

Куда ты бежишь? Опомнись! Себя одергиваю, ногам остановиться приказываю. Не твое дело куда он уходит. Тебе бы Мадину сейчас найти. С ней поговорить, выспросить, как так получилось, что звала она на свадьбу с одним женихом, а выходит за другого?

Во двор вхожу. В последний раз, когда здесь была, его мать меня выгнала, обидных слов наговорила, а я всю обиду потом на Алана выплеснула. Ну и чем я хороша? Во что это все выплеснулось. Не смогла свой нрав сдержать, выслушать его. Может больше понимала, что здесь произошло.

Гостей много очень. Старики под навесом сидят. Столы расставленные, от приготовленных угощений ломятся. Молодые посреди двора собираются. Танцам быть. Мелодия лезгинки в каждой песне узнаваема, что из динамиков льется. Слова не русские, но песни все знакомые: о любви, о гордости, о чести, о горах нерушимых и слове верном.

Девушки красивые в нарядах новых. Платьям по яркости и украшениям, столичные модницы позавидовать могут.

Парни напротив стоят. Еще немного и самый смелый ритм чеканя к понравившейся девушке подойдет, на танец ее вызывая.

Я дальше прохожу, в дом дорога моя. Не сегодня мне танцевать, развлекаться.

Невесту в самой большой зале нахожу. Здесь тоже столы накрыты, гости угощаются. А невеста как украшение стоит гордым изваянием.

Фотограф просит фату убрать, невесту заснять, камеру наготове держит.

Она головой мотает, наотрез отказываясь. Край ткани полупрозрачной держит.

– Невеста скромная какая, стесняется. Хорошей невесткой будет.

Ее кумушки уговаривать начинают. Она только сильнее фату придерживает.

– Что ты будешь делать? Скромница какая досталась, – ропщет одна.

Огибаю кумушек, Мадину за спину приобнимаю. Она вздрагивает, каменеет вся.

– Это я, Мадинка, не бойся.

Явный вздох облегчения слышу. Ко мне поворачивается с просьбой:

– Лен, поскорее уведи меня отсюда.

Куда увести ее? Кругом люди и дом я не знаю. Девушка нашего возраста подходит, помощь предлагает. Знаю ее, несколько раз видела – сестра Алана. Доброжелательная и улыбчивая. 

– Я покажу спокойное место, – обещает она.

Мадинку вдвоем под руки из большой залы выводим, подол спереди́ придерживаем. Она не может сама, едва ноги переставляет.

Боже, Мадинка, до какого состояния тебя довели!

Только сейчас понимаю, там у машины ей плохо было, не просто так все эти задержки и остановки по дороге к машине были.

– Невесте в уборную надо, – шепчет девушка кумушкам, когда нас обступают. Кажется Раяна ее зовут.

В комнату нам заводит. Здесь пусто. Удивительным образом свадьба сюда не доходит.

– Здесь отдохнуть можешь, – лопочет нежно и ласково. Мадину на диван усаживаем. 

– Хочешь кушать? Воды попить? – заботливо спрашивает.

– Воды хочу, – выдыхает Мадина с облегчением, как только спинки дивана касается.

Раяна за дверью скрывается, а между нами с сестрой звенящее безмолвие устанавливается.

Она прекрасно о моих чувствах к Алану ведала, я ей все сокровенное рассказывала. Она все мое тайное знает. Самый близкий человечек мне. Как получилось, что она за моего любимого замуж выходит, а не за своего Руслана?

– Ты знала, что Алан твой жених?

– Да, – едва слышно отвечает, – через неделю после звонка тебе узнала.

И молчала. все это время молчала! В моем мире все рушится. Не уж то я в сестре своей обманывалась, совсем не знала ее?

– Никак не могла сказать тебе, знала, что расстроишься. Прости… – бессильно выдыхает, последнее слово в тишине тонет.

Не понимаю, что ответить, чувствую себя преданной, обманутой, растоптанной. Ком в груди не расправляется, скручивает всю грудную клетку жестокой болью.

А что я ждала, когда отвечала Алану отказом? Что он будет ждать меня до скончания века? Бегать за мной с предложением пока не соглашусь? В Москву за мной поедет?

Глупость моя фатальная, к необратимым последствиям привела.

Глаза сухие, но сердце мое плачет внутри, болью душащей наполняет, ему тесно внутри своей клетки, тесно в моем теле. Вырваться и перестать биться ему было бы проще, чем боль от скованности и тесноты терпеть. Хочу, хочу тоже вырваться отсюда. Так тяжело, невозможно тяжело поздравлять, желать своей сестренке любимой счастья в семейной жизни – не за любимого выходит, точнее за любимого, но не ее.

Подхожу к ней, рядом присаживаюсь, обнимаю. Усилие над собой приходится сделать. Несчастная она, как и я. Мы с ней теперь сестры по несчастью, одну боль разделяем, одного мужчину – я любовь к нему, а она его хозяйкой будет.

– Клянусь я сама не знала, когда звонила тебе, – срывается навзрыд, крепче к себе прижимаю, утешить стараюсь по спине поглаживая, – Ты теперь меня ненавидеть будешь? – отстраняется, в глаза мне заглядывает.

– Нет, ну что ты. Как я могу тебя ненавидеть? Ты сама заложница ситуации! – стараюсь успокоить.

Глаза ее заплаканные под слоями макияжа и фаты прячет, бедная моя сестричка. Молча в себе боль таила. 

Слой легкой фаты откидываю.

И мне тоже никто не сказал. Ни мама, ни подружки. Я в полном неведении была.

– Это все чудовищная ошибка! Я думала сваты от Руслана пришли, сказали Вахабов, я и подумать не могла, что про твоего Алана говорят! А когда отец меня спросил выйдешь за него? Я согласилась ведь думала за Руслана, а не Аланчика твоего.

– Не мой он, Мадин, и никогда не был.

– Как же не твой? Я знаю он к тебе в первую очередь пришел, замуж звать!

Меня дергает как от тока.

– Откуда ты знаешь? – смысла нет говорить шепотом, но я боюсь, что услышит кто-нибудь. Я никому не рассказывала, что Алан меня замуж звать приходил, даже маме! Дома тогда никого не было, никто не должен был узнать!

– Руслан сказал мне.

– Клянусь, не хотела за Алана, но отец не расторг помолвку, сказал, он слово уже дал, назад никак повернуть нельзя! – новая волна слез и всхлипываний ее душат.

– Перестань попусту клятвы раздаривать. Поздно, Мадинка, поздно.

Прижимаю к себе крепче. Бедняжка, двойную вину чувствует, что у меня любимого увела и Русику своему слово не сдержала, что только за него одного выйдет.

– Как ты узнала? – мой голос тоже дрожит, нет во мне сил прятать расстроенность.

– Рус пришел ко мне и сам сказал, что не посылал сватов. Это дядя его, отец Алана подсуетился. Я к отцу сразу побежала, просить, чтобы отменил свадьбу, он сказал, что слово уже дал и отменять ничего не будет, – она сквозь слезы и всхлипы слова выговаривает.

– Это всего лишь свадьба, я с дядей поговорю, постараюсь уговорить его, чтобы развестись вам дал.

– Ты что! Не нужно, бесполезно это, – сникает совсем, а голос в шепот превращается. – Знаешь, я на коленях ползала, умоляла, чтобы не выдавал меня за Алана, просила, слезы выплакивала, бойкот устраивала, ничто не помогло. Сказал: слово мое нерушимо, не взять его обратно, не спрятать, быть мне женой Алана.

Она рассказывает, а мое сердце двойной болью прорезает, за нее и за себя.

На расстояние, запереть свое сердце на замок, заморозить его и на паузу поставить хочется. 

– А Русик как же? Неужели смирился, ничего не предпринял?

– Всего раз к нам зашел, после того как мне рассказал. С отцом разговаривали долго они и после этого не приходил больше, – голову опускает, свешивая ее как у безвольной марионетки, мне ее боль забрать себе хочется. Не представляю, что сделала бы, если меня замуж за нелюбимого отдали. 

Но мой отец всегда характером мягче был, чем его брат Арслан – отец Мадины. Он всегда говорил мне: Аленка, замуж нужно по-любви выходить и никак иначе. Но его нет в живых уже три года и брата его вразумить некому.

 – А сегодня в дом своему брату вел. Я себя овцой на заклание чувствовала, так же безнадежно. Ноги отказывались из дома отчего выходить. Ты представляешь, он сам меня брату своему отдал! – голос ее сипит, едва слышно, что она рассказывает. Как же трудно из себя слова выдавливает, а последнее слово почти глотает, задыхаясь.

– Неужели сделать ничего нельзя? – не замечаю, как вслух эту фразу произношу, она крутится в моей голове не переставая. Мадину в руках своих держу, Бедная моя, помочь чем не знаю.

– Рус к прадеду моему ездил, старался через старших все решить, но не вышло у него. Невеста согласилась сказали и отправили его.

Раяна приходит со стаканом воды, а за ней тетушки вереницей тянутся так, что она даже стакан передать не успевает.

Мадинка снова под фату прячется.

– Ну скромная невеста досталась, – снова ропщут. – На фотосессию выйти нужно, а она фатой прикрывается. Дай хоть взглянуть, какую красавицу отхватили.

– Я не хочу фотографироваться! – Мадинка в мою руку вцепляется, отпустить боится.

– Да как же так? Нельзя не фоткаться! А на память что останется? Такой день запечатлеть на года нужно!

Отнимают у меня Мадинку с дивана стягивая.

Фату приподнимают в несколько рук, над невесткой своей кружатся.

Глаза ее блестят, но макияж плотный скрывает красноту вокруг глаз, лишь покрасневшие белки да дрожащие слезы на ресницах ее состояние выдают.

– Ничего страшного, невеста от счастья плачет, – бормочет одна.

– На долгую счастливую жизнь выплакивается, – говорит другая.

Но я правду знаю. Такого глубокого горя, как ее только по потери очень близкого человека можно испытывать, я сродни ее горе чувствую. Ведь Вахабов для меня теперь умер навсегда, он женат на моей сестре, а значит не досягаем для моих чувств, я могу к нему только родственные проявлять, совсем не те, что на самом деле испытываю. Нельзя видеться нам, это я четко понимаю. Не смогу душой кривить, за их показным счастьем наблюдать и улыбаться.

Даже если не поступлю в мед, все равно в Москве останусь. Работать буду и на заочке что-нибудь подыщу. Может на курсы какие пойду, решаю для себя окончательно. Со стороны на бедную сестренку смотреть, дядя Арслан не даст согласия на развод, раз уж все метания Руслана тщетными оказались. А значить будет как в недоброй сказке и жили они до долго и умерли в один день. Вот только счастье в ней не предусмотрено.

До вечера я с Мадинкой. Потом ее родственники уедут и она навсегда родней своего мужа считаться станет. В стан его семьи перейдет. Стараюсь поддержать ее чем могу, убедить, что все еще можно переиграть, через время развестись, но сама в свои слова не могу поверить. Как же Мадину убедить? Пока живы старшие вряд ли им это удасться. Отец Мадины очень непримиримый человек. Он меня – молодую девчонку и не послушает. Его слезы дочери не разжалобили. А спустя годы, может они и сами не захотят разводится. Эта мысль новую колющую боль в груди вызывает – мне тоже смириться придется. Не в силах я изменить что либо. Я дядю сама до чертиков боюсь. Слишком уж он строгих принципов придерживается.

Настает время уходить. Гости расходятся, разъезжаются по домам. Мадинка словно замороженная после фотосессии. Тетушки на ней настояли и к гостям невестку вывели, постоять, полюбоваться празднующим. 

Мадина все время взгляд не поднимала, боялась, видимо, свои глаза заплаканные показать. Фотографу пришлось довольствоваться этим, на его просьбы посмотреть в камеру она молчанием отвечала не поднимая глаз.

Мадина держит мои руки до последнего, в ее глазах мольба не оставлять. Но как возможно? Я не могу остаться в чужом доме третьей лишней – никто не позволит. У меня осенью учеба, мать насядет, как всегда, чтобы на отлично первую сессию вытянула. Подработку какую-нибудь найти, чтобы на шее у нее не висеть. Ей братишку нужно поднимать.

В глубокой задумчивости во двор выходу. Здесь музыка до сих пор играет. 

Мои планы прерывает парень во всем черном, не знаю его, со стороны жениха может родственник. Вырастает передо мной как ворон, резво лезгинку чеканит, на танец меня зазывает. Делать нечего, проходу мне не дает, встаю на цыпочки, плавно по кругу иду, украдкой на парня смотрю, улыбается уголками рта, глаза горят, а танец только бодрее становится.

Боже, как не хочу на себе заинтересованные взгляды ощущать, сейчас претит мне все это.

Парень не отстает, в танце его увожу к разорванному краю толпы, хочу выскользнуть побыстрее.

Взгляд бросаю в ту сторону и меня словно молнией бьет! Ноги движутся на автомате, а внутри у меня все обмирает. Там жених стоит, белый ворот рубашки под черным пиджаком его смуглую кожу оттеняет, брови вместе слились, а из под них глаза на меня смотрят, до боли родные, темные бездны. 

Алан!

Не смогу я выйти сейчас, в прореху скользнуть, мимо него пройти. На второй круг заворачиваю, перед глазами его образ стоит, глаза темные. 

Как в тумане плыву, крики, хлопки – подбадривание толпы не замечаю.

На глаза слезы непрошенные наворачиваются. Сколько держались, не вытерпели, наружу попросились. Взгляд в мощеную брусчатку упираю, скрыть слабость свою – слезы.

Как еще один круг проплываю не замечаю. Выскальзываю из поредевшего круга, оставляя парня. В ту сторону, где Алан стоял посмотреть боюсь, все мои чувства на лице прочитает. Не умею я эмоции скрывать.

Не оборачиваюсь. Мне убежать отсюда поскорее нужно, выпустить слезы, весь день сдерживаемые, наплакаться, отпустить. Боль свою, любовь свою.

И не вижу как парень за мной порывается броситься. Но жених в черном, как коршун налетает, его останавливает, Рус поспевает, они с братом ему дорогу преграждают.

Домой бегу – пережить эту ночь, чтобы уехать на следующий же день из села и никогда больше не возвращаться!

________

Новинка! История Мадины и Руслана

Бесплатно в процессе!

Для такой особенной истории должны быть особенные герои.

Две семьи и чудовищная путаница приведет к фатальным последствиям.

Тот самый Алан:

– Отказаться от свадьбы не было возможности. Отец твердо решил женить единственного сына. Свой шанс жениться на любимой я потерял, получив от нее отказ.

Мадина:

– Я Руслану обещала, что выйду только за него! Не знаю, как пережить последствия моей ошибки.

Возлюбленный Мадины, по совместительству двоюродный брат Алана:

– Отдать собственноручно любимую в руки брата? – единственное, что я могу сейчас.

И наш будущий врач, очень хороший специалист и просто прекрасная девушка. Елена:

– Я смалодушничала, когда оставила родное село, решив, что полностью посвящу себя медицине и постараюсь забыть свою безответную любовь.

Три месяца назад

– Привет, Алёна, ты на ярмарку идешь? Провожу тебя.

– Нет Алан. Я от сестры иду, домой, – смущает его внимание.

Сердечко давно трепетать начинает, когда вижу его. Вот и сейчас часто-часто стучать начинает. Дыхание задерживаю, чтобы угомонить его бег. Еще чуть-чуть и всей улице слышно станет его громкий стук. Угораздило нас в одном классе учиться.

– Я тебе подарить хочу, – как факир достает из рукава рубашки нежно-голубую шелковую ткань.

Как красиво струится в его руках, трепетно колыхаясь на едва теплящемся знойном ветерке, точь-в-точь мое сердце.

– Ой, Алан, не возьму я, – руки за спину прячу, чтобы и соблазна не было взять. 

Он хмурится.

– Возьми, для тебя купил на ярмарке сегодня. Один такой был. Единственный. Я как его увидел, сразу о тебе подумал. Подойти должен, такой же светлый и чистый…

Смущаюсь сильно. Он обо мне подумал, когда выбирал? Специально для меня?

Подружки мои, Аминка с Миланкой проходят мимо. Хихикают. Как пить дать ко мне шли, но увидели меня, рядом с Аланом стоящую, и делают вид, будто мимо проходят.

Алан тушуется. Платок опускает. Ждет, когда девчонки пройдут, не смотрит на меня, глаза отводит. Пыль придорожную пинает. 

Молчим, неловко обоим. Но обоим расходиться не хочется.

Девчонки на десяток шагов отходят, только тогда снова со мной заговаривает.

– Возьми платок, Аленка, тебе красиво будет, – протягивает на ладони, большим пальцем придерживая, чтобы не соскользнул гладким ужем.

– Не могу я, дорогой наверно.

– Копейки стоит, – уверяет.

Вскидываю взгляд на него. Врет ведь. Не может такой платок копейки стоить. Дорогая ткань, а такие немалых денег стоят.

Алан руку держит, не опускает, на меня смотрит прямо, взглядом гипнотизируя. 

Девчонки разворачиваются и снова в нашу сторону направляются. Уверена, платок они сразу приметили, хоть и стоит Аслан к ним спиною.

Рука сама тянется к мягкому шелку. За один конец беру и на себя вытягиваю. Платок проскальзывает сквозь его пальцы, как водица струящаяся.

Как только он у меня в руке оказывается, Алан бросает коротко вежливое:

– Носи на здоровье, – и мимо меня проходит, быстрым шагом за углом дома скрывается.

Подружки тут же подлетают:

– Божечки, какая красота, – восторгаются наперебой.

Одноклассницы мои тоже. Часто ко мне в гости заходят. Поболтать очень любят. Мама их привечает постольку-поскольку. Пока дел домашних нет, можно и с подружками потрындеть.

– Я сегодня на ярмарке такой видела. Мама не захотела брать, дорого сказала, – подтверждает мои догадки Амина, – за эти деньги она мне красивое платье на праздник купила, увидишь – закачаешься! 

– Ой, Ленка, счастливая, такую красоту отхватила. А мы к тебе, как раз хвастаться, какие наряды к празднику прикупили, а у тебя самой украшение лучше наших платьев.

Края ткани щупают и восторгами плещут, натрогаться не могут.

Намеренно или нет, не упоминают, как я только что из рук Алана его вытянула. Все видели, но молчат. Знают натуру мою стыдливую. Я с мальчиками почти не общаюсь и подарки от них тем более не принимаю. А тут как под руку кто-то дернул, на ощупь скольжение ткани почувствовать захотелось, гладкость ее и мягкость.

– Божечки, такая красотища, повезло тебе. Носи на здоровье!

– Пошли быстрее примерим, – в дом меня обе подружки тащат, – тебе точно пойдет. Надо к лицу приложить, чтобы точно понять!

Вот шебутные. Вместе они как буксир, мне и вовсе сил прикладывать не приходится, на ручках их доехать можно.

– Только тихо! – заранее предупреждаю. Знаю их, громко начнут щебетать и мама ворчать начнет на гомон наш.

Тихонечко в комнату мою проскальзываем, пока мама на кухне шумит. 

Девчонки к шкафу меня подводят, к дверце которого зеркало во весь рост прикреплено.

Я платок накидываю и преображаюсь, не такая блеклая становлюсь, как обычно, моему лицу словно красок добавляет, а глаза мерцать в голубизну начинают.

– Ой, Ленка, красота какая. Завидую по-доброму, – шепчет Миланка.

На себя в зеркало смотрюсь. И вправду красота. Снимаю, и красота заканчивается.

В кого я такая бесцветная? У мамы нормальный цвет волос – темно-русый, а у папы и вовсе волосы темную смоль напоминают. На мне какой-то сбой случился, все краски мира на мне закончились. Волосы светлые и брови выцветшие. Даже глаза светло-серые едва зеленью подцвеченные. Наверно, поэтому я никому и не нравлюсь. Моя внешность всех отпугивает. Парни меня стороной обходят, как чумную, скорее даже как невидимку. Словно и вправду я место пустое и незаметное. В то время как подружкам моим всяческие знаки внимания оказывают. Подарки дарят. На Восьмое марта Миланке большого плюшевого медведя подарили. Вот кто у нас красавица с большими карими очами, длинными ресницами и бровями вразлет, ей и краситься не нужно вовсе, чтобы внимание привлечь – от природы вся красота ей досталась.

Я пробовала с подружками вместе тайком от матери краситься. Но то, что на девочках ярко и красиво смотрится – на мне нелепо и будто клоуна нарядили, и грим смешной разноцветный сделали. С тех пор, моего первого опыта в макияже, я не стараюсь себя приукрасить, ресницы накрашу, чтобы глаза подчеркнуть – да и хватит. 

Мама с кухни зовет:

– Ленка, иди помоги мне, давно ведь пришла, а не видно тебя. Где там спряталась?

Приходится подружек спешно выпроводить. Маме на кухне помочь – это надолго.

__________________

Дорогие читатели! Приглашаю всех в другую мою новинку по миру Кавказа

Будет ну очень интересно и скорее всего бесплатно в процессе (но это пока не точно😁)

А пока все в ожидании проды, автор наваял немного визуалов.

Прошу не судить строго)

Лена на фоне гор.

Голубой платочек неотъемлемая часть образа и ансамбля.

Лена, плывущая в танце, счастливая, пока еще не знает о предстоящих событиях.

– Это моя родная среда и место, к которому я привыкла. Здесь все знакомое и греет сердце.

Красота и незыблемость гор успокаивают, а время течет совсем по-иному. 

. 

– За бульоном присмотри, – наказывает мама. 

Обычно это означает, что борщ мне доварить нужно.

– Я пока пойду брата твоего выцеплю. Снова домой возвращаться не хочет. Заигрался, а уроки еще не сделаны. Портфель после школы кинул и ускакал.

Братишке восемь уже, второй класс заканчивает. Имя у него сложное – Нур-Мохьмад. Родственники расстарались, когда первенец – мальчик появился у моего отца. Долгожданный пацан, любимый и балованный всей родней. Часто у дядек и тетушек зависает, там детей ровесников для него много, все интереснее, чем дома одному сидеть.

Мама не смирилась с таким сложным именем и зовет его просто Данькой.

Так у моего брата появилось два имени: Даня его дома называли, а Нур-Мохьмад – родственники. Впрочем, им пришлось смириться, и вскоре родня тоже начала братишку Данни величать, потому как мальчик больше ни на какое имя не отзывался.

Мы переехали из города, когда мне было одиннадцать, в село ближе к отцовским родственникам. Папа заболел серьезно. Туберкулез – поставили диагноз врачи, посоветовали более чистый воздух и лечение назначили. 

Горный, чистый воздух, сухой летом и лекарства, которые мама по часам папе давала, сделали свое дело. Отцу лучше становилось, ремиссия сказали врачи, мы выдохнули свое беспокойство, успокоились на некоторое время. Но осенью и зимой ему хуже становилось, высокая влажность тому способствовала. Три года назад он совсем сник и медленно угасать начал. Врачи руками разводили, болезнь резко прогрессировала, на дожитие ему месяц оставляли. Мой папа три протянул.

Здесь уклад жизни другой, более размеренный, неспешный, порядки от городских отличаются. Тоненькая и нескладная, к тому же малообщительная, я разом всем девочкам в новом классе не понравилась. Может, все дело было в длинной, светлой косе, за которую меня в шутку называли Елена Прекрасная. Обидно было. Красоты я в себе не видела. Насмешкой такое прозвище казалось. Среди темненьких и смуглых ребят я бесцветным пятном себя чувствовала. В городе такого не было. Там дети из разных семей учились, разных национальностей, сдружиться успели с первого класса, притереться.

Один несомненный плюс был. Мадинка – светлая, дружелюбная сестричка, моя ровесница, ее густые волосы вились, как кольца. Даже когда она косы плела, кончики их пушились завитками. Сдружилась со мной сразу, бегала ко мне через две улицы, таскала абрикосы и груши со своего сада. В семье, где она младшенькая с одними старшими братьями, ей откровенно скучно было, хотелось новых и верных подруг.

Мадинка неизменно провожала меня до дома, в шутку говоря: "украдут же такую красоту", а доводя до ворот, к себе убегала.

Однажды зимой она заболела и в школу не ходила несколько недель. К тому времени дорогу до дома я хорошо освоила и без проволочек дошла, лишь ближе к своей улице заметила преследование.

Мальчик из моего класса – Вахабов, оказывается, всю дорогу по пятам шел. Мне любопытно стало, и не вытерпев, я остановилась, все же спросила:

– Зачем ты преследуешь меня?

Он тормозит сразу же, взгляд в сторону бросает, тушуется.

– Провожал просто, по-соседски, я на той улице живу, дальше, – рукой машет в ту сторону.

Это я знала. Но не подозревала, что он провожать меня соберется. Почему-то меня это не вспенило, не разозлило, приятно стало, внимание и забота проявленные.

Так, у нас с Мадинкой появился провожатый, а вскоре и второй – его брат Руслан присоединился, хотя ему совсем не по дороге было.

Достаю платочек, под стопками одежды в шкафу припрятанный. Так хочется еще раз посмотреть на свое преображение, он действительно мне нравится. Такой же, как его даритель – любимый. Как он угадал, что мне понравится? Сердце трепетно в груди порхает, когда вспоминаю, как он платок мне предлагал. Боже мой, милота какая. Подружки, если бы не мешались, может подольше пообщаться удалось.

С Аланом мы по учебе только общаемся, нам обоим биология нравится. Он мне задания распечатал, по которым к ЕГЭ готовятся. По дороге из школы одной идем. Я впереди одна или с Мадинкой, а он позади плетется. Проводит до дома, лишь тогда к себе идет. Не оставил привычку за годы.

Я едва к себе платочек прикладываю, накидывая на голову, чтобы в зеркало посмотреться и откуда ни возьмись появляется мама. 

– Ты что это на себя нацепила? Сними эту гадость с головы!

Когда мама в дом зайти успевает, не понимаю. Не слышала ни хлопка двери, ни шагов ее.

– Красиво же, мам, – стараюсь оправдаться неловко, край шелковой ткани придерживая, скользкий, стекает с моей головы словно горный ручеек.

– Я сказала сними! – подлетает и сдергивает с меня подарок дорогой и сердцу милый.

Из пальцев выдергивает.

– Откуда ты его взяла? – в меня тычет тканью цветной. 

Она очень изменилась после смерти отца, горевала о потере его безутешно, как тень бродила по дому. Я на себя все домашние дела взяла, тяжело очень было. Если бы не родственники отца, которые нам помогали, не знаю,  как мы выжили бы. Однажды бабушка к нам пришла, с мамой долго беседовала. О чем они разговаривали за закрытой дверью, я не слышала. После этого мама в руки себя взяла, но очень категоричной стала. 

Из дома меня почти не выпускает, на учебу налегать заставляет. Я только и вижу постоянно стены – школьные и домашние. Гулять меня почти не выпускает, только на рынок вместе сходить да на ярмарку, даже в магазин братишку младшего посылает всегда.

Комкает и вышвыривает в окно. Я провожаю взглядом ткань нежно-голубого оттенка, как водица в горном озере – красивого такого. Броситься тут же за ним хочется. Подарок единственного мальчика в классе, с которым мне всегда общий язык найти удается, не считая девчонок. Скромный и воспитанный в общении. С друзьями забияка только, дерется постоянно. Нравился мне всегда.

– Чтобы не смела мне. Чтоб я не видела на тебе больше эти тряпки! Они не для тебя, поняла? Я не для этого тебя учила, чтобы ты эти...  сначала платок, потом длинная юбка, а потом и вовсе вся укроешься и будешь детей мал мала нянчить. Нет уж! Сначала выучишься, профессию получишь, работать пойдешь, карьеру себе сделаешь, а потом и будешь замуж выходить! внуков мне дарить. Я не хочу молодой бабушкой быть! А то я знаю этих местных, ушлых, красивую девку увидят и хвать к себе домой, хочешь не хочешь, а выйдешь из их дома либо замужней, либо опозоренной.

Слушаю маму и стыдно становится. Неужели так обо мне думает? Из-за этого ни в чем не повинный платок выкинула?

– Так, что даже не думай мне. Лучше чемодан собирай, в Москве погода суровее, там лето холодное, побольше теплых вещей возьми. Поступать туда поедешь, у сестры моей поживешь. Подашь документы на поступление, сразу работу ищи. Я много высылать тебе не смогу. Даньку поднимать еще надо. 

Алан

– Чего грустишь в одиночестве, брат? 

Рус через бревно перешагивает, рядом со мной садится.

По спине меня похлопывает в знак приветствия. За селом у косогора пристроились, на большом поваленном дереве. Дальше крутой склон спускается. Местность вся как на ладони. Деревья макушками голубоватой дымкой склоны окутывают. Горы близко, руку протяни – дотянуться можно. Ощущение это обманчивое. На самом деле часами идти будешь, до ближайшей даже дойти не сможешь.

– Не приняла подарок? Морда у тебя больно кислая, скоро на прокисшее молоко будешь похож, – камешки с земли набирает и вдаль по склону кидает. Вместе наблюдаем как подпрыгивает зайчиком.

– Приняла.

– Ну, а проблема в чем? Не понравился?

– Понравился. Наверно.

Сам не пойму. Вспоминаю, как на платок в моих руках смотрела и сердце в смятении заходится. Должен понравиться ей. Должен! Глаза ее радостью блестели, когда робко на меня взгляд поднимала.

– Ну! Что тогда? Выкладывай уже! Все из тебя щипцами вытягивать! Ни единого слова лишнего не скажет!

– Кольца не носит она. Говорил же. И сейчас ни на одном пальчике не было. Она, когда платок брала я все рассмотрел. 

– Не спросил? Может дома забыла, оставила. Принесла бы. С кольцом все же спокойнее, чем без него.

– Да не носит она. Ни разу не видел! – как пружина отпущенная, подскакиваю. На ноги становлюсь, размять надо, кипучую энергию из себя выпустить. Как и горы наши, снаружи только спокойствие храню, изнутри вулкан плещет, нетерпение вперемешку с волнением. Хочется все и сразу получить, а не выходит. Спугнуть боюсь своей настойчивостью. Лена девушка трепетная, как лань пугливая. Вот только по учебе общаться получается.

– Хочешь я спрошу? Мне не в лом, ради брата могу расстараться.

– Не смей даже! Не дай бог, тебе ее кольцо достанется, с кулаками моими встретишься!

Рус смеется открыто, смехом захлебываясь. Камушки разом веером раскидывает. Тоже на ноги поднимается.

– Зацепила тебя, краса русская. 

– Ну тебя. Сам за сестрой ее таскаешься.

– Э-э, брат, только мир хотел тебе предложить – сам испортил! Не таскаюсь, а ухаживаю! Разницу понимай! – кулаком грозится. – Мне колечко свое подарит – моей хозяйкой будет! Не дай всевышний, кому-то кроме меня достанется ее кольцо, тот не только с кулаками моими встретится, но и в живых не останется. Лучше вдовой замуж возьму, чем другому отдам!

– Мир, брат, мир, – примирительно руки поднимаю. – Мадина – твоя хозяйка, сам и разбирайся.

Быстро остывает, слух его греет "твоя хозяйка" в сочетании с именем Мадина, мгновенно улыбка на лице расцветает.

– Вот так лучше, умеешь же, когда надо слова подбирать! Но бока твои прочесать для профилактики не помешало бы!

Одним рывком нападает, увернуться возможности не дает, едва сгруппироваться успеваю, чтобы наземь не повалил сразу же. В захват берет мастерски. Минуту сопротивления удается выдержать, подсечка неожиданная и я опрокинут. На небо ясное смотрю и звёзды по кругу кружащиеся.

В себя прихожу несколько секунд. Удар о землю жесткий был, здесь местность вся мхом, да низкой травой поросшая, каменистую породу скрывающие. Братом мне называется, а не уступает никогда. Досадно. В спарринге над ним верх взять не всегда удается. Отъелся как боров, массой берет.

– Давай вставай, хорош валяться, – руку мне примирительно протягивает.

Руку его принимаю. Он на себя тянет, я поддаюсь, когда на ногах оказываюсь, момент улучаю, подсечку ему делаю.

Рус подставы такой не ждет, с рыком на землю падает, но руку мою не отпускает и за собой утягивает. Повалять его по земле приходится, чтобы захват его перенаправить и от удушающего вывернуться. Откатываюсь подальше. Дышим тяжело, как загнанные. Но на душе легко становится, словно с этой борьбой и напряжение внутреннее уходит, на время чувство полета оставляя, небо над головой голубое, только ощущение это усиливает.

Теперь мы оба в пыли измазаны, особо на Русе заметно, любит во все черное вырядится, и светлая пыль на одежде ему особый антураж придает.

На этот раз самостоятельно встаем оба, с опаской друг на друга поглядывая.

– Чего скалишься? Морда у тебя больно довольная стала.

– Ты на вывалянного в грязи поросенка похож.

– На себя посмотри! – смеется он, пытаясь с черных джинс пыль стряхнуть. – А-а-а, бесполезно, – досадует, – дома переоденусь, все равно теперь мыться только.

Смотрю на одежду свою – та же история. Но со светлой джинсы она легче отходит.

– Знаешь же, как я к Мадине отношусь, а знаешь, как она поет? А готовит как. Ммм… Она своими руками приготовленные пирожки мне приносила, в жизни ничего вкуснее не ел!

Так, слушая влюбленные речи брата, до села доходим. На меня всю свою романтическую лабуду вываливает. А кому еще расскажешь? Ни с отцом, ни с матерью этим не поделишься. Братья его старшие кто в город, кто по другим селам разъехались. Все моему слуху выдерживать приходится. Сам нечто похожее его чувствам испытываю, но наверно, не так сильно, как он.

На перекрестке прощаемся, расходимся по дорогам к домам нашим. Он к своему заворачивает, я к своему. Намеренно крюк делаю, мимо ворот проходя, светлой краской окрашенные. Невольно шаг замедлить хочется. Здесь девчонка живет такая же светлая и ладная. Скромная очень. Перед глазами образ ее предстает, хрупкая, и улыбка у нее робкая, но в глаза, когда заглядывает, словно душу мою пленяет, дух захватывает. Когда над обрывом стоишь, очень чувство похожее. И дышать этим чувством хочется – не надышаться.

Мать дома на кухне суетится. Весь день здесь проводит, можно сказать, это ее привычное место обитания. Отец, как с работы возвращается, к себе в комнату уходит. На ужин за одним столом только всей семьей и встречаемся. После смерти брата старшего как-то сам собой такой уклад у нас установился. Сестры в другие селения замуж повыходили. Приезжают изредка.

Младшая из сестер погостить приехала. За столом сидит, маме что-то нарезать помогает. Судя по всему,  давно в положении, под широкими платьями скрывает, но заметно уже.

Год назад школу закончив, портфель в угол выкинула, сказав: все, конец этой каторге, замуж выхожу! Так и вышла, через пару дней сваты приехали от жениха. В июле свадьбу сыграли. А в детстве вместе шкодили, по сараям и курятникам лазили. Оба младшие и обоим многое шаловство с рук сходило.

Подхожу, под руку подныривая, обнимаю одной рукой, здороваясь. Участь младшего в семье ко всем старшим уважение проявлять, не по статусу мне поверх ее плеча здороваться.

– Привет, Медни. Как здоровье?

– Хорошо, Аланчик. Сам то как?

– Хорошо, – передергивает меня от ее обращение, как к маленькому. Никак привычку эту не оставит, хотя знает, что оно мне не нравится.

– Поступать не надумал? У Селима связи в городе есть, могут тебе помочь в универ, какой нужно попасть.

– Позже ясно будет, Медни. Сначала ЕГЭ сдам, а там, где по баллам пройду, туда и поступлю.

Все это потом. Для начала нужно у одной красавицы согласие заполучить, ждать меня.

Яблоко со стола беру, вгрызаясь в красный бок.

– Алан, еще немного подожди, аппетит не перебивай, ужин вот-вот готов будет, – мама причитает.

– Я подожду, – из кухни вылетаю, женские разговоры слушать не привык. Но последние фразы зацепить слухом получается.

– Аланчик жениться еще не хочет? Если нужно, я невестку подыщу, у нас в селе знаешь сколько девушек красивых и хозяйственных? Тебе хоть помощница справная будет.

– Тхьу ты, я еще ого-го! Со своими делами справлюсь, благо вы все разлетелись уже. Да вот только скучно дома. Почаще бы приезжали.

Этого еще не хватало, чтобы мне невесту искали! 

Сегодня день очень напряженный и ответственный. Первый экзамен, он же самый трудный – математика. Мадинка пораньше за мной забегает, опоздать боится. Скорее, скорее меня подгоняет.

Оказывается, не одна она пришла, с хвостом. Руслан нас у дома поджидает. Ни как за ней увязался. Мельком с ним здороваюсь, и быстрым шагом мы в школу направляемся.

– Колечко красивое у тебя, Лена, подаришь?

И откуда увидеть смог? Глазастый какой. Руслан на расстоянии нескольких шагов позади плетется. Мы с сестрой под ручку спереди. Мадинка хихикает иногда, говоря: как барашек на привязи идет.

Она оборачивается, на него возмущенно глядя.

– Мадин, да не для себя прошу. Парня одного знаю, которому оно пригодится, – неловко оправдывается.

Нелепость какая, для другого колечко у девушки просить. Кто ж на такое согласится, кота в мешке себе получить?

– Вот пусть сам тот парень и просит. Ты зачем в посредники заделался? – строго ему выговаривает.

– Стесняется он к девушке подойти. 

Мадинка хихикает в ладошку, не удерживается.

– Ага, знаем таких. Колечко себе заберет и сватов на следующий же день пришлет. У моей сестры подружка так замуж вышла. – Мадинка мне шепчет, отговаривая. Но намерения нет у меня, кольца раздаривать всяким незнакомцам. 

– Пусть стеснительность свою спрячет тогда, иначе не быть ему женатым, – важно заявляет Мадина, гордо осанку расправляя.

Сжимаю пальцы в кулак, к груди прижимаю. Я кольца носить не привыкла, мешают они, по дому уборку делать, да когда за уроки садишься, вечно перед глазами маячит. Потерять боюсь, мамино счастливое кольцо. Мне перед экзаменами удача не помешает. Взяла на один раз одеть и на место положить. Знаю я, для чего ему колечко мое. Для сватовства и этого достаточно. Отдашь кольцо – считай, согласие свое дала. 

– Не дам, хитрый какой, –  отвечаю строго. – И не мое это кольцо, мамино. – сразу предупреждаю, что свататься к маме моей будут, пусть обломаются.

– Другую дурочку себе ищи, – кипит Мадинка. – Для незнакомых парней колец не найдется у нас.

– Да знаете вы его хорошо, а Аленка с ним учится.

От такого прямого намека меня в жар бросает и до мурашек пробирает одновременно. Он имени не называет, но сразу понятно становится, о ком говорит. С Мадинкой переглядываемся. Она тоже о нем подумала?

Намеренно ли меня Аленкой назвал? В классе только один мальчик так называет, и это его брат. Какая ирония, братья Вахабовы сестер Ахметовых со школы провожают, а теперь практически сватаются.

– А где брат твой? Почему на экзамен не идет? – Мадина любопытничает.

– Опоздает немного. Сестру срочно домой повез, – сухо отвечает.

– А парню своему передай, пусть смелости набирается и сам за колечком приходит. Тогда мы подумаем.

– Ну и зря. Хороший парень пропадает. Тебе же лучше, Аленка, хотел сделать.

– Ага, рассказывай, не на тех напал, – ворчит Мадинка. 

Что с ней приключилось? Взбеленилась вся, как кошка потревоженная шипит.

Снова меня до мурашек пробирает, неприятных таких. Аленкой меня редко кто называет, практически никто. Даже Мадина предпочитает просто Леной. Папа любил к себе подзывать: иди, моя Аленка… 

И Алан, сколько помню, только так меня называет.

Экзамен первый – он трудный самый. Сколько ни готовилась, все равно неуверенность чувствую. А вдруг неправильно все решу, ошибок понаделаю и провалю.

С Миланкой и Аминой из класса выходим. Даже атмосфера в нем давящей стала за несколько часов, с облегчением покинуть его хочется, выйти на улицу, свежего воздуха глоток сделать.

В школе непривычно безлюдно сегодня, только учителя, как постовые по коридорам стоят. Важности  и значительности моменту придают.

– Фу-ух, наконец эта каторга кончилась. Я так и не придумала, как в третьей части задание сделать, – вздыхает Амина.

– Они специально такие трудные примеры туда поставили? Мы такого не учили даже! – возмущается Милана.

– У меня никак четвертое задание не получалось, вечно дробное число выходило.

– Лен, а ты как решила?

– Девочки, не знаю даже, правильно или нет решила. 

– Мне кажется у тебя все правильно. Ты в математике всегда больше нас понимала.

– Там на заднем дворе дерутся, – мальчишки мимо пробегают, нас чуть не сносят, куда то торопятся, по разговорам на задний двор, – физрук поймает, достанется всем от директора.

– Ой, пойдемте, девочки, посмотрим, – глаза Миланы загораются.

Мне же не хочется на мальчишеские потасовки глазеть. Разберутся между собой. Девочкам там делать нечего. Тем более бесстыже пялиться.

– Кто там дерется? – вдогонку вопрос бросает Амина, всегда интересно ей быть в курсе школьной жизни и ее кулуаров.

– Вахабовы, вроде.

От имени этого сердце в груди подрывается, частить начинает. Как Вахабовы? Не может быть этого! Не сопротивляюсь теперь, Миланка меня под руку держит и за собой в сторону заднего двора школы тащит. Мои ноги быстрее бегут, когда передо мной картина схватки двух братьев разворачивается.

Боже, пульс бешено стучит, а в голове лишь одна мысль пульсирует: как их остановить? И почему их никто не разнимает? Вокруг все стоят, смотрят и никто вмешаться не хочет.

– Божечки, они так поубивают друг друга! – взвизгивает Миланка.

Мысли в голове словно другую скорость приобретают, за секунды перебираю варианты, как братьев остановить можно? Не на шутку они разошлись, рубашки белые цвет придорожной пыли приобрели, а они все не унимаются. Я слабая слишком, они меня сметут если влезть попытаюсь.

– Прости, Милан, мне очень нужно, – нет времени объяснять и просить. Быстрым движением платок с ее головы сзади, сквозь волосы стаскиваю и несусь, сколько есть мочи, к дерущимся.

Бросаю к этим несносным драчунам. Платок белый легким облачком подлетает, нехотя на буйные головы братьев опускается.

– Прекратите! Вы, что делаете?

Дышу надсадно, от бега ли сердце до сих пор в горле стучит. Так страшно мне никогда не было. Они совсем с ума сошли, на территории школы драку устраивать. Директор узнает, всем причастным достанется.

Братья замирают. Платок сделал свое дело, на себя внимание их переключил.

– Прекратите, говорю же! – ногой топаю для убедительности. 

Только сейчас замечают, на мне взгляды сводят. Первым Рус хватку разжимает, за ним и Алан брата отпускает. Оба на ноги подрываются. Вид помятый и расхлястанный, стыдобища. Так неловко мне становится перед окружающими. Смотрят все, и кажется, осуждают меня за что-то.

– Чего собрались? Расходимся! – рявкает Руслан.

Братья друг на друга не смотрят. Будто и вправду черная кошка между ними пробежала и в разные стороны развела.

– Вы из школы вылететь хотите, перед самым ее окончанием? – выговариваю обоим. Ох, сколько злости во мне кипит и без разницы, что поделить не смогли, пусть дома разбираются со своими проблемами, а не в школе.

– Прости Лена, – Руслан винится. Нагибается, желая платок поднять, но в долю секунды резким броском его Алан опережает. Платок мне протягивает.

Из рук его вытягиваю, как недавно совсем, дежавю меня накрывает. Снова он платок мне дает.

Я Миланке его передаю, прощения прося, испачкала. На земле поваляться успел.

– Ничего, постираю. Главное, что помог, – платок встряхивает, но и это очистить его не помогает. В руках его оставляет. На голову такой не повяжешь.

Алан мое движение прослеживает, и взгляд его темнеет, брови в единую линию срастаются, а глаза под ними в два черных уголька превращаются. Я замечаю это, потому что только на него смотреть получается. Ну зачем он постоянно дерется? Неужели нельзя просто словами все выяснить?

– Атас, физрук идет! – из-за угла школы шухер раздается.

Мгновенно все, кто только что не желал расходиться, тут же по сторонам разбегаются. Зевак не особо много, все старшеклассники, на экзамен пришедшие. Мальчишки тут же через забор перемахивают. Как легко у них получается. А на мне юбка ниже колена длинной, я даже рискнуть боюсь такой финт провернуть. Забор выше меня ростом. Я как соберусь туда лезть, так на нем зацепившись и останусь висеть.

Теряюсь на мгновение, куда исчезнуть? В одну сторону шаг делаю, затем в другую.

Охнуть не успеваю, мою руку, поверх рукава блузки, жесткий захват пленяет и за собой меня тащит. С перепугу бегу, куда тянут.

За небольшой постройкой котельной останавливаемся. Сердцу моему сегодня не суждено успокоиться, снова бешеный стук в горле набатом отдает.

Здесь мою руку освобождают. Но запястье продолжает пульсировать, словно раскаленным железом прижгли его. Ощущение это необычное и непривычное – прикосновение мальчика. Щеки гореть начинают. Боже, я сейчас наверно снова на Марфушеньку-душеньку похожа из сказки Морозко. Мне краснеть совершенно нельзя, я на нелепость накрашенную похожа становлюсь.

Стоим замерев, к стенке прилипнув. Пережидаем, пока шумы на площадке затихнут. Физрук походил, погрозился громким голосом, что все из школы вылетем, не успеем экзамены даже сдать.

– Не нравится подарок мой? Почему не носишь?

– Что? – не понимаю, о чем спрашивает. Я отойти от ощущения его прикосновения до сих пор не могу.

– Платок мой, подарок, почему не носишь?

Ответить, что не знаю. Кроме как правду – нечего.

– Нравится очень, мама не разрешает. Да и в школу только белые можно.

Не расскажешь ему, что тому платочку, мне пришлось целую спасательную операцию проводить. Мама из дома меня не выпустила. Брата пришлось просить в окно вылезти, с куста колючих роз его снять. Не пережил он такой несправедливости. Братишка тоже с ним не церемонился, содрал как смог. Ткань вся в некрасивых затяжках осталась. Так и так носить его мне не светит.

– Жалко. Тебе идет, к глазам твоим. Хочешь, новый подарю?

Я не только от бега теперь горю, щеки новым жаром смущения обжигает. Что он в глазах моих блеклых увидел?

– Нет, что ты, не нужно на меня деньги тратить, – глаза свои прячу, чтобы не смотрел так пристально.

– Подарок от чистого сердца не может быть тратой. 

От слов таких, тепло по сердцу разливается. Осторожно глаза на Алана поднимаю.

Ссадина на скуле расцветает багровым цветом. Хочу дотронуться, не дает, отступает.

– Холодного приложить нужно. Смотри, что вы наделали, – упрекаю его.

– Ерунда это.

– Как же ерунда, если синяк у тебя? 

Губы свои упрямо сжимает и не отвечает. Гордец. Нелегко у него все выпытывать. 

Зачем с братом подрался? Спросить у Алана хочется.

Вроде выросли уже, школу заканчиваем, а все как мальчишки малолетние себя ведут. Зачем, что опять не поделили?

– Через забор перелезть придется, – ошарашивает меня. – Через ворота нельзя идти, там Абрамыч будет всех вылавливать.

– Что? Не полезу я! – как я ногами светить перед ним буду, не представляю. Это же нужно юбку задирать.

– А придется, – шанса мне на отговорки не оставляет.

На заборе острые пики, я уверена, обязательно за них подол зацепится, юбка порвется, тогда еще больше неловко станет.

– Аленка, ну не бойся ты, я помогу, поддержу тебя, – говорит уже мягче.

Боже, у меня от прикосновения к руке, запястье до сих пор пульсирует, а он хочет поддержать меня. Я же тогда точно со стыда сгорю!