Я помню этот снег

— Куда бежишь? По сторонам смотри! — грубо крикнул мне водитель.

— Здесь вообще-то пешеходный переход! — не осталась я в долгу.

Еще он будет беспричинно на меня орать у всех на виду. Шапку еще нацепил, как будто достал из раритетного шкафа. Помню, отец в такой ходил, модный был. Только было это в девяностых.

Водитель объехал меня, и я замерла, глядя вслед на его машину. Зеленая «копейка», четырехзначный номер... Я понимала с самого начала – что-то не так. Но как такое может быть?

Я огляделась. Гастроном, шашлычная, киоск «Союзпечать». Их не должно быть. Что за декорации? Здесь снимают кино про девяностые?

Я снова потянулась за телефоном в надежде увидеть заветные палочки сигнала связи. Нет сети.

— Нет, нет. Ну нет же…

Все вокруг: обстановка, люди, даже воздух вещали о том, что я в своем городе, я знаю его. Но только он стал таким, как тридцать лет назад. Как такое возможно?

Я тихо побрела. Через три улицы мой родительский дом. Сейчас там живут другие люди, потому что после смерти папы нам пришлось его продать и переехать в квартиру, доставшуюся от бабушки по маминой линии.

— Сейчас и посмотрим, — уговаривала я себя. — Вот сейчас и посмотрим.

Шла я быстро и, наверное, слишком нервно. Не заметив встречного прохожего, слегка врезалась в него плечом, но тут же развернулась и извинилась:

— Простите, пожалуйста, я задумалась…

Мужчина, придержавший меня за локоть, поспешил успокоить:

— Все нормально, предновогодняя суета, она такая, — улыбнулся он. — Красивая у вас куртка.

— Спасибо… — пролепетала я, понимая, что знаю его.

Черт возьми, я знаю этого мужчину. Он иногда ездил с отцом в командировки, помогал ему закупать товар для продажи на рынке. И его уже нет в живых!

Я точно умерла… И что мне делать, я не представляла. Почему такая паника, ведь судя по книжкам и всему, что я когда-либо читала о загробной жизни, я сейчас должна ощущать покой. Но почему внутри меня такое огромное беспокойство?

Я глубоко вдохнула и медленно выдохнула, как всегда учили всякие психологи и практики. Помогло не особо, от дыхания слегка закружилась голова, но я хотя бы решила попытаться успокоиться. Да, все происходящее не укладывалось в мое привычное понимание, но страдания и страх мне точно не помогут.

Взгляд упал на голубой облезлый до ржавчины ларек с газетами, примерзший к тротуару. Казалось, что он стоит тут вечность. Осмотревшись по сторонам, чтобы снова не попасть под колеса нервных водителей, я приблизилась к киоску.

— Говорите скорее, я уже закрываюсь, — из маленького окошка послышался не очень приветливый голос уставшей за день работы женщины.

— Нет, спасибо, я просто… смотрю, — тихо сказала я, не поверив в то, что увидела.

«Московский комсомолец», издание от 25 декабря 1995 года…

— Марина Сергеевна, можно я сегодня пораньше домой уйду?

Голос сотрудницы прорвался сквозь пелену мыслей. Кажется, я опять пропустила половину разговора.

— У меня просто муж сегодня приезжает, ну…сами понимаете, — хитро улыбнулась Алена.

Я облегченно выдохнула. Всего-то пораньше отпустить?

— Конечно, иди, Ален. Цветы никуда не денутся, максимум завянут. А вот мужа беречь надо. Святое дело, — я одобрительно кивнула вмиг ставшей счастливой девушке.

Как будто ей только что выдали бесплатную путевку на Байкал, куда Алена всегда мечтала попасть.

— Только лилии проверь и можешь быть свободна, — крикнула я вслед уже помчавшейся в раздевалку девушке.

— Бесполезно. Мы ее уже потеряли, — засмеялась моя коллега и подруга Ира. — Я все сделаю, не трогай ее уж. Крылья любви они такие — раскроешь, обратно сложно свернуть. Пока не обломают. Не знаю, зачем я это сказала… Пойду к лилиям, пожалуй.

До нового года оставалось три дня. Все суетились, в панике скупали горошек с кукурузой, до отказа набитые едой тележки выкатывали из магазинов. Мне всегда это казалось странным. Будто люди весь год не ели или же наоборот, ближайшее время есть не будут. Иначе я не могла объяснить неимоверное количество покупаемых всяких разных продуктов.

— Девочки, в этом году можете больше не выходить, — жест моей доброй воли родился спонтанно.

Заматывающая шарф Алена замерла на месте. Ира высунула голову из огромного холодильника.

— У нас на улице перевернулся грузовик с чудесами? — удивилась подруга. — Нам стоит опасаться последствий?

Я прищурилась и покачала головой:

— Ну не надо уж делать из меня мегеру. А то люди услышат и вправду поверят.

Да, я была строгой. Иногда чрезмерно. Но это было объяснимо. Я много лет работала, вкалывала, чтобы обеспечить себе и маме безбедную жизнь. В какой-то момент я перестала замечать границы и, видимо, слишком увлеклась. Жизнь незаметно прошла мимо, пока я бежала за своими амбициями. И вот, мне тридцать восемь, у меня огромный цветочный магазин-оранжерея, а за плечами ни семьи, ни детей. Вот и оставалось мне, что безукоризненно выполнять свою работу и требовать того же от своих коллег.

— Эх, счастливая ты, Марин, — вздохнула Ира, невесело просматривая длинный список продуктов, которые ждали ее пока еще на полках магазинов.

Я устало бросила на нее взгляд и уточнила, в чем заключается мое счастье:

— А поконкретнее можно? Чтоб и я тоже порадовалась своему счастью?

— Да брось, никому не обязана, ни к кому не привязана.

— Ты цитат из соцсетей перечитала?

— Не без этого, — улыбнулась Ира. — А если серьезно, то никакой у тебя суеты, никаких гонок по вертикали с корзинками наперевес. Придешь в свою тихую квартиру, сама себе хозяйка.

— Ага, — согласилась я, попутно пересчитывая деньги в кассе. — Хочу халву ем, хочу пряники.

— Вот-вот, — подтвердила подруга. — И не надо думать, что готовить, чтобы всем угодить. И потом гору посуды перемывать.

Я подняла глаза на Иру. Эта тема была ее любимой. Пожаловаться, но так, чтобы потом меня же и укольнуть, что я все-таки глубоко несчастная, потому что не имею мужа.

— Ирин, ну не готовь, — спокойно предложила я.

— Ага, конечно, — возмутилась Ира. — Меня тогда саму съедят.

— Ну тогда пусть твои хотя бы посуду помоют. Немаленькие уже давно. Особенно старшенький, — я улыбнулась, имея в виду мужа. — На крайний случай, посудомоечную машину уже давно придумали. Или ты так подводишь к тому, что у тебя маленькая зарплата?

— Да ни к чему я не подвожу, это я так… Все равно, семью ни с чем не сравнить, ни с какой свободой.

Ну вот, собственно, что и требовалось доказать.

— Предвижу, — я закрыла глаза. — Моя тихая квартира — это ловушка. Она заставляет меня думать, что я счастлива. На самом деле мне ночами приходится рыдать в подушку, но почему-то продолжать отталкивать Вадика…

Я открыла глаза и встретилась взглядом с недовольно прищуренными глазами подруги.

— И что это было? — спросила она.

— Это выученный наизусть сценарий нашего разговора, — ответила я. — И хочу, чтобы сегодня было финальное выступление. Как думаешь, получится?

— Ой, характер, — покачала Ира головой. — Твоя прямота тебя и губит. Надо хоть иногда подстраиваться под людей. Не всем интересно твое мнение.

— То же самое могу сказать в твою сторону. И вообще, я не хамелеон, чтобы подстраиваться. Что с тобой? Ты чересчур нервная.

Ира присела на кожаный пуфик у выхода, пытаясь застегнуть замок на сапоге, и чуть не плача простонала:

— Что ж такое, опять ноги отекли. А там снега намело, как я по такой погоде пойду…

— По такой погоде ты пойдешь со мной в машине, — улыбнулась я. — Я зануда, но не изверг.

По дороге до дома Ира рассказала, что, оказывается, на все новогодние праздники к ней приезжает свекровь. Женщина она старой закалки, со слов подруги, с крайне прескверным характером. Самой мне за все долгие годы дружбы не довелось счастья познакомиться с ней. Но я совсем не была расстроена. Потому что, скорее всего, я бы решила напрямую выяснить, действительно ли нельзя ставить сумку на кровать, иначе денег не будет? И обязательно ли выливать суп, простоявший в холодильнике больше суток? И правда ли, что Ире в ее-то годы еще рано краситься в такой яркий цвет помады и неприлично смеяться так громко в присутствии старших? Но после этого я бы скорее всего лишилась подруги. Или подруга свекрови. Вместе с мужем.

Да, по своей натуре я не могла лицемерить, льстить и держать язык за зубами, видя откровенную несправедливость. Сколько раз зарекалась себе быть посдержаннее в попытках наказать ложь или высказать мнение. То самое, которое не всем интересно. Но, признаться, его я высказывала только, если просили. И очень жаль, что оно не всегда вызывало радость. Так уж сложилось, что была я личностью совершенно не скандальной, но слишком прямолинейной. А это понятно дело, не всем нравится.

Эта черта досталась мне от отца. Он умер, когда мне было восемь лет. Но я его помню так четко и ясно, как будто он всю жизнь был рядом. И как же мне не хватало его.

Непрошеные слезы собрались размыть картинку перед глазами, но меня очень вовремя вернул в реальность голос Иры. Все это время она усердно рассказывала, как тяжела ее доля, и чем она заслужила такое наказание в новогодние праздники.

— Ты меня вообще слушаешь? — беззлобно спросила она.

— Конечно, слушаю, — сказала я и почти не соврала. — Метель, машин полно, сосредоточена на дороге просто. У меня ценный груз в машине, — я улыбнулась. — Кстати, мы приехали.

Ира уставилась в одну точку и, кажется, не планировала выходить. Ее брови выдавали всю вселенскую печаль бытия.

— Вы прибыли в место назначения. Он находится справа, — поставленным голосом проговорила я.

— Да знаю я… — ответила Ира, также не отрывая взгляда от лобового стекла. — Не хочу шевелиться. И домой не хочу.

Я сочувствующие сжала губы.

— Не хочешь — не иди. Поехали ко мне. Объедимся пельменями, упьемся камбучей…

На что Ира грустно улыбнулась:

— Когда-нибудь я перееду к тебе, чтобы не раскидывалась такими заманчивыми предложениями.

Я притянула подругу к себе и тихонько обняла. Понимала все ее беспокойство, напряжение, но чем я могла помочь? Чужая семья — потемки. Как и чужая душа. Тут порой в своей не разберешься. Все, что я могла — это просто дать понять, что я рядом.

С трудом преодолев пробки и снежные нечищеные улочки города, я повернула во двор своего дома. Техника не успевала справляться с внезапной зимой, которая обрушилась на предновогодние дни. В это время и так нигде не пробиться, а в такую погоду и вовсе каждая поездка превращалась в увлекательную головоломку с элементами форсажа.

Возле моего парковочного места я заметила до боли знакомую машину.

— Вадик, горе ты мое неугомонное, что ж мне с тобой делать… — пробубнила я себе под нос.

Сначала Вадим был моим партнером по работе, поставщиком удобрений и своего рода наставником. Помогал мне, когда я только начинала заниматься флористикой. Затем он уволился и открыл свое дело, так же связанное с растениеводством, только в более крупных масштабах. Общаться мы не перестали. Мы с ним ровесники,и в отличие от меня у него за плечами целая жизнь: развод и двое сыновей.

Со временем наши отношения перестали быть дружескими, но в более серьезное я переходить не решалась. Прямо так и говорила ему, что я не та женщина, что нужна ему, со мной каши не сваришь и семьи не построишь. Но он словно не обращал внимания на мои слова, продолжая упорно быть рядом, ненавязчиво поддерживать, тем самым заставляя меня чувствовать себя виноватой. В том, что даю ему ложные надежды, хотя прямо ему сообщаю, что ждать от меня нечего. В том, что он теряет свое время со мной, а я занимаю место той, что действительно достойна такого замечательного человека. Об этом я тоже ему в лоб говорила. Даже однажды накричала на него и выставила за дверь, надеясь, что он возможно, обидится и не захочет иметь дел с истеричкой. Мои ожидания не оправдались. В ответ я лишь получила такие слова:

— Ты не сможешь меня переубедить, заставить отказаться от наших отношений. Или как это называется, что там у нас… Неважно. Я с тобой, потому что я этого хочу, меня никто не заставляет. Как и тебя. Мы взрослые люди, давай будем вести себя адекватно. Я разве от тебя чего-то требую? Горячих ужинов? Я и сам могу приготовить. Рожать мне не надо, скоро уже внуки пойдут. Я просто тебя люблю, и если когда-то услышу эти искренние слова в ответ, то и больше ничего мне надо. Тебе хорошо со мной, мне с тобой. Что еще нужно? Не усложняй, все просто.

Добрый, заботливый, терпеливый. Почти идеальный. Но что тогда меня останавливает? Мама говорит, что я слишком разборчивая. «Да, мам, тебе хорошо, ты за папу замуж вышла, а мне за какого-то чужого дядьку придется», — как то в детстве сказала я ей. И хоть ни одного замужества не случилось, но мнение я не поменяла. Маме и впрямь повезло с мужем. Как и ему с ней. Они всегда были для меня идеальной парой. Эталоном семьи, отношений. Папа умер очень рано, ему не было и сорока. Но за всю ту короткую жизнь, проведенную рядом с ним, я ни разу не слышала, чтобы родители ссорились. Мама говорит, что этого не было, и у меня нет причин не верить ей. А еще я на всю жизнь запомнила папины слова: «Я твою маму в первую очередь уважаю, а потом люблю. Без уважения ничего не имеет смысла». И эти слова так врезались в детскую память, что остались там на всю жизнь. Отчасти это и повлияло на нее. Все мои ухажеры не проходили мой внутренний отбор «уважением». А может, я и правда, слишком разборчива…

Вздохнув, я подъехала на уже расчищенное место.

— Нельзя быть таким положительным, ты знал? — я вылезла из машины и подошла к Вадиму.

— А может, я себе расчистил, а ты воспользовалась своим особым положением? — Вадим улыбнулся и поцеловал меня.

— Ох ты ж, это какое такое положение?

— А то ты не знаешь, Мари, — Вадик стряхнул прилипший снег с лопаты и поправил шапку. — Я так-то не всех жду с лопатой наперевес.

Я улыбнулась. Все это и так прекрасно знала. Чтобы знать о чувствах, нужно просто посмотреть на поступки. Но маленькая часть меня периодически требовала словесных подтверждений.

Снег усилился, выгоняя нас с улицы. Мелкие снежинки превратились в большие липкие хлопья, норовя забраться за шиворот.

Похожие на двух снеговиков, мы с топотом зашли в квартиру. Пришлось вспомнить детство, вооружившись веником. Как это обычно делала мама, смести с себя зиму, без приглашения пробравшуюся в мою чистую, теплую квартиру.

— Включи чайник, я сейчас обувь сушиться поставлю, — сказала я Вадиму. — Ты останешься или домой поедешь?

Вадик иногда ночевал у меня. Когда мы за разговорами не замечали, что уже далеко за полночь. Или за просмотром фильма он незаметно засыпал, и совесть не позволяла мне будить его, так мирно спящего. Или когда мне было особенно одиноко и необходимо чувствовать рядом тепло близкого человека.

Вадим смотрел в окно и непривычно долго не отвечал.

— Вадик, ты тут? — я подошла к нему и встала рядом. — Что тут интересного показывают? Ты останешься?

— А ты этого хочешь? — не глядя на меня, спросил он.

Я немного удивилась:

— Что за вопросы? Не хотела бы – не предлагала остаться.

Вадим улыбнулся, но что-то в его улыбке заставило меня напрячься.

— Все нормально? — уточнила я.

— Как всегда. Чай согрелся, перекусим? — ответил Вадим.

Горячий напиток дымился в чашках, яичница с сыром на скорую руку и бутерброды дополняли натюрморт. Пока я переодевалась, Вадим успел наколдовать нехитрый ужин. За что я еще его и ценила: из ничего мог состряпать вкуснятину. Даже макароны его приготовления могли претендовать на звание шедевра. Я так никогда не умела. Мой потолок: суп, каша и сырники. В принципе, мне хватало, да и жаловаться было некому. А кто хочет чего-то повкуснее — пусть готовит сам. Собственно, этим Вадим и занимался.

— Золотой ты человек, Вадик. А дама у тебя безрукая, но ты сам виноват. Разбаловал.

Вадим присел напротив и отрицательно покачал головой:

— Нет, дама у меня прекрасная. Только не хочет этого понять.

Я не согласилась:

— Да брось. С чего ты взял? Я знаю, что я прекрасная, два красных диплома это подтвердят.

— Для вида так говоришь. И опять про заслуги. Ты человек хороший, независимо от того, два у тебя диплома или пять. Красные или зеленые. Или вообще их нет.

— Я человек хороший? Проведи соцопрос моих коллег, — засмеялась я. — Они точно с тобой не согласятся.

Но Вадим был серьезен:

— Мне до черта их мнение. Я тебя знаю настоящую и знаю, чего тебе стоило добиться всего, что у тебя есть. Но дело не в этом. Ты не любишь себя.

— О-о-о, еще как люблю. Я же эгоистка, неужели не знаешь? Много раз такое слышала.

— Мари, — Вадим отложил вилку и положил руку на мою. — Без шуток. Ты замечательная.

Его поведение все больше вызывало тревогу.

— Говори. Хватит ходить кругами.

— Я же говорю… — чуть слабо он наконец-то улыбнулся. — Ты всех видишь насквозь, именно поэтому в основном одна. Мне надо с тобой поговорить. Посоветоваться. Меня поставили перед очень сложным выбором, и я не вправе решать все без тебя.