Я случайно приручила злодея

– Вы слышали это? – с воодушевлением сплетничали девушки тут и там, отчего все утро поместье было наполнено ровным гулом шепотков.

Впрочем, мне было не до этого, но гул был вездесущим, потому, где бы ни оказалась, слоняясь по поручениям, невольно была в курсе событий.

– К молодой госпоже сегодня приезжает жених!

– Разве уже жених? Все уже решено?

– Я слышала, что это их первая встреча. Но это же тот самый!

– Верно, если речь о НЕМ, то его интерес не может быть простым. Кажется,  ОН ищет невесту, потому посетил несколькие знатные дома, в которых есть молодые леди…

– Но, несмотря на его посещения, ни одна его не удовлетворила…

– Это правда странно. Многие бы все имущество готовы были отдать, лишь бы породниться с таким человеком, но ОН все еще продолжает посещать дома из раза в раз. Так, словно кого-то ищет.

– Как знать, может, он влюблен? – кто-то приторно и озорно хихикнул, а после томно вздохнул: – Вдруг, это была любовь с первого взгляда на одном из балов, однако они не успели познакомиться, потому теперь ищет прекрасную незнакомку?

Этому предположению вторили завистливые вздохи.

Пока я прикидывала, может ли мир книжной «Золушки» перекликаться с этим, что несомненно объясняло бы мое плачевное положение, сплетницы продолжили, пока я в одиночку развешивала сушиться простыни одеревеневшими от ледяной воды пальцами. Хотелось выругаться, а еще лучше подойти и отвесить им оплеуху, чтобы делом занялись, но сдержала себя, помня, что не могу потерять это место:

– Как знать, может, наша госпожа, как раз – та самая? – игриво вопросила одна.

– Даже если нет, наша госпожа так мила и прекрасна, что ОН, при виде нее тут же забудет свою зазнобу, – с непонятной материнской гордостью заметила другая. С ней дружно согласились, не скупясь на комплименты молодой госпоже о том, какая она умная, красивая, кроткая, добрая и воспитанная. Не человек, а сборник хвалебных отзывов…

Хотела бы я поспорить о том, где я видела таких благородных и добрых, но вновь промолчала, не желая привлекать к себе внимание:

– Когда, говоришь, гость должен приехать? – забеспокоились эти лентяйки.

– Ох… кажется, уже совсем скоро.

– Эх, как жаль что подсмотреть не получится. Говорят, он очень красив…

– А я слышала, что он немного пугающий. Опять же… вы наверняка знаете об этих слухах?

– Ты про его семью? Да, действительно немного жутко, что все так стремительно умерли. Прямо один за другим…

– Зато у нас теперь самый молодой герцог в королевстве. И, возможно, он станет нашим господином, – едва не завизжали они от восторга, пока я кривилась, пытаясь прикинуть, где их мозги, чтобы радоваться подобным вещам. У мужика вся родня в одночасье закончилась, оставляя ему все блага в том числе и титул. Это подозрительно и пугающе, а вовсе не волнительно!

– Может, нам все же удастся на него взглянуть? – заканючила одна из тройки.

– Ага! Мечтай! – язвила другая. – Для такой низкоуровневой прислуги вроде нас – это просто нереально. Наверняка принимать его будут в основном здании. Максимум – в главном саду. А нам туда дорога закрыта.

– И правда. А в пристройки такие люди ни в жизнь даже не заглянут. Разве что, потеряются только… Эх, как я завидую горничным поместья…

– Ну, может, хотя бы издалека…

– Пока мы тут не закончим, никуда уйти не можем. Сама знаешь, что если нас поймает экономка, не сдабривать… – с досадой проворчала она и подозрительно замолчала. Я прислушалась, а после нагнулась, словно невзначай поправляя белье в корзине, отчего смачная затрещина, предназначающаяся моему затылку, пролетела у меня над головой, а незадачливая баба с удивленным визгом пронеслась мимо меня, падая на траву под издевательский смех подружек. Баба тут же залилась краской гнева и стыда, а ее глаза, смотрящие на меня, обещали ад. – Ты! Рози! – указала она на меня пальцем, пока я передергивала плечами от нового имени, к которому еще привыкала. – Какого черта ты такая медлительная? Долго нам еще ждать, когда ты, наконец, начнешь нормально работать?

Я проглотила ругательство и кротко улыбнулась:

– Мне очень жаль – выдавливала я из себя, хотя мысленно макала эту бабищу головой в сортир. Но не могла, ибо знала последствия. Надо терпеть, как бы несправедливо и больно ни было. – Простыней оказалось больше, чем я предполагала. В одиночку сложно управиться быстро, сколько я ни старалась… – вздохнула я покаянно.

– Решила оправданиями отделаться? – все не могла она угомониться и собиралась вновь на меня наброситься с кулаками, пока я прикидывала, как лучше поступить: дать отпор, уклониться или быстрее и проще будет просто перетерпеть и дать ей выпустить гнев? Все равно бить до серьезных ранений у них ни сил, ни умений. А притвориться сильно избитой и поплакать я могу запросто, что эту служанку наверняка порадует.

Душа требовала дать сдачи, но тогда велика вероятность, что служанки настучат, и меня, не слушая оправданий, выставят за ворота, не заплатив за проделанную работу. Плавали, знаем. Если уклонюсь, она разозлиться еще сильнее и не отстанет, пока весь дом на уши не поставит.

Остается только потерпеть, а после счастливо идти на кухню и плотно пообедать, чтобы раны побыстрее прошли… Пара лишних синяков погоды не сыграет, если я буду сыта и одета…

Когда я уже закрыла глаза, опустила голову, чтобы уберечь лицо, и приготовилась к побоям, удара так и не последовало. Вместо этого послышался ропот:

– Кто это?

– Аристократ?

– Почему он здесь?

– Такой краси-и-ивый…

– Смотри-смотри! Он идет сюда!

Я заинтересовалась и приоткрыла глаза, заметив, как передо мной замерла служанка, все еще с занесенной для удара рукой. Но взгляд ее был направлен в сторону. И она была настолько поглощена увиденным, что даже забыла выпрямиться.

Это меня удивило, потому я украдкой скосила взгляд и вздрогнула: к нам стремительной, но элегантной походкой направлялся высокий молодой мужчина в дорогой одежде из благородной ткани. Он действительно был очень привлекательным внешне, однако излишне пристальный взгляд ярких голубых глаз вводил в ступор и ввергал в тревогу, отчего вдоль позвоночника противно бежали мурашки. Вся его аура была довольно сильной и… опасной, несмотря на вполне приветливое и моложавое лицо. Его темно-русые волосы блестели и переливались на солнце, а улыбка могла показаться ослепительной.

Однако, несмотря на широкую улыбку, глаза его были темны, серьезны и безразличны, точно весь мир ему наскучил, отчего гримаса больше напоминала оскал, нежели вежливое приветствие.

Чем ближе он приближался, тем яростнее было волнение служанок за моей спиной, и в их отчаянном и паническом шепоте я услышала оброненное:

– Это ОН! Он!

– Герцог Энтони Карлон! – возбужденно шептали они имя того, кого так желали увидеть – потенциальный жених молодой госпожи и новоиспеченный герцог этого королевства… чьи родственники стремительно умирали один за другим.

Но даже не это заставило меня замереть и, даже, дышать на мгновение забыть. Я знала это имя. И не из слухов, а из прошлой жизни: герцог Энтони Карлон – негодяй, двуликий змей, психопат и безжалостный убийца. А еще главный антагонист романа, который я читала перед свой смертью в прошлой жизни, до перерождения.

И теперь эта машина для убийств стоит напротив и пристально нас разглядывает с неискренним, немного маниакальным любопытством во взгляде.

Я судорожно сглотнула и почувствовала пристальный взгляд на своем лице, мысленно надеясь, что у меня вновь выйдет слиться с фоном и остаться незаметной. Пот от тревоги стекал по спине ручьями, а чувство чужого липкого внимания так и не исчезло, вынуждая чувствовать себя задыхающейся рыбой.

– Ваша Светлость! – опомнились служанки и поклонились. Я последовала их примеру, чувствуя, что ноги у меня совершенно не гнутся. – Как вы здесь оказались? – любезничала та служанка, что собиралась меня побить. – Заблудились? Я могу вас проводить, если…

Договорить он ей не дал, вместо этого проигнорировал и сделал широкий шаг в мою сторону, а затем властным и бескомпромиссным движением обхватил подбородок и заставил вскинуть голову.

Его пальцы были холодными и жесткими и впивались в кожу до ощутимой боли, отчего я невольно поморщилась и затравленно посмотрела в его лицо, чего, вероятно, мужчина и добивался.

Встретившись взглядом с пронзительными и холодными, как ледники Арктики, глазами, я обомлела и вновь вздрогнула, замерев в недоумении. Хотя бы потому, что, как только он увидел мои глаза, его взгляд моментально потеплел и наполнился странной радостью, пальцы на моем лице расслабились и уже не жалили, а трепетно поглаживали ноющую кожу, как будто заглаживая свою вину. А его натянутая улыбка стала… теплее.

– Нашел… – выдохнул он с ноткой восторга в голосе. Чем еще сильнее смутил. – Я нашел тебя…

– Ваша… Светлость? – в недоумении позвала служанка за моей спиной. – Вы… знаете эту девушку?

– Конечно, знаю… Я так долго ее искал, – расплылся он в еще более широкой, почти благоговейной улыбке, пока я пораженно моргала, пытаясь осознать реальность и где я могла встретиться с один из главных действующих персонажей. Сколько не пыталась вспомнить, в голову не пришло ни единой идеи. – И больше никогда не отпущу, – клятвенно пообещал он, от удовольствия прикрыв глаза, когда беззастенчиво притянул меня в свои крепкие объятья, как человек после долгой и нестерпимой разлуки. – Ты ведь больше не убежишь? – посмотрел он на меня проникновенно и с надеждой, как покладистый щенок. От этого взгляда и тона что-то внутри меня напряглось. Так… знакомо… – Ты ведь обещала заботиться обо мне. Ты обязана взять ответственность, – прищурился он, скрывая коварный и лукавый огонек в глазах.

Когда это я обещала взять ответственность?

Стоп… это было лишь единожды. Но тот человек… мертв.

– Майя… – добавил мужчина, окончательно развеяв мои сомнения, ведь это имя мог знать только он.

– Т… ты? – одними губами просипела я, смотря на него уже без страха, только с шоком и легкой надеждой. – Это… правда, ты? – онемевшие и покрасневшие от холода пальцы неловко вцепились в его ткань пиджака, а в носу защипало. – Как ты выжил?

Мужчина ласково улыбнулся, пригладив мои выбившиеся волосы за ухо таким знакомым жестом, от которого щемило в груди.

– Как я мог умереть, когда старшая сестрица обещала заботиться обо мне? Я бы ни за что не простил себе этого, – покачал он головой и потерся лицом о мои волосы. Прямо, как щенок. Прямо как тот, другой, из моего прошлого: такой же несчастный, нищий, всеми покинутый и нелюбимый, который искал даже осколки доброты и привязанности в моих руках. Тот, с кем я больше года делила одно тепло на двоих. Тот, кого я считала самым дорогим человеком.

На груди ощутила жжение от напоминания этого прошлого, которое ношу уже шесть лет, не снимая.

Но он так изменился и… что важнее, оказался главным злом этого мира!

И это зло сейчас с благоговейным трепетом смотрел на меня, ласково улыбался и скользил взглядом по мне, цепко подмечая все ссадины, синяки и даже покрасневшие окоченелые пальцы. Чем больше он смотрел, тем темнее становился его взгляд.

А после он милым тоном прошептал:

– А давай всех здесь убьем? – с веселым прищуром внес он предложение, точно приглашал попить чая.

Вот теперь я начинаю осознавать… Я реально связалась со злодеем…

Знаете, я старалась никогда не роптать на судьбу, как бы тяжело ни было. Еще с детства меня учили, что на моем фоне есть куда более несчастные люди, потому жаловаться на жизнь, когда есть крыша над головой, сыта и одета, еще и имея двух живых родителей – как минимум неблагодарно и эгоистично.

Уже значительно позже я поняла, что могла и даже имела право жаловаться, если меня не устраивала жизнь, и я не желала мириться с тем, что имею. Это – нормально, ведь человек всегда стремиться к чему-то большему.

Но это осознание пришло слишком поздно. Тогда, когда привычку терпеть из меня было уже не вытравить, а что-то менять оказалось слишком бессмысленно. В моем сознании укоренилось понимание, что жизнь – штука несправедливая и жестокая. Нужно просто смириться и принять.

Наверное, по этой причине я не жаловалась, даже когда погибла из-за несправедливости. Потому совершенно покорно приняла, что переродилась в мире книжного романа. Но, если кто-то подумает, что  мое спокойствие объяснялось тем, что я переродилась в роли, которая бы компенсировала все страдания за прошлую жизнь… то это не так.

Помимо мира ничего в моей жизни особо не поменялось. В лучшую сторону, так точно. Я переродилась в теле бедной тринадцатилетней сироты, которую эксплуатировали за гроши и едва не продал в бордель директор местного приюта, в котором я числилась.

Первые годы я даже не могла понять, в каком мире именно оказалась, пока однажды не услышала едва знакомое, почти забытое имя героя романа, что читала незадолго до смерти в прошлой жизни.

Так я и узнала, что двенадцатилетний кронпринц королевства, в котором я оказалась – главный герой романа, сюжет которого развернется через десять лет.

Потому о том, что такой статист, как я, однажды хотя бы приблизится к нему, можно было и не мечтать. А следовательно, роль моя в этом мире заключена в том… а нет ее. Мне просто нужно выживать. Точно так же, как я делала это в прошлой жизни.

Задача привычная и понятная, потому на этом я и сосредоточилась, решив забыть и про чуждый мир, и про главных героев, и про сам сюжет, который помнила довольно смутно. Я просто решила, что меня все это не касается. Как и всегда.

Жизнь моя заиграла новыми красками. Правда, куда более мрачных тонов: отказавшись подчиниться воле директора, для верности срезав свои волосы, и тут же потеряв все девичье очарование, меня, тринадцатилетнюю соплячку, выгнали из приюта на милость трущоб.

Сначала я просила милостыню, не придумав ничего лучше, но местная шпана быстро указала мне мое место и прогнала со своей территории. Поняв, что так и с голоду помереть недолго, свое право на жизнь пришлось отстаивать кулаками.

Драться мне было не впервой, боли я не боялась, что, видимо, и приглянулось главарю шайки, заправляющей улицей, на которой я попрошайничала.

Мне предложили место, какой-никакой кров и паек за очевидно несправедливую цену. Однако, выбора у меня особо не было. Либо так, либо быть зарезанной или просто сгинуть от холода и голода.

Год я провела, как член банды беспризорников, переодеваясь под мальчика, что было довольно просто, учитывая худобу и угловатость фигуры из-за скудного питания и тяжелых условий жизни. Этого времени мне хватило, чтобы понять, как примерно устроен мир, в котором я оказалась. Удивительно, но он мало отличался от моего родного. Законы выживания отбросов мира ничуть не отличались, что тут, что там.

Это меня успокоило и вселило немного уверенности. Выживать и крутиться я умела как никто.

Потому, когда мое тело стало, наконец, меняться и скрывать пол уже не представлялось возможным, в одночасье покинула шайку, прихватив скудные сбережения и сменив образ мальчишки на девичье платье, после чего устроилась в таверну под новым именем. У того же хозяина, который славился довольно сносным характером, несмотря на грубую натуру, сняла чердачное помещение для проживания.

Так начался новый этап моего выживания.

Я уже не вспоминала ни про прошлую жизнь, ни про сюжет нового мира, ни про главных героев. Вместо этой ненужной чепухи я сосредоточилась на здесь и сейчас, где за каждый день нужно отчаянно бороться. Об этом говорило правило, что я усвоила в первую очередь, оказавшись в этом мире: тот, кто родился и вырос в трущобах, никогда из них не выберется. Потому мечтать о чем-то сверх меры я себе отсоветовала.

И именно в этот момент жизни, судьба свела меня с еще более несчастным отбросом, чем я: Дьюком.

Назвать действительно счастливых людей в трущобах – было непосильной задачей. Даже те, у кого водились деньги, так же крутились из последних сил, чтобы сберечь свое богатство и жизнь от тех, кто хотел бы их забрать. В этом месте, больше походившее на ад, никто не мог позволить себе расслабиться. Потерять бдительность было равносильно лишиться жизни или вещей, заработанных непосильным трудом, и побеждал сильнейший. Только это правило работало в этом месте: отними первым или отнимут у тебя.

А находить по утрам трупы неудачников в подворотнях, что не смогли отобрать или забрать – было такой же обыденностью, как утренняя газета.

Спросите, почему же в таком случае, несмотря на очевидную угрозу, я решила отколоться от банды беспризорников и снимала комнату под чердаком в одиночестве? Назовете сумасшедшей?

Это не так. В аду, где нет друзей, а каждый друг другу враг, лучше и надежнее быть одному, чем переживать, как бы сегодняшний друг завтра не воткнул тебе нож в спину.

Благодаря своему богатому опыту годовалого попрошайничества, владению выкидным ножом я научилась мастерски. Настолько, что после моего «свободного плавания» только за первые дни доказала свое право на выживание и уважение личных границ. Вскоре не было того, кто мог бы помыслить, что девушка «Майя», коей я назвалась, легкая добыча.

Наученная горьким опытом, никаких ценностей в своем убежище я не держала, потому, после нескольких взломов, все любопытствующие также убедились, что воровать у меня – себя не уважать. А попытаться отнять силой лично – может грозить лишением одного глаза или лишней дырки в теле, на что я не скупилась. В новых жестоких реалиях нужно было учиться быстро адаптироваться… даже если для выживания необходимо запачкать руки.

Милосердие в трущобах – это не добродетель, а верный способ умереть. Потому я старалась не забывать об этом. Тем более, я переродилась статистом, а не главной героиней, дабы проявлять добродетель. Чтобы быть добрым, так же нужны основания и уверенность. У меня не было ни того, ни другого, так что я не привередничала.

И в тот самый день, когда впервые встретилась с Дьюком, я должна была его, как минимум ранить, чтобы проучить.

Должна была…

Но не сделала. Вопреки собственным убеждения, привычке и законам этого жестокого места, я пожалела тощего, избитого и измученного ребенка, с редкими волосами какого-то тусклого, почти мышиного цвета, неровно срезанные ножом, и затравленным взглядом голодных и полубезумных глаз.

Подобную картину я лицезрела на улицах чаще, чем солнечный свет, что в узких, густо застроенных улочках трущоб, был редким гостем.

Но впервые подобный «зверек» пробирался в мою комнатушку и угрожал поржавевшим и сточенным от времени шилом в трясущихся руках.

Ребенок, на голову ниже меня был так испуган, что слезы катились из его глаз, но он упрямо угрожал мне, с болезненной решимостью в его запавших от недоедания глазах.

Все потому что этот ребенок так же был рожден и выращен в этом жестоком месте. И прекрасно понимал, что за попытку отнять чужое, можно с пятидесятипроцентной вероятностью лишиться своей жизни. Однако вид парнишки был таким жалким и отчаянным, что в его испуганном взгляде я увидела  обреченность. Он понимал, что умрет в любом случае. Либо от голода, если сегодня же не украдет чью-нибудь еду, либо от попытки этой кражи. Он шел на этот шаг с четким пониманием, что в любом случае сегодня умрет.

И, судя по тому, что он просто не мог не знать, в чей дом врывается, мальчишка был не просто готов. Он жаждал, чтобы я его прирезала.

Милосердием было бы выполнить его волю и избавить того от страданий. По одному его виду было понятно, что он – не жилец: слишком тощий, слишком измученный, слишком избитый. Удивительно, как он еще все еще способен стоять на ногах.

Я узнала его с первого взгляда: ребенок из семьи, что жила в том же здании, что и я. В моем прежнем мире ее бы назвали неблагополучной. Из той самой категории неблагополучия, где судьба беспризорника для ребенка была бы куда более милосердной, нежели жить в «полной семье». Продукт этой «полной семьи» сейчас был передо мной, как оживший труп и смотрел на меня со скрытой мольбой убить его.

Видеть эту семью и даже просто вспоминать про нее было неприятно. Все потому, что просыпались личные… далеко не радужные воспоминания и ассоциации.

И, смотря на этого парнишку… я словно смотрела в отражение, видя свое прошлое, которое я вырывала из воспоминаний всеми силами. Но в трущобах каждая вторая семья представляла собой это удручающее зрелище.

– Н… не двигайся. Отдай мне все, что у тебя есть! –  видимо, устав просто молча угрожать, заговорил парнишка. По всей видимости, сил даже просто держать руки поднятыми было слишком тяжело.

Я продолжала безучастно смотреть на него из-под длинной лохматой челки, что служила мне уже больше года для удачной маскировки. Быть симпатичной или просто немного более опрятной в трущобах может быть чревато.

– Тебе лучше уйти сейчас же. На сегодня я тебя прощу и не стану трогать. Потому просто убирайся, – посоветовала я устало после долгой смены в таверне, где я работаю не только на кухне, но и помогаю в зале на раздаче.

– Я не уйду, пока ты не отдашь мне деньги! – настаивал он, когда справился с растерянностью от моего отказа и требования свалить. Мальчишка выглядел почти обиженным, а от того еще более нелепым и жалким.

– У меня их нет. Уходи, – покачала я головой, в недоумении от собственной реакции, а затем безразлично отвернулась и поставила сумку с остатками еды, что мне позволил забрать хозяин таверны.

Ни еды, ни одежды, ни ценных вещей я не держала в доме принципиально. Ела только то, что могла раздобыть здесь и сейчас. Все для того, чтобы избежать появления «вредителей».

– Я… я заколю тебя!

– Можешь попытаться, – разрешила я, вытаскивая на старый, расшатанный стол, который я ремонтировала уже раза четыре, после «набегов» тарелку с довольно скудными закусками. Из-за неудачных попыток кражи, разочарованные вандалы крушили то, что видели, но не могли утащить или получить выручку. Потому и доставалось моему столу и табурету. От кровати я решила отказаться почти сразу, отдавая предпочтение пустому матрасу. Вот и все убранство моего убежища.

Я даже замки перестала вешать, ограничиваясь простой щеколдой, просто чтобы рассохшаяся и залатанная дверь от сквозняка не распахивалась. Все потому что все знали, что красть у меня нечего.

А тут нате вам!

– Однако, если попытаешься, должен понимать, что я просто так стоять не буду. Однако не убью, а покалечу, – поспешила я разочаровать его и строго посмотрела на растерянного ребенка. Руки у него уже потеряли силу от собственного ничтожного веса, и он опустил старое, уже сточившееся от времени и эксплуатации шило.

Кого он этим убить собирался? Оно настолько тупое и короткое, потому не факт, что вообще кожу проткнет. Можно попытаться, если целиться в важные точки, однако для этого нужна сила, ловкость и опыт, которого у него, очевидно нет.

Какой же он жалкий…

Стало противно. Казалось, что я давно избавилась от чувства брезгливости и всего, что могло бы помешать выживанию. Но вид конкретно этого парня раздражал давно забытым чувством брезгливой жалости.

Он до крови прикусил и без того избитые губы, отчего по подбородку потекла струйка крови. Словно наяву ощутила эту боль, что не заглушили годы, смерть и даже перерождение.

Захотелось выругаться, закричать и выгнать парнишку взашей, чтобы скрылся с глаз и не бередил своим отвратительным видом старые раны.

– Почему… – сначала едва слышно проворчал он, а затем с обидой повысил голос: – Почему не убьешь?!

– Почему я должна пачкать руки об такого, как ты? – жестко, даже жестоко уточнила я, отчего парнишка вздрогнул. – Кто ты такой, чтобы из-за тебя я брала грех на душу? Хочешь умереть, обратись к кому-нибудь другому. Уверена, если выйдешь на улицу, любой с большей радостью выполнит твое желание, достань ты при них оружие, – произнесла я. И пока говорила, все больше убеждалась, что, несмотря на отчаяние, парнишка очень хотел жить. Даже понимая, что умереть – наилучший выход, будь то упрямство или страх перед смертью, он хотел жить.

Самое отвратное… что я полностью понимаю его мысли, это невинное, глупое упрямство и отчаянную волю к жизни. Понимаю…

Потому… рука не поднимается.

– Уходи, – потребовала я. – В следующий раз, что-нибудь сломаю, если только приблизишься к моей комнате. Уяснил? – уточнила я у ребенка, который жалко плакал, не поднимая взгляда от пола.

Наверное, со стороны я выглядела нелепо, разбрасываясь угрозами с таким серьезным видом. Оно и понятно: невзрачная, худощая, хилая и немного болезненная на вид девчонка, немногим старше этого ребенка, который сейчас беспомощно плакал передо мной. Этому телу, в котором я теперь вынуждена жить – всего пятнадцать лет. Однако в нем кроется опыт двух жизней, потому в итоге мне уже больше двадцати. Несмотря на угловатость, мышцы удивительно сильные и подвижные, кости крепкие. Пусть я и производила невзрачное впечатление, чем вначале обманывались несведущие люди, пытаясь напасть на меня, но вскоре им приходилось думать уже о собственном спасении из-за того, насколько я была юркой, быстрой и точной. Так, постепенно желающих попытать удачу больше не находилось.

Сердце разрывалось от его вида паренька, но я прекрасно понимала, что не имею права проявлять сострадание. Для таких, как он, даже мимолетная доброта может стать решающей. Как с бродячими собаками, которую, если вовремя не прогнать, увяжется и не отстанет.

Потому я должна была быть стойкой и жесткой, если не готова взять на себя ответственность за его жизнь. А я с трудом отвечала даже за свою.

Паренек не ответил, лишь опрометью выбежал из моей комнаты. Я тоскливо проводила его взглядом, а после плотно закрыла за ним дверь и вздохнула, пытаясь избавиться от гадливого привкуса на языке.

Лучше отвадить его сейчас и забыть тут же, как только тот скроется с глаз. Да, так будет лучше…

Так я думала, пока через пару дней не нашла того едва живого, избитого, с разбитой головой и ножевым ранением возле моей двери.

– Б***ь… – емко прокомментировала я увиденное, прикидывая, подождать, пока он помрет, чтобы выбросить тело подальше от моего пристанища, или заняться этим уже сейчас.

***

– Очнулся? – холодно произнесла я, смотря на то, как застонавший перебинтованный скелет, обтянутый кожей, с трудом разлепляет веки и расфокусированным взглядом смотрит в потолок.

Услышав мой голос, паренек слегка скосил взгляд, который все еще не мог сфокусироваться.

– Я… умер?

– Сочувствую, но нет. Сейчас тебе должно быть очень больно, что чувствуют только живые, – со знанием дела после собственного опыта смерти сообщила я. – Извини, но обезболивающее стоит очень дорого, а я и без того потратилась. Так что терпи, – вздохнула я.

Внутри клокотала злость. Было до жути обидно потратить кровно нажитые деньги на дорогостоящие лекарства, без которых этот недомерок непременно помер бы.

Но злилась я исключительно на себя. Потому что помочь ему было именно моим решением. Я могла бы проигнорировать и закрыть глаза, дождаться, пока его не найдут родители или другие жильцы, которые позаботятся о трупе или добьют самостоятельно.

Но на кой-то черт перенесла на собственном горбу в свою комнату, потратила деньги на медикаменты, обработала раны и даже выхаживала всю ночь, когда его состояние было критическим, и парень мог умереть в любой момент.

Доктор бы справился с этим значительно лучше, но в трущобах помощь реального врача, а не шарлатана, стоит непозволительно дорого. Потому осталось уповать на мой личный опыт обработки ран различной тяжести и стремление паренька к жизни.

Следя за тем, как он находится между жизнью и смертью, меня одолевали сомнительные, противоречивые мысли. Я и сама не знала, чего я хотела больше. Если он умрет, тогда, считай, я мучилась и тратилась зря. Если выживет, выставить его вон, как только он очнется, будет равноценно убить своими руками и вновь выбросить деньги на ветер.

Нет, если выживет, нужно будет выхаживать еще какое-то время, пока он не сможет хотя бы ходить и заботиться о себе самостоятельно. А следовательно опять тратиться и кормить.

Куда не кинь – всюду клин…

Любой другой человек устыдился бы подобных циничных мыслей, но в трущобах подобные сомнения вполне обоснованы.

Одни только бинты, противовоспалительные травы и заживляющие мази, которые я купила, стоили мне почти половины от суммы, что я копила целый год, отказывая себе во всем, в чем можно!

Жизнь в трущобах не только трудна, но и дорога!

– Почему… помогла? – задал вполне справедливый вопрос человек, выросший с четким пониманием, что человеческая доброта и помощь – вещи непозволительно дорогие.

– Лучше заткнись и не напоминай, – огрызнулась я, поморщившись от того, что срываюсь на неповинном ребенке.

Я примерно понимаю, что произошло: паренька вновь избили в собственной семье и тот, банально не зная, где спрятаться, бежал, куда глаза глядят. Бежал вверх по лестнице, желая спрятаться на чердаке, где, помимо моей комнаты, были и другие помещения. Но силы оставили того аккурат напротив моей двери.

И это я сама виновата, что приняла такое глупое и расточительное решение спасти его.

– Мне скоро идти на работу. Я не смогу быть здесь с тобой и ухаживать, – вздохнула я и встала со стула, чтобы приблизиться и поставить перед пареньком жидкую похлебку из того, что я не смогла съесть вчера вечером. Другой еды у меня банально не было, пришлось размачивать чёрствый хлеб и крошить те немногие печеные овощи, которые успела прихватить с кухни таверны. Получился импровизированный, холодный, пресный и наверняка омерзительный на вкус суп.

Однако, если не покормить паренька, сил выздороветь у него точно не будет. И деньги, что я на него потратила, вылетят в трубу.

Потому, на моем лице наверняка отразилось нечто, что говорило, что если он все сейчас же не съест, я выброшу его из окна. Пусть даже то мелкое и под самым потолком, больше напоминая дыру, чем полноценное окно.

Смотря на меня с опаской, парень попытался подняться самостоятельно, но зашипел от боли, а я подалась ему помогать приподняться на моей тощей подушке.

– У тебя сломаны ребра, так что по возможности старайся не двигаться. Иначе они так и не заживут, – прокомментировала я его состояние, а после взяла в руки тарелку с похлебкой и, зачерпнув ложку, поднесла ее к его лицу. – Даже если не хочешь, нужно поесть. Ничего другого у меня нет, а следующий прием пищи наступит не раньше, чем ночью, когда я вернусь домой после работы.

Парень смотрел на меня через отекшие веки на лице, которое больше походило на отбивную. Зрение его все еще было расфокусировано.

– Голова пробита, сейчас ты, должно быть, чувствуешь тошноту и головокружение, но нужно перетерпеть. Ни в коем случае не допусти рвоту, иначе останешься голодным.

– Ты слишком хорошо знаешь о моем состоянии. Ты что, врач? – задал он вопрос, покорно беря в рот еду с ложки и тщательно прожёвывая. После с трудом проглотил, и, несмотря на сдерживаемый порыв к тошноте, покорно разлепил разбитые в кровь губы для новой порции.

– Я не врач, – коротко отозвалась я, всем видом показывая, что не расположена к разговорам. Паренек хотел что-то еще спросить. Но после почувствовала пытливый взгляд сквозь щелочки, который остановился на моем лице.

Обычно я прикрывала его густой челкой, но сегодня, занятая работой, завязала волосы в тугую косу, чтобы те не мешались при обработке ран. И распустить забыла, потому характерный шрам на лбу был открыт для лицезрения, как и остальные мелкие следы моей бурной юности в приюте и среди банды беспризорников.

Был порыв тут же распустить волосы и прикрыться ими, но поняла, что уже слишком поздно.

Парень больше не произнес ни слова, даже когда послушно доел все до последней крошки и вплоть до моего ухода.

– Твои родители могут искать тебя, так что, если не хочешь пересекаться с ними, постарайся вести себя тихо. Если они потребуют вернуть тебя, я так и сделаю, – перед уходом предупредила я.

Парень молча кивнул, а я ушла на работу с неспокойной душой и усталая от бессонной ночи.

***

Тот день выдался настолько муторным, что у меня не было времени подумать ни о пареньке, который поджидает меня дома, ни о последствиях, которые наверняка не заставят себя ждать из-за моего неуместного альтруизма.

Сказывалась бессонная ночь, еще и преддверие фестиваля в честь дня рождения кронпринца из-за которого трактирщик заставил весь персонал драить довольно паршивенькое заведение до блеска в наивной надежде, что это трактиру как-то поможет и преобразит. Потому упахалась я едва ни до потери сознания.

Обычно время фестивалей очень удачное и прибыльное, вне зависимости от статуса населения. Трущобы эта праздничная кутерьма также не обошла стороной, а отдуваться… мне и остальным работникам.

У меня и без того не было особой симпатии к главным героям, но в этот день я его буквально возненавидела, точно этот малолетний принц виноват во всех моих бедах одним своим рождением.

Вернулась я домой значительно позже обычного, еле волоча ноги. Непослушными, израненными руками после генеральной уборки открыла засов своей комнаты, поставила на стол сумку с нехитрым ужином, который прихватила из трактира скорее на автомате, а после, не зажигая свечи, бухнулась на свой старый и жесткий матрас и, кажется, тут же уснула.

На грани сознания промелькнула какая-то мысль, но тут же потерялась и забылась, уступая место усталости.

Лишь на следующее утро я проснулась в полном одиночестве и, наконец, поняла, о чем не успела подумать ночью: мальчишка.

Где его черти носят? Разве он не должен лежать весь беспомощный и израненный еще несколько дней, вызывая у меня фантомные боли от воспоминаний о том, сколько денег я на него спустила?

Пытаясь вспомнить мое возвращение домой, с прискорбием поняла, что не помню совершенно ничего, кроме того, что мой узкий матрас был определенно пустой и никем не занятый. Да и вообще помещение настолько маленькое, что укрыться в нем не получится ни при каком желании. Даже мне одной в нем тесно, что уж говорить про двух человек, один из которых сейчас должен быть сильно ограничен в движениях?

Перевела взгляд на стол и только убедилась в своей правоте: сумка с едой стояла нетронутой, как я ее вчера и поставила. Мальчишка ушел еще до моего возвращения. Сам или кто «помог» уже не столь важно.

– Что же... – выдохнула я тяжело, все еще ощущая усталость в теле. – Видимо, это уже не моя забота? – спросила я у пустоты, испытывая смешанные чувства облегчения и досады. С одной стороны это хорошо, что заботиться о нем уже не нужно. С другой стороны… я потратила на него так много!!! Мои деньги!

Теперь он просто обязан жить, цвести и пахнуть!

Поморщилась от глухой обиды, а после покачала головой и поднялась, чтобы начать сборы на работу. До начала фестиваля еще неделя, но подготовка в трактире нужна уже сейчас: уборка, стирка, заготовка продовольствия и прочее. Гости, которые приедут из других городов наверняка сделают это заранее, чтобы занять место для проживания. Следовательно, еще недели две покоя не будет, а полноценный отдых мне будет лишь сниться.

Подумав об этом еще раз, я все же пришла к выводу, что исчезновение паренька – это к лучшему. Я все равно не смогла бы о нем заботиться, а его присутствие только мешало бы моему и без того паршивому отдыху.

Да, это к лучшему.

После этого я выбросила из головы мысли о пареньке, как таковом. Этому способствовало и то, что тот не попадался мне на глаза. Что стало тому причиной мне неведомо: может то, что я поздно возвращалась и рано уходила, или то, что он где-то зализывает свои раны подальше от «любящей родни». А может и то… что его уже просто нет.

В любом случае, я сделала все, что могла. Бежать по улицам в его поисках я не собиралась ни на миг. Не настолько я добра, да и из ума не выжила, чтобы так стараться ради едва знакомого пацана.

Но денег, потраченных на него, все еще жаль…

Однако, об этом я также запретила себе думать. Я давно выработала привычку не думать о том, что уже свершилось или, что изменить не в моих силах. Смысл переживать?

Так день за днем подкрался сам фестиваль, который должен был длиться целых пять дней. А я, меж тем, уже была на последнем издыхании. Чертов скупердяй-трактирщик даже не думал о том, чтобы увеличить штат работников хотя бы на время фестиваля, потому со всеми обязанностями должны были справляться всего четверо работника трактира, включая меня.

Объем работы увеличился в разы, а рук не хватало, что хозяина совершенно не заботило. Единственный его совет заключался в том, что если что-то не нравится, я могу найти другое место.

Ирония в том, что этот гад прекрасно знал, что я никуда не денусь. Да, хозяин обладатель паршивого и скупого характера, однако достаточно порядочный, строгий и справедливый. Потому, в отличие от других заведений, не позволял в своей таверне никаких вольностей от гостей в отношении работниц и лично много раз безжалостно выпроваживал тех посетителей, у кого руки оказывались излишне длинными в отношении официанток. Да и, какое-никакое, а жилье мне предоставил за символическую цену, в зарплате не обманывал и платил вовремя. Платил все равно мало, но это – распространенная практика в трущобах, потому я была не в обиде. Кормил, опять же: скудно, порой, остатками или объедками, но благодаря этому я могла есть мясо раз в день, что для здешних мест – весьма впечатляюще.

Потому и держусь за это место уже почти год.

Те, кто подумает, что у меня излишне заниженные стандарты, наверняка не оказывался на моем месте. Пусть разочек переродятся в теле нищей статистки, тогда посмотрим, что случится с их стандартами.

Как бы то ни было, с горем пополам, но очередной тяжелый день подошел к концу, и я вышла из таверны, как и остальные работники. Трактирщик, в честь отличной выручки и первого дня фестиваля, выдал нам скудную премию и отпустил домой.

Было уже далеко за полночь, но людей на улицах было все еще довольно много, а огни с центральной части города тускло освещали даже отдаленные закоулки окраин.

Если для кого-то это было радостное и приятное время, то для таких, как я – оно становилось еще более тревожным и муторным: количество людей в городе заметно возросло, что затронуло даже трущобы. А где люди – там и пороки, которые они с собой приносят: грабежи, нападения, пьяные драки и даже изнасилования – все это сопровождалось под звуки фейерверка и заливистого смеха с центральной площади, что добавляло драматизма и злой иронии.

Это в обычные дни я могла чувствовать себя относительно спокойной и защищенной лишь потому, что уже заработала определенную репутацию. Но теперь в городе много тех, кому на эту репутацию – плевать. Потому ослаблять бдительность и проникнуться духом праздника я себе позволить не могла.

Уже вчера я заметила, что в моей комнате успели покопаться и, как это обычно бывало, ничего не найдя, перевернули все верх дном. Благо, переворачивать было немного, потому к моменту моего возвращения лишь мерзко скрипящая дверь противно покачивалась от сквозняка.

Сегодня туристов было еще больше, особенно выпивших. А у меня на руках еще и наличка. Не Бог весть какая великая, но для пьяниц, которые привыкли убивать даже за корку хлеба, сумма позволившая бы купить еще одну бутылку выпивки, уже являлось серьезным аргументом для оправданного риска.

Наученные горьким опытом, я и еще две работницы решили до конца фестиваля скооперироваться и ночевать друг у друга в целях безопасности.

Припомнив то, что мою комнату вскрыли, я решила, что оставаться рядом со знакомыми все же лучше. Те, по крайней мере, знают о том, какую опасность я представляю, потому несколько раз подумают, прежде, чем связываться и рисковать. Подозреваю, мне они предложили пожить вместе как раз с расчетом на то, что я их, в случае чего, и буду защищать…

– Какие люди! Вот мы снова и встретились! – раздалось из ближайшей подворотни на пути к дому моей коллеги. Мы обернулись на звук довольно грубого, охрипшего голоса, и девушки за моей спиной вздрогнули, узнав того, кто нас окликнул.

Я также присмотрелась, узнав в двух рослых и толстых мужчинах с бритыми головами сегодняшних гостей, которых трактирщик попросил покинуть заведение. Причиной того стало то, что эта компания была излишне навязчивой в отношении их официантки, отваливая пошлые комплименты, делая неприличные предложения, и усаживая ту против воли к себе на колени.

Эта девчонка считалась самой симпатичной из трех работниц, включающих меня, потому подобное происходило довольно часто. Обычно наш хозяин терпеть не мог проблемы, потому в таких ситуациях, хоть и вставал на сторону работницы, после менял ее на другую менее… приметную. Но в случае с этой девушкой он ничего не мог поделать, так как она была его племянницей. Вот и оберегал, как мог, а та, в свою очередь, не считала нужным скрывать свое симпатичное лицо в глупой надежде найти приличного жениха.

И вот, теперь нас поджидают обиженные клиенты…

Захотелось вздохнуть и залепить девчонке затрещину, особенно, когда она со своей подружкой спрятались у меня за спиной.

Но сейчас было куда важнее избежать конфликта. Будь я одна, два пьяных мужика были бы для меня неприятной, но все же разрешимой проблемой. Однако, когда на мне висит балласт в лице двух тщедушных дур –  уже все немного иначе.

– И куда это вы спешите? Праздник же! Еще слишком рано! Пошли с нами веселиться. Мы не обидим, и угощения за нами! – зазывно улыбнулся мужик щербатым ртом, из которого несло помойкой даже на расстоянии.

– Мы не хотим! Нам нужно домой! Нас мужья ждут! – взяла слово «гуру переговоров», то есть, племяшка трактирщика, отчего я закатила глаза.

Очевидно же, что они нас поджидали тут неслучайно. Мужики уже намерены схватить нас и принудить, даже если мы не хотим. Отговорки про мужей на таких не подействуют, наоборот, раззадорят!

– Мужья? И где же ваши мужья? Почему они вас не встречают? – издевательских задал он вопрос, надвигаясь на нас. Его дружок согласно и подленько захихикал.

– Это… – поняв, что отговорка не сработала, начала искать оправдание девчонка, но я дала ей знак замолчать и незаметно засунула руку в карман платья, чтобы привычным движением обхватить старенький, но проверенный временем, выкидной нож… которого в кармане не оказалось!

Проверив еще раз, с нарастающей тревогой убедилась, что моего верного оружия нет!

Вместо него была здоровенная дыра!

«Твою мать!» – выругалась я мысленно и сглотнула.

– Приготовьтесь бежать, – тихо произнесла я, едва повернувшись к девушкам, следя за приближением мужика с компаньоном. – Бегите сразу в трактир, он недалеко.

– Да чего вы ломаетесь? Обидеть хотите? Давайте вы просто пойдете с нами по-хорошему. Тогда вам тоже будет приятно…

Я отступила на шаг, когда расстояние между нами с мужчинами стало слишком маленьким. Краем глаза заметила сваленные у стены деревянные ящики и сместилась к ним ближе, а после выкрикнула:

– Бегите!

После этого, не обращая внимания, выполнили девушки мое требование или нет, схватила ближайший ящик и метко бросила в сторону мужчин. Мужик с удивительной для своего тела и состояния ловкостью отбил ящик, прикрывшись рукой, чего я не ожидала.

В это время его дружок бросился вперед и попытался схватить меня, ругаясь, на чем свет стоит. Я увернулась и попыталась убежать вслед за девушками, которые, к счастью, все же скрылись из поля зрения.

Но главарь, перехватил тот злополучный ящик и бросил в меня. Попал в ноги, отчего я споткнулась и потеряла равновесие. Нога тут же онемела от сильной боли, а выпрямиться мне уже не дали, окончательно сбив с ног и повалив на грязную мостовую.

– Помай остальных, пока они подмогу не вызвали! – скомандовал главарь, который всей тушей прижимал меня к земле и отвесил затрещину, чтобы присмирить, отчего моя голова дернулась.

– О-па… – услышала я удивленное, пока мое сознание немного плыло из-за удара. – Ты только посмотри, какой приятный сюрпри-и-из… – протянул он довольно, обхватив мое лицо своими толстыми пальцами, вынуждая посмотреть на него. – Я-то думал, что в том трактире та девчонка самая хорошенькая… это же надо было скрывать такую красоту… – залюбовавшись, потерял он бдительность, чем я воспользовалась и, поборов брезгливость со всей силы укусила его за палец, который он так любезно подставил. – Ах ты… тварь! – получила я еще одну затрещину, ощутив кровь во рту, то ли свою, то ли его, но на всякий случай сплюнула.

К моему стыду я действительно недооценила мужчин, запоздало поняв, что те не просто старые пьяницы, а, вероятно, солдаты в отставке или кто-то вроде того. Явно опытные бойцы, с которыми управиться будет непросто.

Нет, не так… все становилось слишком серьезно, даже опасно. Они не только опытны, но превосходят меня в массе, силах и умениях.

А теперь еще и очень злы на меня…

Я же тем временем в невыгодном положении и уже дважды ранена. С вывихнутой ногой, даже если постараюсь, не смогу резво убежать, оружия под рукой нет, а из-за его ударов, в которые он, не жалея, вкладывал силы, я еще и сотрясение заработала, потому перед глазами все плывет.

«Вот и все?» – со странной смесью обреченности и облегчения подумала я.

Я не хотела умирать. Я не любила боль. И меня страшило то, что моя смерть будет долгой и мучительной.

С другой стороны… я слишком устала. Моя жизнь… обе жизни были похожи на гонку в замкнутом круге. Выживание без определенной цели. Упрямое и глупое, когда цель не оправдывает средства. Несправедливо и обидно.

И теперь… это закончится? Я… отдохну?

Единственное, о чем я могла думать, это о том, что если уж мне суждено сегодня умереть, то так просто я не дамся. Если повезет, он разозлится достаточно, чтобы убить меня быстро. А если и Бог… или кто там меня переместил в этот мир, смилостивится, то в следующий раз подарит мне жизнь менее сложную…

– Да прекрати ты вырываться! – все еще пытался усмирить меня мужик, пока я кусалась, царапалась и пыталась выдавить ему глаза. Последнее у меня получилось с сомнительным успехом, но все же мужик взревел, а после, скроив яростную рожу, обхватил мою шею руками и стал душить…

«На этом все… пора прощаться… – чувствуя, как сознание покидает меня месте с силами, подумала я, роняя слезы от невыносимой боли. Удушение оказалось очень болезненным опытом. – Поскорее бы это закончилось… Я не стану скучать по этому миру, надеюсь, больше не свидимся…» – пообещала я, слабо улыбнувшись из последних сил, когда зрение уже стало меня подводить, а силы покинули мои руки, что упали по обе стороны от моей головы.

Лишь в последний момент проскользнуло странное воспоминание о мальчишке с затравленными голубыми глазами.

«Странно, почему я о нем подумала сейчас? Видимо, мне все же было немного любопытно, выжил ли он. Но, теперь это уже неважно. Теперь я этого никогда не узнаю.»

После этого сознание окончательно покинуло меня.

***

Когда девушка перестала сопротивляться, мужчина все еще продолжал душить ее, сосредоточившись на этом. Потому не ощутил чужого присутствия, что для опытного вояки было несвойственно. Он гордился своими навыками, которые не притупились даже после увольнения из армии. Но в этот раз его обостренные чувства молчали до последнего.

А когда присутствие обнаружилось, было слишком поздно что-то предпринимать: кто-то с удивительным хладнокровием и точностью воткнул что-то острое в шею, отчего рот бывшего солдата наполнился кровью. Поддавшись инстинкту, мужчина обернулся, чтобы посмотреть, кто нанес удар и встретился с ужасающими своей холодностью мерцающими в темноте голубыми глазами. Эти глаза были спокойными, бездушными, но мужчина ощутил, словно на него смотрит сама Смерть, и запаниковал.

Он предпринял попытку отползти и позвать на помощь своего друга, но с ужасом увидел того бездыханным, залитым кровью недалеко от переулка в котором они находились. То есть, пока тот был занят девчонкой, этот невысокий, тощий мальчишка с пугающим взглядом успел расправиться с товарищем солдата. И все это тихо и незаметно.

Впервые в жизни старый солдат ощутил такой неописуемый ужас, какой не ощущал даже на поле битвы в самой гуще сражения.

Этот тощий паренек, точно ангел смерти пугал до дрожи. Особенно когда пригнулся к уползающему солдату, скупо улыбнулся разбитыми губами, а затем без тени сомнения опустил руку, в котором было зажато нечто тонкое и металлическое в окровавленной руке. Это «что-то» было похоже на сточенное шило. Именно об этом подумал старый вояка, прежде чем замертво упал на землю с торчащим из глазницы орудием убийства.

– Как и предполагал, ты слишком беспечная… – глухо произнес он, обернувшись на раненную девушку, после чего приблизился к ней и некоторое время посмотрел сверху вниз, точно так же, как недавно делала она, решая, спасать или нет.

Взглянув на спящее лицо девушки, которое теперь не было скрыто волосами, парень вновь нахмурился.

Отчего-то у него в груди родилось абсурдное желание подойти к мертвецу и выколоть ему еще один глаз, которым он видел его соседку такой.

Вздохнув, молодой мальчишка опустился и стал взваливать девушку себе на спину.

– Я вернул долг… – пробормотал он, а после на удивление легкой походкой, несмотря на свое тщедушное телосложение, отправился в сторону их дома.

***

Очнулась я от дикой боли во всем теле и хотела застонать, но при попытке мое горло обхватило обручем обжигающей агонии, из-за чего я лишь жалко пискнула, моментально просыпаясь.

Открыв глаза, поняла, что нахожусь в своей комнате на чердаке в полном одиночестве. Осмотрелась внимательнее и обнаружила себя во вчерашней одежде, лежащую на тонком матрасе, заботливо укрытой залатанным одеялом.

Обо мне… позаботились?

Насколько я помнила, вчера я определенно должна была быть задушенной. Неужели подмога подоспела? Прохожие? Или девушки успели позвать кого-то на помощь?

Второй вариант был наиболее вероятным, ведь простые прохожие едва ли знали, где я могу жить, чтобы озаботиться моей доставкой. А вот племянница трактирщика – могла.

Не успев закончить мысль, я услышала, как заскрипела дверь в моей комнате и подняла покрасневший взгляд на того, кто тихо, точно мышь, прошмыгнул в комнату, точно боялся быть пойманным.

Для спасителя – очень странное поведение и уже подумала, что меня вновь собираются грабить, как в тощей, сутулой и невысокой фигуре с лохматыми, немытыми и пыльными волосами узнала своего соседа, недавно мною спасенного.

– Ты… – хотела я спросить от удивления, но забыла о повреждённом горле и вновь сжалась от резкой боли, от которой на глаза навернулись слезы.

Когда слегка перевела дух и открыла глаза, обнаружила перед собой стакан с теплой водой, учтиво протянутой тощей, костлявой рукой. А мальчишка, стыдливо пряча взгляд, пробормотал:

– Теплая вода поможет немного унять боль.

Когда я растерянно продолжила смотреть на мальчишку, удивляясь его заботе, тот опустил взгляд еще ниже, точно боялся, что он допустил ошибку и его вновь ударят.

– Прости… но ничего другого у меня нет… – добавил он оправдание тому, что его помощь может быть лишь такой скупой и бесполезной.

Я все еще не совсем осознала происходящее, но отказываться от помощи не стала и с кивком приняла старую, металлическую и местами помятую кружку со следами нагара от костра, на котором подогревали воду.

Брезгливость в этих местах была не в чести, потому я лишь по привычке понюхала содержимое кружки на предмет наркотика, а когда поняла, что его там нет, еще и воду заботливо прокипятили и остудили до комфортной температуры, не посмела отказаться от чужой доброты и, не без труда, но выпила воду. Вкус воды был привычно отвратный, а горло болело до слез даже от крохотных глотков. Но паренек был прав: от теплой жидкости стало немного легче.

Однако говорить я все еще и думать не могла, потому с сомнением посмотрела на мальчишку. Выглядел он по-прежнему жалким и слабым, а следы побоев недельной давности все еще носили следы на его серо-желтой, как пергамент, коже. Глаза были тусклыми и мутными, что он прятал за ресницами.

Я хотела о многом его спросить, но не могла и сейчас сидела в полной растерянности. Он, судя по всему, поняв мое состояние, глухо и отрывисто заговорил, как человек, который не привык болтать много… или боялся это делать, чтобы привлекать к себе как можно меньше внимания.

– Я был рядом, когда на вас напали… прятался от родителей… позвал на помощь и те мужчины убежали, оставив тебя на земле. Я побоялся, что они вернутся, и отнес тебя на спине до дома… Я сходил в трактир и сказал, что ты дома, но сильно ранена. Хозяин трактира передал, что благодарен тебе за спасение племянницы и дает тебе отпуск на неделю, чтобы ты оправилась. А еще вот: это на лечение, – произнес он и дрожащими руками подтолкнул ко мне тощий мешочек для монет. Открыв его, я только усмехнулась «щедрости» выказанной благодарности хозяина трактира. Мою жизнь и жизнь племянницы он оценивал как недельную зарплату. Короче, не благодарность, а тупо больничные. – Я ничего не крал! – заверил меня мальчишка испуганным голосом, когда заметил, как я ухмыляюсь.

Я улыбнулась ему и кивнула в знак того, что верю ему. Напротив, окажись там больше денег, я бы заподозрила неладное. А так – вполне в духе моего скупого начальника. Уже спасибо на этом.

И все же… честность мальчишки действительно удивительна. Его благодарность могла закончиться ровно на моем спасении. Все остальное –личная инициатива. Любой другой на его месте, получив на руки деньги, непременно украл бы их. Но этот… почему-то я была уверена, что он даже не заглядывал в мой кошелек, несмотря на то, что совсем недавно сам собирался меня ограбить.

Иронично…

– А еще он передал еды для тебя, – произнес он, все еще избегая смотреть на меня, даже не ожидая благодарности или похвалы, готовясь к тому, что я его отругаю и прогоню.

Я же в свою очередь вытаращилась на него с недоумением, пытаясь прикинуть, как этот сопляк, на целую голову и килограмм на десять меньше меня, смог донести мою тушу до дома.

Впрочем, видя, его нездоровый вид и следы переутомления – полагаю, с большим трудом и упорством. И принес, несмотря на то, что скрывался от родителей. То есть, ради меня был готов рискнуть попасться им на глаза…

От этого осознания я ощутила смешанные эмоции. С одной стороны, вот она – карма: я спасла его – он отплатил мне тем же. Теперь он мне ничем не обязан и мы с ним квиты.

С другой стороны… почему же я только больше ответственности ощущаю за то, что он сделал? Почему-то показалось, что мальчишка сделал для меня больше, имея меньше возможностей, чем у меня. Если так рассудить – помочь ему для меня ничего не стоило, кроме финансовых затрат. Он же рисковал много раз всего за одну ночь: быть схваченным и убитым теми же бандитами, тащил меня на своем горбу несколько кварталов, хотя сил у самого едва хватает, чтобы носить даже собственный вес. А после, рискуя попасться родителям и вновь быть избитым, принес меня домой и даже остался, чтобы заботиться, пока я не приду в сознание.

Благородство, милосердие и даже чувство справедливости в трущобах – не в чести и я давно думала, что это место и даже мир очерствили меня, потому подобные мелочи меня не трогали, скорее, вводили в недоумение. Однако, паренек не забыл о благодарности, а я… не могу не оценить его риски.

– Имя, – щелкнув пальцами, чтобы привлечь внимание мальчишки, произнесла я одними губами. Тот, очевидно, понял мой вопрос, но удивленно моргнул, точно не ожидал, что меня вообще может это интересовать. Хоть кого-нибудь может интересовать имя такого, как он…

– Д…Дьюк…

– Майя… – так же одними губами представилась я, перед растерянным мальчишкой, который явно не знал, что делать в подобной ситуации. – Спасибо… за спасение… – добавила я, надеясь, что моя мимика будет достаточно понятной.

Мальчишка лишь испуганно кивнул, как будто впервые получал благодарность и знакомился с кем-то. Мне вновь стало его жаль.

Посмотрела на нехитрый, уже остывший обед, который передал «внимательный» трактирщик в виде мяса средней паршивости, рагу и хлеба, я поняла, что у меня нет ни аппетита, ни желания «насиловать» мое и без того израненное горло, пропихивая настолько твердую пищу. Зато в комплекте шло молоко, в котором можно размочить немного мякоти хлеба. Все же, без еды у меня и вовсе сил на восстановление не останется. А учитывая, что у меня всего недельный отпуск, нужно умудриться вылечить горло, разобраться с пробитой головой и даже вывихнутой ногой. И это не считая ушибов и ссадин по всему телу. Лекарства в моем случае – удовольствие дорогое, на которое едва ли хватит «больничных» от работодателя. Так что есть придётся, даже через не могу. Но не сегодня.

– Что ты делаешь? – спросил мальчишка, когда я, оставив себе лишь молоко и кусок хлеба, пододвинула остальное к нему в недвусмысленном предложении поесть вместе. – Это же твое, – вместо благодарности, нахмурился он.

Вместо ответа я указала на свое горло, после на мясное рагу перед ним, и покачала головой.

Мимик из меня был бы на удивление превосходный, так как мальчишка, понял без дополнительных объяснений, но все еще был в нерешительности, ожидая обмана или подвоха.

Потому я подтолкнула еду к нему еще раз и губами добавила свои мотивы:

– Спасибо.

После этого, паренек неуверенно поднял ложку, оглядываясь на меня каждую секунду, и только после первой порции, когда понял, что я не передумаю, стал быстро есть, как маленький, оголодавший дикий зверек.

Зверек… за которого, похоже, придется взять ответственность, чего я боялась и не желала еще неделю назад.

Однако, вместо тяжести на душе, смотря на раздувающиеся щеки мальчишки и то, как он торопливо ест напротив, внезапно возникла абсурдная мысль что… теперь эта комната не выглядит такой одинокой и пустой.

«Не так уж плохо…» – подумала я, прежде чем приняться за собственный обед.