Я слышу, как ты дышишь

Он всё ещё держал её руку. На столе стояли чашки с водой, ей хотелось пить, но она не могла пошевелиться. В ушах шумело. Или просто на улице монотонно завывал ветер, протираясь по стёклам как кот — вдруг откроют?

Если бы ей кто-то сказал вчера, что случится сегодня, она... Впрочем, она бы поверила чему угодно, господин министр отучил её удивляться. Он приходил, уходил, иногда не приходил. Страшнее всего было, когда не приходил. Обещал и не приходил. Лучше бы не обещал.

Выл ветер, стучало сердце, он сжимал её руку двумя руками, как будто в последний раз, как будто сейчас отберут.

В библиотеке раздались тихие шаги и министр выпрямился, посмотрел на их переплетённые руки, секунду поколебался, но не отпустил, громко позвал:

— Двейн?

Дверь приоткрылась, но никто не вошёл, раздался приглушённый голос Двейна:

— Отчёт от алхимиков и баллистиков, будете читать?

— Оставь на столе, — нахмурился министр. — Устройство идентифицировали?

— Да.

— Такое же?

— Аналогичное. Маги говорят, почерк тот же.

— А точное место взрыва?

— Установили. Устройство забросили в окно, взорвалось в воздухе.

— Как в тот раз, — мрачно констатировал министр, Двейн подтвердил:

— Да.

— Работайте по плану.

— Есть. Господин, — дверь плотно закрылась, шаги Двейна удалились в библиотеку, Вера смотрела на напряжённого министра Шена и чувствовала ладонью, как понемногу замедляется его бешеный пульс, видела как взгляд становится увереннее, лицу постепенно возвращается привычное выражение отстранённой сосредоточенности, она держала его руку, а по глазам видела, что мыслями он далеко, он уже там, с экспертами, с бумагами, ходит по месту происшествия и занимается своей обычной работой.

Он посмотрел на их руки, таким взглядом, как будто только сейчас начинает понимать, что тут произошло, и постепенно приходит в ужас от своих слов и действий, поднял взгляд, но до глаз не дошёл, опять посмотрел на руки, убрал одну... вторую не убрал. Чуть улыбнулся, поглаживая её ладонь большим пальцем, с ноткой горькой иронии сказал:

— Мы были бы на их месте, если бы Барт не потакал своим желаниям в ущерб уставу и приказам.

— Иногда нужно нарушать правила, — тихо ответила Вера, тоже сжимая его руку, он качнул головой:

— Но никто не знает, когда именно. Поэтому я предпочитаю не нарушать никогда, статистика несчастных случаев из-за банального несоблюдения правил меня поддерживает.

Вера молча пожала плечами, он на миг скосил глаза на дверь, она понимающе улыбнулась и шепнула:

— Соскучились по бумажкам?

Он фыркнул и опустил голову, бросил на Веру чуть виноватый взгляд исподлобья:

— Вы меня извините? Я хочу видеть организаторов этого происшествия в своём подвале в виде фрагментов, а кратчайший путь к исполнению этого желания усыпан бумажками.

Она понимающе улыбнулась и расслабила руку. А он продолжил держать. Помолчал, поизучал их руки, опять сжал, пуская по её телу волны напряжённого горячего кайфа.

«Он с одной рукой творит такой беспредел, что же со мной будет, если предоставить ему больше?»

Фантазия предложила не мелочиться и предоставить ему всё, от картинок в голове её бросило в жар, как будто всё тело окатило кипятком, она боялась, что все мысли написаны на её лице крупными буквами.

Вера открыла глаза, сосредоточенно изучила стол и чашки.

Министр стиснул её ладонь в последний раз и медленно отпустил, сжал пальцы в кулак и убрал руки со стола. Она продолжала держать свою на весу, рассматривая её, как какую-то диковинку, министр тихо сказал:

— В этот раз это буду я.

— Уверены?

— Никаких сомнений, — улыбнулся он, взял свою чашку, отпил воды. — Попробуйте поспать. Если услышите, как кто-то ходит по квартире — это я, пытаюсь убедиться, что мне не приснилось, не пристрелите меня случайно.

— Постараюсь, — улыбнулась Вера.

— Я пойду. Не провожайте, я скоро вернусь, — он допил воду, встал, замешкался у стола, как будто ему было ещё, что сказать, но когда Вера подняла глаза, он свои резко опустил: — Отдыхайте. Госпожа.

Поклонился и вышел, оставив дверь приоткрытой, в библиотеке зажёгся свет, зашелестели бумажки, шаги удалились к порталу. А Вера сидела и вспоминала как он уходил, как в замедленной съёмке, как он встаёт, кланяется... что-то в этом было не такое, как раньше, знать бы. Эти цыньянские тонкости, иногда он кланялся еле-еле, иногда низко, иногда просто кивал, иногда приходил так, как будто и не уходил, а с порога продолжал какой-то старый разговор.

«Сложно.»

Ладонь хранила его тепло и следы от кончиков пальцев, завтра синяки будут. Она погладила пальцем красные пятнышки — точно будут. В голове бешеная фантазия покрывала её синяками леопардовым узором, везде, она схватилась за голову, пытаясь прийти в себя.

«Ещё неизвестно, что нам за это будет. Он к лицу мою ладонь прижимал, боже, зачем... Мало было? Зачем?»

Опять становилось страшно, он ушёл, она его больше не видела, значит с ним могло происходить что угодно. Участь жены военного — либо сиди на успокоительных, либо начинай верить в бога.

«Он в них не верит.»

Она допила воду, пожелала удачи всем, кого могла припомнить, и пошла пробовать спать.

***

Она проснулась резко, бодрой и напряжённой, замерла, пытаясь понять, что её разбудило. И услышала — шаги, господин министр пришёл, руки моет на кухне.

Накатило такое облегчение, что она опять растеклась по подушке и с удовольствием потянулась до кончиков пальцев, ощущая, как где-то глубоко в ладони немного побаливают маленькие синяки, посмотрела на руку — не видно, но если надавить, то чувствуется. Улыбнулась.

«Не приснилось.»

Шаги господина министра приблизились, он вошёл, закрыл за собой и опёрся спиной о дверь, сунул руки в карманы. Они молчали и смотрели друг на друга, он выглядел уставшим.

— Как успехи? — шепнула Вера.

— Все живы.

— Круто. Спать хотите?

— Надо бы. Но я сомневаюсь, что усну.

— Ложитесь. Я буду вас охранять, и разбужу, если принесут что-то стоящее.

Он улыбнулся, опустил глаза и вздохнул:

— Я не чувствую в себе сил лечь рядом с вами и уснуть. Тут одно из двух, либо уснуть, либо рядом с вами.

— А я уйду. Буду сидеть под дверью с револьвером, даже одетая, честно. И если буду в кого-то стрелять, то под «куполом», не разбужу. Попробуйте, что вам стоит? Не понравится — полежите и встанете. Но вам понравится. Здесь тёпленько и удобно, очень рекомендую, — она кайфово зарылась в одеяло по глаза, он улыбнулся шире:

— Не мёрзнете? Уже не лето, обогрев включать ещё рано, но одеться потеплее можно, и второе одеяло достать.

— Не мёрзну, — качнула головой Вера, министр криво улыбнулся и постучал пальцем по запястью:

— А «часы истины» говорят, что вы врёте.

Она показала язык, он рассмеялся, она вздохнула и призналась:

— Когда только ложусь, мёрзну. Но сейчас тут отлично, в самый раз. Можете проверить, — она отползла на дальнюю сторону кровати, приглашающе кивнула на освободившееся место: — Быстрее, пока не остыло.

— Умеете соблазнить, — покачал головой министр, расстёгивая пиджак, Вера выскользнула из-под одеяла с холодной стороны кровати, открыла шкаф и быстро оделась, на носочках прошла к своей стороне, обулась. Посмотрела на министра Шена в рубашке и кобуре, расшнуровывающего крепление для метательных звёзд на предплечье, хотела предложить помощь, но не решилась, он и сам быстро справился. Он на секунду поднял на неё глаза, опять опустил, посмотрел на часы, — вы поспали три часа, Вера.

— А вы?

Он снял часы и стал сосредоточенно расшнуровывать вторую руку, она развела руками и демонстративно проверила револьвер, кивнула:

— Ну, я пойду. Если что, зовите.

— Если — что? — шутливо улыбнулся он.

— Ну мало ли, вдруг на вас через окно нападут. Дверь-то я охраняю, а вот окна...

— Чёртовы окна, — мрачновато усмехнулся министр, посмотрел на окна, посерьёзнел и поднял глаза на Веру, как будто собирался что-то сказать. Не сказал. Опустил глаза. Она тихо спросила:

— Не нашли?

— Не нашли, — невесело констатировал министр, снимая кобуру и укладывая на тумбочку к остальной амуниции, — ещё рано судить, конечно, люди пока работают, но картина та же, что была тогда на пятой, а тогда не нашли. — Он сел на кровать, стал расшнуровывать ботинки, мрачно добавил: — Мы отстаём. Постоянно на шаг позади, отвечаем, а надо бы провоцировать. А для провокации нужен двойник, а двойника больше нет. Я заказал парочку новых, но это вопрос не одного дня, даже при самой лучшей работе и самых опытных мастерах нужна как минимум неделя на то, чтобы сошёл отёк с лица, до этого они работать не смогут, они просто не похожи на вас. На балу вам придётся присутствовать лично, я хотел этого избежать, но не получится. Надо будет хорошо подготовиться, — он сидел на кровати, с задумчивым видом расстёгивал рубашку, всё медленнее, медленнее, смотрел в пространство.

«И как тут не страдать бессонницей?»

Вера щёлкнула пальцами, выводя его из задумчивости, улыбнулась:

— Сначала раздеваться, потом спать, не наоборот. Я пойду.

Он улыбнулся и кивнул, снял рубашку, Вера развернулась уходить, но в последний момент обернулась:

— Как спина?

— Отлично, завтра будем швы снимать, — она вздохнула с облегчением, он добавил: — Вы будете снимать.

— Я?!

— Док сказал, кто накладывал, тот и снимает, — ехидно улыбнулся министр, Вера закатила глаза, он рассмеялся, она скорчила рожицу и шепнула:

— Спокойной ночи.

— Ага, ночи, — он демонстративно посмотрел в окно, где начинало светать, Вера ещё саркастичнее вздохнула:

— Волшебных грёз.

— Волшебных, — кивнул он, начиная расстёгивать пояс, Вера чётко развернулась кругом и вышла из комнаты, закрыла дверь, остановилась, всё ещё держась за ручку. С той стороны донеслось: — Вы серьёзно собираетесь сидеть под дверью с оружием?

— Конечно, — уверенно заявила Вера, — вас что-то не устраивает?

— Ну как бы... такая потеря времени. Можно потратить его с большей пользой. На что-нибудь другое. Что-нибудь хорошее.

— Что-нибудь вкусное?

— Читаете мысли, — тихо рассмеялся он, зашелестела кровать, раздался сдавленный стон удовольствия и шёпот: — Великие боги, я в раю... Вера? Знаете, чем вы могли бы зарабатывать бешеные деньги в моём мире?

— Прежде чем продолжить, учитывайте, что у меня револьвер в руках, а у вас — на тумбочке.

— Хм. Ладно, вы правы. Что-то я действительно... Разбудите меня через три часа, хорошо?

— Хорошо.

За дверью скрипела кровать, шелестела ткань, медленно дышал министр Шен. А Вера стояла, держалась за дверную ручку и думала о шаманке Янвере.

«Что я тебе сделала, безжалостная ты женщина? Я же твою жизнь спасла, за что ты испортила мою? Неужели есть причина? Неужели что-то может этого стоить?

Если бы мы тогда встретились... Хотя, кто знает, вполне возможно, она не сказала бы ничего, наплела бы какой-нибудь ерунды про божественное предназначение.

Нужно походить по храмам, меня же приглашали. Нужно. Вот только господин министр почему-то сильно против.»

Она с усилием отпустила дверную ручку и тихо пошла в библиотеку.

***

В библиотеке не сиделось, она промучилась минут десять и тихонько пошла в сторону спальни, открыла дверь — спит. Выдохнула, медленно и беззвучно. Попыталась уйти. Не смогла. Пару минут уговаривала свою глупую руку отпустить чёртову дверную ручку, но рука либо что-то знала, либо просто упёрлась из вредности. Спустя ещё пару минут молчаливого спора с рукой, они сошлись на том, что сидеть под дверью как собака всё-таки лишнее, но если приоткрыть дверь и сидеть у дальней стены коридора, откуда видно край кровати, то можно повысить себя до кота, который мастерски делает вид, что ему плевать, жив или мёртв его хозяин, но спит всегда только одним глазом, на всякий случай. В результате она сидела на полу с блокнотом и рисовала наброски кораблей, периодически трогая свои невидимые синяки и глупо улыбаясь.

Никто не пришёл. Она просидела свои три часа, измучив ноги и спину, зато со спокойной душой, сходила за телефоном, долго выбирала красивую песню, так придирчиво, как будто за приз её личных симпатий боролись величайшие композиторы мира, в итоге всех древних европейцев победил современный кореец. Но Вера не могла с чистой совестью поклясться, что не подсуживала ему, он так улыбался с обложки альбома.

Включив песню на минимальном звуке, она услышала, как господин министр перевернулся на другой бок, улыбнулась, сделала громче на один клик, положила телефон на подоконник и пошла на кухню. Песня закончилась, началась следующая, в ванной зашумела вода, Вера накрывала на стол в каком-то медитативном трансе, абсолютно без мыслей, не пытаясь понять, что происходит с её жизнью и что ей нужно предпринять по этому поводу, в пустой голове играл на рояле кореец, которого она сначала автоматически назвала цыньянцем, и только потом задумалась, откуда в её голове такой внезапный автоматизм. Как быстро всё изменилось.

Звук рояля приблизился, в дверях появился министр Шен, мокрый, сонный и с полотенцем на шее, чуть улыбнулся ей, она чуть улыбнулась в ответ.

— Как спалось?

— Волшебно, — шёпотом ответил он, прошёл к своему месту, положил телефон на стол, не выключил музыку. Они поели в молчании, он отказался от чая, оделся и ушёл работать. И Вера выключила музыку — она потеряла смысл.

***

Она проснулась от какого-то странного ощущения, то ли запаха, то ли вибрации пола, она не поняла. Посмотрела на часы — почти шесть вечера, поёжилась от холода и спрятала руку обратно под одеяло. Полежала ещё немного и встала, быстро оделась, завернувшись в самое тёплое, что у неё было, пошла в ванную, с удовольствием сунула руки под горячую воду, размышляя о том, что надо обновлять гардероб, природа намекает. Привела себя в порядок, с печалью вспоминая ту тихую пустоту в голове, с которой сидела на полу как собака, которая прикидывается котом. Всё прошло, мысли протрезвели, она опять стала думать о своём месте в этом мире, об их странных отношениях с министром, о его откровении перед чёрной свечой.

«Ничего же не изменилось, он всё ещё должен жениться на женщине своего круга. Да, вчера он испугался за меня после взрыва, это заставило на нервах наговорить лишнего, но сейчас он, скорее всего, уже жалеет об этом.

Как теперь себя вести? Как будто откровения при свече не было? Или как будто разговора за столом на кухне не было?»

Верхом иронии ситуации было то, что она сразу подумала, что надо спросить у министра, как бы он поступил в этом случае.

Она пошла на кухню и поняла, что её разбудило — по полу дико тянуло холодом, как будто где-то было открыто окно. Осмотрев кухонные, она прошла мимо окон гостиной в библиотеку, и остановилась на пороге — там господин министр менял стекло. Он увидел её, улыбнулся, отложил молоток и повернул амулет на шее, с улицы хлынули звуки — шум ветра, шаги, окрики, птичьи голоса.

— Всё-таки разбудил?

— Я выспалась, — попыталась улыбнуться Вера, нервно шастая глазами от молотка на подоконнике к разрезанным стёклам на письменном столе, к рукам министра Шена под закатанными рукавами рубашки, открывающими предплечья, так неприлично, что ей хотелось извиниться за наглость своих глаз и отвести их скорее, хотелось и никак не получалось. Он понимающе улыбнулся:

— Я не могу это никому поручить, я никого сюда не пускаю. Не стойте тут, холодно.

Она кивнула, вышла и закрыла дверь. Пошла на кухню, поставила чайник, достала из холодильника фрукты и стала их мыть и резать, перед глазами всё ещё стояла картина из библиотеки, проступали новые детали — сложенные на табуретке вещи министра Шена, которые она с него снимала, надорванная кобура без оружия, на столе ящик инструментов, чертежи, ампулы... одной не хватало. Странно.

Шаги министра Шена простучали в прихожую, потом к ванной, там зашумела вода, стихла, он открыл дверь кухни и остановился на пороге, как-то неуверенно потёр руки, стал откатывать рукава. Она горьковато улыбнулась, опустив голову, чтобы он не видел — у господина министра тоже голова протрезвела, и он думает, как теперь себя вести.

«Ну что ж, посмотрим, что вы придумаете.»

— Вера, — он замялся, со смущённой улыбкой опустил голову и тихо фыркнул, развёл руками, — даже не знаю, как это сказать.

Она подняла заинтересованный взгляд, невольно улыбнулась от его неловкости, ободряюще подняла брови:

— Говорите как есть. Это что-то страшное?

— Нет, это... парадокс двойственности власти, — ещё смущённее рассмеялся министр, Вера подняла брови ещё выше, он опять рассмеялся, потёр лоб и выдохнул, демонстративно собираясь с силами, изобразил руками какую-то странную конструкцию и стал раскладывать её на этажи: — Я хочу пригласить сюда Двейна. Это моя квартира, так что я как бы имею право. Но. Я хочу пригласить его на ужин, а это ваша кухня, так что я как бы права не имею. Но. Я знаю, что вы не будете против, он вам нравится. Но. Спросить всё равно как бы надо. Для меня это странно, спрашивать кого-то, могу ли я пригласить гостя к себе. К тому же. Двейн ночью нарушил запрет Дока и сбежал из лазарета на разбор происшествия, за что Док ругался как боцман и грозился всеми медицинскими карами. Ночью Двейну было нормально, потому что он был на обезболивающих, но когда заклинание отошло, ему сильно поплохело, Док накормил его не-магическими зельями и в качестве наказания и перестраховки посадил на диету. А как я уже говорил, супчики у Булата получаются такие, что лучше голодным сидеть. Зелья уже отошли, новое заклинание ему нельзя, поэтому он сейчас не особенно хороший собеседник, и вряд ли способен на что-то большее, чем смотреть в одну точку и грызть ногти. Кстати, есть отличная новость — я отнёс ваше обезболивающее в лабораторию разведуправления, алхимики сказали, что формула сложная, но если мне очень надо, они мне сделают такой штуки пару стаканов, за большие деньги и не скоро. Я сказал, что надо, и что в качестве первого подопытного они могут изучить меня, это сильно ускорит процесс официального запуска в серийное производство, если у них всё получится. Я потом куплю на вашем аукционе пустые ампулы, так что разработка будет принадлежать мне, всё будет законно.

Он задумался, потёр подбородок и осмотрел свою воображаемую разобранную конструкцию, нахмурился и вздохнул:

— Ну так вот, чего я от вас хочу. Первое — чтобы Двейн пришёл, мне нужна ещё одна ампула обезболивающего, а лучше две. Второе — ему нужна какая-нибудь лёгкая, не жирная еда, я проверил, у вас такой нет, так что придётся готовить. Если вы согласитесь, то я пойду ампулы отнесу, а если нет — то пусть лежит ногти грызёт, он сам виноват, что сбежал, я его не звал.

Он поднял глаза на Веру, продолжая держать в руках свою систему парадоксов двойственности власти, шкодно улыбнулся, зажмурился и опустил руки, шёпотом выдохнул:

— Веду себя как Барт.

Вера тихо рассмеялась, кивнула:

— Идите относите.

— Спасибо, — он с облегчением кивнул, превратив движение в ироничный обессиленный поклон, чётко развернулся и вышел. Вера кривовато улыбнулась сама себе — он решил делать вид, что обоих разговоров не было, интересный вариант. Хотя, наверное, самый удобный.

«Ну что ж, пусть будет так, посмотрим, что из этого выйдет.»

Открыв холодильник, она поняла, что там много чего не хватает, но достала что есть и начала готовить, уверенная, что господин министр в своей великой предусмотрительности всё захватит. Так и оказалось, спустя минут пятнадцать она услышала в библиотеке шаги, шёпот и тихий смех, они вошли, министр поставил на стол бумажный пакет с продуктами, Двейн поклонился:

— Госпожа, моя благодарность не знает границ. Чем я могу вам помочь?

— Выздоровеешь — отработаешь, — улыбнулась Вера, — ты полезный товарищ, мне нравится мысль иметь тебя в должниках, — он улыбнулся шире и опустил голову, Вера осмотрела его с ног до головы — мягкие свободно зашнурованные тапки из двух половин, она видела такие в цыньянском квартале, их носили почти все, только шнуровали туго; свободные серые штаны и тёмно-синий халат, тоже цыньянский, с поясом, завязанным тем же узлом, которым завязывал свои министр в Тяжёлые Дни; под халатом рубашка с расстёгнутым воротом, повязка на шее, общий вид мятый и потрёпанный, она кивнула ему на табуретку: — Садись, отдохни, я сама.

— Спасибо, — смущённо шепнул Двейн и прошёл к столу, министр уже сидел там и читал какие-то бумаги.

— Рассказывай, что любишь есть, что будем готовить?

— Док прописал мне лёгкие блюда, так что что-нибудь для болеющих, — ещё более смущённо ответил Двейн, осторожно устраиваясь за столом, — можно что-то из того, что вы готовили господину, я не привередливый.

— Не «для болеющих», а «для выздоравливающих» — мысли позитивно, — подмигнула Вера, он чуть улыбнулся, медленно опираясь спиной о стену, но улыбка получилась каменная, Вера видела, что ему неудобно. — Может, тебе кресло принести? Сможешь на спинку откинуться. И подушку. Хочешь?

Двейн качнул головой, набрал воздуха, чтобы отказаться, но задумался и смутился ещё больше, и ничего не сказал. Вера улыбнулась, кивнула:

— Хочешь-хочешь, сейчас твой папик всё притащит.

— Я? — поднял голову министр, Вера развела руками:

— Ну не я же. Вы пригласили гостя — значит обязаны позаботиться о его комфорте, что вас удивляет? Или в вашем мире «пусть спасибо скажет, что вообще пригласили, и ест, что дают»? У вас нет законов гостеприимства?

— Есть, — неохотно проскрипел министр, со зверским видом выравнивая пачку бумаг о стол.

— Ну так и чего сидим? Или вы хотите, чтобы я принесла? Без проблем, я могу, — она положила нож, стала мыть руки, — я вообще что угодно могу сама, хоть банку, хоть кресло, хоть диван, — она стала вытирать руки, он встал:

— Я сейчас принесу.

— Не надо, я справлюсь. А вы можете пока картошку дочистить, — она жестом предложила ему нож и развернулась к двери, он поймал её за плечо и прошипел:

— Вера!

Она задрала голову и заглянула ему в глаза:

— Что — Вера?

— Вы мне до конца жизни эту проклятую банку припоминать будете?

— Да! — ещё сильнее задрала голову Вера. — Бежит такой девяностолетний господин министр по крыше, на бороду наступил, палочку уронил, говорит — эй, старая вешалка, подай палочку. А Вера говорит — а помните, вы мне в 26м банку не открыли? Сами слезайте за своей палочкой! И покряхтел такой с крыши сползать.

— Я не буду кряхтеть! — со сдержанным негодованием заявил министр, как будто сама возможность кряхтения оскорбляла его в лучших чувствах. Вера сделала подчёркнуто понимающую физиономию и медленно кивнула, за столом побулькивал от попыток сдержать смех Двейн, Вера обернулась к нему:

— А ты чё веселишься, ты рядом кряхтеть будешь.

— Я согласен, — кивнул Двейн, жмурясь от смеси удовольствия и боли, Вера подумала, что смеяться ему нельзя, и решила закругляться.

Министр отпустил её и ушёл за креслом, она незаметно вздохнула с облегчением — она сомневалась, что сможет поднять это кресло, а даже если сможет, то будет передвигать его шагами, наклонив и переваливая с одной ножки на другую, выглядеть будет глупо.

Вернулся министр, выяснил опытным путём, что кресло не проходит в дверной проём, шёпотом выругался, снял пиджак и перевернул кресло на бок, аккуратно втискиваясь в кухню хитрым крюком. В комнате сразу стало тесно, Двейн поднялся и начал помогать, кресло с трудом вбили между столом и стеной, немного ужав пространство с противоположной стороны, где обычно сидел министр. Вера наблюдала этот процесс, не вмешиваясь, министр беззвучно ругался, Двейн беззвучно смеялся, наконец мебель расставили и министр сел на своё место. И Вера обернулась и с недоумением захлопала глазами:

— А подушка?

Министр запрокинул голову и сообщил потолку всё, что он думает о данной ситуации, но без подробностей, простым полурыком-полустоном, но все всё поняли. Ушёл, вернулся с подушкой, и с лицом «засунь её себе в задницу» протянул Двейну. Тот сделал невинную физиономию и отодвинулся, предоставляя министру возможность уложить подушку самостоятельно. Министр мужественно уложил, шёпотом высказываясь подушке, повысил голос и буркнул:

— А цыньянцы, вообще-то, бороду не носят.

— Вообще никто и никогда?

— В большинстве. Она у них почти не растёт.

— Ну, это явно не ваш случай, — мурлыкнула под нос Вера, министр зажмурился, а Двейн надсадно закашлялся, бездарно пытаясь делать вид, что всё в норме. Вера не поняла прикола, но обострять не стала. Министр тихо прошипел:

— По спине постучать?

— Не надо, — осторожно сказал Двейн. Министр вдохнул поглубже и сказал спокойным информирующим тоном:

— В империи причёски, бороды и украшения обозначают статус, носить такую бороду, на которую можно наступить, может себе позволить только глава очень большой семьи, в которой минимум три поколения и десяток детей.

— У вас пятеро, если у них будет хотя бы по двое, то как раз десять и наберётся. А учитывая, что вы считерили и завели себе детей почти своего возраста, к девяноста уже и их дети успеют размножиться, у вас точно будет больше десятка внуков. Какой роскошный будет старый пень, а? Замшелый такой, с бородищей по колено, с бровями, с ушами. Такой палочку поднял, говорит: «Двейн, когда идём волосы в носу стричь?» А Двейн говорит: «Вы опять таблетку от склероза выпить забыли? Я их уже лет пять не стригу, отращиваю, моей старухе нравится, говорит, я животное».

Двейн напряжённым от серьёзности голосом добавил:

— А господин скажет, что неприлично к госпоже с нестриженным носом... Ай! Драки в лазарете запрещены!

Вера обернулась, увидела как по столу и полу вокруг кресла разлетаются бумажки, а министр сидит с постным лицом совы под душем. Укоризненно цокнула языком:

— Ай-яй-яй, бить больного человека, пострадавшего, пытаясь защитить вас — как не стыдно?

— Это его работа, — прошипел министр.

— Нет, его работа — заместитель начальника отдела, а не телохранитель. По должностной инструкции, он должен был внимательно пронаблюдать ваше падение, принять командование и руководить поисково-спасательной операцией. Нет?

За спиной была тишина, Вера обернулась, оценила физиономию напоказ напряжённого и злого министра, смущённого и довольного Двейна, подождала реакции. Министр посмотрел на зама и вздохнул:

— Ты чего должностную инструкцию не соблюдаешь?

Двейн выдохнул и сгорбился, насколько позволяли повязки, пробурчал:

— Ещё и виноват остался.

Вера рассмеялась, махнула рукой, переставила всё на другой стол, чтобы хотя бы краем глаза видеть обоих, и опять взяла нож:

— Ладно, хрен с ними, с инструкциями. Ты мне лучше расскажи, что за проблемы у тебя с кубиками?

Двейн непонимающе нахмурился, министр наоборот сделал понимающую физиономию и стал изучать руки. Вера решила уточнить:

— Я видела, как ты разламываешь кусочки, везде — картошку в супе, мясо, бутерброды даже выбираешь те, которые из обрезков. Это такая жажда разрушения на почве перфекционизма или ты за что-то не любишь кубики?

— Не люблю кубики, — смущённо улыбнулся Двейн, — если в моей тарелке ровные красивые куски, то у меня ощущение, что я ем чужое. — Вера изобразила выпадающие от шока глаза и он объяснил: — Когда я служил на кухне, то все ели из одного котла, просто в разное время. Еда для господ и слуг готовится одинаковая, только всякие деликатесы подаются дополнительно, а простые блюда, вроде супа или риса, готовят на всех. Когда всё только приготовлено, сразу подают господам, им выбирают лучшие куски, красивые и ровные, потом придворным и слугам высокого ранга, им выбирают из того, что осталось, но тоже выбирают. А поварятам и низкоранговой кухонной прислуге достаются остатки, то, что сломалось или подгорело. Еду с целыми кусками я ел только из тарелки господина, два раза в жизни.

— Хм... — Вера задумалась, как раз дочистила картошку и стояла рассматривала её. — А как ты относишься к треугольникам? — обернулась, Двейн хлопал глазами, она добавила: — Звёзды, может быть? Кружочки?

Двейн впал в ступор и даже с выражением лица пока не определился, зато министр поднял голову и ехидно улыбнулся:

— Расширение сознания, братишка? Что ты думаешь о звёздах в супе? Давай, учись мыслить роскошно — суп для выздоравливающих, со звёздами, эксклюзивно для тебя.

На плите закипела кастрюля, и Вера подумала, что сейчас добьёт беднягу. Сняла крышку, аккуратно выловила ложкой луковицу, разрезанную в виде лотоса, повернулась к зрителям и интригующе позвала:

— Двейн? Хочешь, магию покажу?

Он вроде бы очнулся, неуверенно кивнул и с сомнением посмотрел на луковицу. Вера открыла шкаф с мусорным ведром и балетным движением отправила луковицу в мусор.

У Двейна отпала челюсть. Вера улыбнулась и шепнула:

— Я знаю, что ты не любишь лук.

— Откуда? — неверяще выдохнул Двейн, министр выглядел слегка озадаченным, похоже, он не знал.

— Ты его на край тарелки откладываешь, а потом съедаешь весь, как лекарство. Предпоследним, чтобы можно было чем-то заесть. — Он зажмурился и опустил голову, Вера изобразила вопрос к потолку: — Зачем есть то, что не нравится?

— Что мне дают, то я и ем, — терпеливо объяснил Двейн.

— Идеальный муж. Но не особенно счастливый. В мире так мало вещей, которые мы можем полностью контролировать, так зачем лишать себя хоть одной из них? Время, в которое ты родился, семья, страна, климат, правительство, мода — всё решается без тебя, но содержимое своей тарелки ты можешь выбирать сам, не хватало ещё есть то, что не нравится. Ты со мной согласен?

— Я не могу выбирать, что есть, — медленно, как умственно отсталой, сообщил Двейн, — я ем в столовой. И Булат меня сильно не жалует, я не знаю, почему.

— Он не любит цыньянцев, — тихо сказал министр, — они ему много крови попортили в конфликте на У-Фэйе, ты тут ни при чём.

— Он воевал на У-Фэйе?

— Больше года, как раз перед перемирием. И документы подписывал он лично, а на следующий день у них сменилось правительство и они напали, после этого он комиссовался, и до сих пор, когда об этом перемирии вспоминает, трястись начинает. Он разговаривает не особенно доброжелательно, даже со мной, но он сам это за собой знает и борется, в деле он отнесётся нормально, можешь обращаться.

— Да? Буду знать, — они замолчали, Вере не нравилась эта мрачная атмосфера и она решила её развеять:

— Ну так что, возвращаясь к вопросу о звёздах — делаем? Можешь их разломать, если не понравится.

Двейн опять попытался впасть в ступор, но под давлением всеобщего внимания сдался и кивнул:

— Давайте попробуем.

— Отлично. А мясо можно тебе? Не жирное?

— Я думаю, нельзя. Вообще надо у Дока спросить, но лучше не рисковать.

— Ладно, я тогда для бульона положу, но тебе не подам без благословения Дока, — она стала разбирать пакет с продуктами, достала курицу и взялась за нож.

— Кстати, о благословении, — министр неохотно поднялся и стал собирать с пола свои бумажки, — Док очень просил вас благословить его лично, он научился как-то по-особенному это благословение использовать и стал вообще чудеса творить, прогноз по Лике сейчас куда более оптимистичный, чем был утром, а судя по скорости, с которой поправляется Двейн, Сант тоже скоро будет в полном порядке. Когда на нас мост упал, Док сильно перепугался и побежал искать вас на пятую квартиру, не нашёл и перепугался ещё сильнее, мне пришлось врать ему, что вы в гостях. А после ситуации с музеем он опять туда пошёл и опять вас там не было, он начал что-то подозревать. Я не хочу говорить ему правду, он пока сам под подозрением, так что вам придётся либо принять его на пятой, либо сходить к нему в лазарет, там добавилось потерпевших, им всем не помешает ваше благословение.

— Что случилось?

— Да ничего серьёзного, обычное столкновение доверчивости с хитромудростью. — Вера обернулась, удивлённо глядя на министра, он усмехнулся: — Дуэль, несанкционированная, Артур подрался с Эриком, причины я пока не выяснял, не до того было. Травмы ерундовые, но поставить их на ноги хотелось бы побыстрее, у меня ещё десяток легкораненых после ситуации с мостом, пол-отдела в лазарете, магов мало, а они ещё друг другу морды бьют.

В библиотеке раздались быстрые шаги, вошёл Барт и радостно раскинул руки:

— А вот и я! Соскучились?

— Конечно, — фыркнул Двейн, Барт осмотрел его и уважительно кивнул:

— А ты хорошо устроился. Ещё и супчик варится, да? — схватил крышку, заглянул в кастрюлю и скис: — Я рано пришёл? Может, тебе помочь?

— Не надо! — хором буркнули Двейн с министром, Вера рассмеялась и кивнула за спину:

— Присядь, через двадцать минут будем кушать. Как ты относишься к звёздам и треугольникам?

— Нормально, я геометрически индифферентен, — он выдвинул табуретку, поставил на неё ногу и упёр руки в бока: — А я вам не рассказывал про свой супер-опыт! Сейчас расскажу. — За столом застонали, Барт проныл: — Вера ещё не слышала!

— Что там за опыт? — она положила в кастрюлю кости, отодвинула мясо и стала возиться с картошкой, Барт вдохновенно завёл:

— В общем, у меня есть теория, что магия шаманок и жрецов — это никакое не божественное вмешательство, а просто такой вид магии, особый, и что если его хорошо изучить, то от него можно будет защищаться и даже использовать. Но мне никто не верит. А тут я недавно обнаружил, как Верино благословение увеличивает магический резерв и плотность контроля над плетением заклинаний, и если резерв измерить нельзя, то плотность контроля — чёткая цифра, её даже прибором можно засечь, но только если это артефакт. И короче я провёл опыт... Что ты делаешь? — он подошёл к столу, потянулся к картошке, которую Вера аккуратно нарезала звёздами, она шлёпнула его по руке:

— Лапки мыть, потом к еде тянуть!

— Пошёл мыть, — покорно кивнул маг и утопал в ванную. Из-за стола поднялся министр Шен, подошёл, постоял у Веры за спиной, медленно глубоко вздохнул и вернулся на место.

— Звёзды? — с ироничным недоверием спросил Двейн, министр фыркнул:

— Они самые.

Прискакал Барт и гордо показал Вере руки, схватил картофельную звезду, изучил и сунул в рот. Опять вернулся к своей табуретке, стал на неё коленями, дожевал и продолжил вещать:

— В общем, я сделал десять амулетов, потом попросил у тебя благословение и сделал ещё десять, и мы с Доком измерили контроль, и всё доказалось. Но это только первый этап, установление зависимости. Потом я выпросил у тебя благословение и провёл опыт на теорию вероятностей, он показал устойчивый результат — почти десять процентов в мою пользу. Я повторил опыт через час и польза упала на два с половиной процента, а ещё через час — ещё на полтора, а потом я не смог повторить, занят был. А потом случилась вообще весёлая штука, это я даже вам не рассказывал. Я научился получать Верино благословение дистанционно, круто?

Вера обернулась, увидела озадаченные лица министра и Двейна, перевела взгляд на довольного Барта:

— Это как?

— Я предположил, что если ты излучаешь божественную благодать, которая тем прибором измеряется, то к тебе можно обращаться как к богам — напрямую из любой точки мира, типа молитва. И я сосредоточился и мысленно к тебе обратился, а потом провёл опыт, и амулет сделал, и всё подтвердилось.

— Ты молился госпоже Веронике? — медленно уточнил министр, Барт широко развёл руками:

— И она мне помогла, да. Круто?

— А когда это было? — поинтересовалась Вера, высыпая в кастрюлю мелко порезанное мясо. Барт слез с табуретки и стал крутить её на одной ножке:

— Вчера. Это важно?

— Да, это важно. Перед тем, как проводить такие опыты, было бы неплохо убедиться, что я не буду желать тебе удачи.

— А ты мне её просто так желаешь? — Барт придвинул табуретку поближе к плите, опять стал на неё на одно колено, второй ногой изображая ласточку, Вера вздохнула:

— Я постоянно чего-нибудь кому-нибудь желаю, особенно когда где-то что-то взрывается или у меня просто бывает плохое предчувствие. У меня не так много знакомых в этом мире, и я иногда желаю всем, даже тем, кто мне не нравится, просто за компанию. Чаще всего — Доку.

«Дзынь.»

— Ладно, Док на втором месте, — с улыбкой подняла руки Вера, — ты где-то в первой пятёрке, так что это могло и случайно совпасть.

Барт вздохнул, проныл:

— А такая была теория! Хочешь, я морковку почищу?

— На, чисти.

Барт схватил морковку, в библиотеке раздались быстрые тяжёлые шаги, вошла Эйнис, мрачная, раздражённая, с воспалёнными глазами и новой стрижкой, свежемелированные волосы топорщились дикобразом, открывая шею, непривычная чёлка торчала щёткой, как умеют только молодые, совсем недавно осознавшие себя чёлки.

— Тебя Док ищет, ему нужно благословение! — с порога заявила она Вере, ткнула пальцем в сторону Двейна: — Тебя тоже! И тебя! — жест в сторону министра Шена. Вера прикрыла глаза и послала благословение Доку, Эйнис тем временем насела на Барта: — А тебя послали их всех позвать! Какого хрена ты тут поваром подрабатываешь?!

— Эйнис, откуда столько агрессии, тебя парень бросил? — с мягкой иронией фыркнула Вера, Эйнис смерила её ненавидящим взглядом и задрала нос:

— С чего ты взяла?!

— Для такого выражения лица может быть только две причины, первая — дура парикмахерша слишком коротко подстригла чёлку, вторая — дурак парень повёл себя как дурак. С чёлкой у тебя всё нормально, так что методом исключения получается парень.

Эйнис замерла, хватая воздух ртом от невыразимой злости... и расплакалась. Вера застыла, с досадой глядя на блондинку, которая стояла красная и злая, по щекам катились слёзы, она смотрела в сторону и пыталась справиться с собой, но у неё явно не получалось. Вера посмотрела на свои грязные руки, смущённо зажмурилась и неуверенно попыталась обнять Эйнис так, чтобы руками не трогать. Та уткнулась носом в её плечо и зарыдала ещё безнадёжнее, Вера кусала свой глупый язык и обещала себе никогда больше не лезть в чужое «всё сложно», она понятия не имела, что вообще дальше делать. Тишина стояла такая, как будто в комнате никто не дышал, только кастрюля тихонько булькала и задыхалась от рыданий Эйнис.

Прошла целая вечность, когда блондинка наконец успокоилась, отодвинулась и сделала вид, что ничего не было и она только что пришла. Вера указала грязной рукой на свой карман:

— Возьми у меня платок в левом кармане.

— У меня есть, — прогундосила Эйнис, вытерла нос, постояла молча, изучая мебель, буркнула: — Он меня не бросал.

— Вы расстались друзьями? — шутливо улыбнулась Вера, наконец пробиваясь к умывальнику.

— Это я его бросила.

— Потому что козёл? — улыбнулась Вера, вытирая руки, Эйнис пожала плечами:

— Да нет, не козёл. Просто сильно много хочет...

— Он тебе условие поставил?! — округлила глаза Вера, от возмущения забывая своё обещание не лезть. Эйнис так смутилась, что ответа не требовалось, Вера ахнула и с нехорошим сарказмом поинтересовалась: — Он знает, кто твой папа?

— Шутишь? — фыркнула Эйнис, — я не хочу умереть в одиночестве.

— Ладно, глупый вопрос, — подняла ладони Вера, — зададим его по-другому — он знает, что у тебя целая толпа братьев, профессионально умеющих бить морды?

Эйнис с горьким сарказмом ухмыльнулась, вздохнула:

— Ты правда думаешь, что они пойдут за меня кого-то бить?

— Пойдём.

— Без проблем.

Эйнис захлопала глазами, Вера довольно улыбнулась, Барт прочистил горло:

— А кого?

— Конюха из конюшни при министерстве, — иронично фыркнул Двейн, все развернулись к нему, он поморщился: — У него на роже написано, что козёл, я не знаю, как этого можно было не замечать.

— И ты молчал? — тихо сказал министр, Двейн развёл руками:

— Я не лезу туда, куда не просят. У него смена заканчивается в восемь, потом он идёт в кабак «Сивый мерин», вот там мы его и встретим, — посмотрел на часы, кивнул: — Братьев Лан заберём и пойдём.

— Без них не справимся? — иронично поинтересовался Барт, Двейн качнул головой:

— Ты что, обидятся.

— Ну ладно, — Барт кивнул и продолжил чистить морковку, Вера стала высыпать в кастрюлю картофельные звёзды.

Эйнис пригладила чёлку и шмыгнула носом:

— Правда нормально подстригли?

Мужчины хором заверили, что отлично, Вера показала большие пальцы:

— В самый раз, оно всегда в первые два дня не лежит, на третий будет как надо.

— Пойду умоюсь, — кивнула Эйнис и пошла в ванную. Все оторвались от дел и обменялись охреневшими взглядами, Вера беззвучно прошептала:

— Я правда думала, что дело в чёлке!

Двейн прыснул и закрыл рот рукой, министр зажмурился, Барт шёпотом спросил:

— А что значит «условие поставил»?

— Либо секс, либо расстаёмся, — объяснила Вера.

— Так можно?! — вытаращился Барт, она неодобрительно ухмыльнулась:

— В травматологию попасть «так можно». Хотя некоторые девочки ведутся, особенно неуверенные в себе и обделённые вниманием.

— Откуда ты узнал? — тихо спросил министр Двейна, парень изобразил сдержанное неодобрение, посмотрел на Веру, на министра, медленно сказал:

— Вы в последнее время так заняты... делами министерства, что некоторые вопросы с низким приоритетом... упускаете. Я решил взять их на себя, как ваш верный заместитель, всё по должностной инструкции.

Министр поморщился и промолчал.

Барт дочистил морковку и вручил её Вере, вернулась Эйнис, села на табуретку Барта в центре кухни, задумалась. Вера спросила:

— Как будешь отмечать?

— Что? — переспросила Эйнис с таким видом, как будто Вера издевается, та развела руками:

— Ну как же, избавление от козла надо отметить. В моём мире мы шли с подружками в ресторан в таких случаях, или в пиццерию, в крайнем случае можно в суши-бар. Иногда ещё в клуб на лейдиз найт, но это только если козёл был прям очень вонючий. И главное, что платит за гулянку та подружка, которой козёл больше всех не нравился, потому что её радость больше, чем у окружающих. Если подружки были с ним не знакомы, то приходилось платить самой, так что обычно мы знакомим подружек с парнями, так выгоднее.

Эйнис фыркнула, покачала головой, спросила:

— Что такое «пиццерия»?

— Ресторан, в котором готовят пиццу, такой здоровенный открытый пирог с копчёным мясом, сыром и всякими другими начинками, на выбор — от овощей до ананасов, очень вкусно и атмосфера там шумная и свободная, без пафоса, едят руками, так что можно расслабиться.

— Прикольно. А «лейдиз найт»?

— Это особый день в клубах, для девочек. Клуб — это специальное красивое место, куда приходят выпить и потанцевать, по выходным ещё посмотреть шоу, обычно там выступают бармены и танцоры, разные, в экзотических костюмах. В «день для девочек» танцуют красивые мальчики, почти голыми, и им суют деньги в трусы, — Вера захихикала, глядя на лица Эйнис и Барта, решила не оборачиваться к столу, улыбнулась Эйнис: — У вас такое есть?

— Насколько я знаю, нет, — осторожно сказала Эйнис, пытаясь перестать таращить глаза, зажмурилась и покачала головой: — Это какой же должен быть впечатляющий козёл, чтобы так отмечать избавление от него?

— О, козлы бывают такие, что хрен избавишься! — округлила глаза Вера, — в бассейне со стриптизёрами я отмечала только одного, и больше я так, слава богу, не встревала, остальные легче прошли.

— А ну? — заинтересованно выпрямилась Эйнис, Вера показала язык и сосредоточилась на вырезании звёзд из морковки, Эйнис потребовала: — Нет уж, давай колись, что это было за копытное, и что он такого делал, что ты не могла от него избавиться?

— Да там я сама виновата, по большому счёту, — вздохнула Вера, — я ему сказала, что ценю в людях упёртость и умение добиваться своего. Я это вообще по другой причине сказала, и тогда даже не думала, что мы второй раз увидимся, мы случайно познакомились, он был сильно старше, я его вообще как ухажёра не рассматривала.

— Насколько старше? — заблестела глазами Эйнис, Вера прищурила один глаз:

— Лет на десять. Мы познакомились в парке возле моей работы, я обычно ходила туда обедать с подружкой, но в этот раз пошла одна, лавочек мало, ко мне подсел мужчина, тоже обедал, ну и мы заговорились. Я люблю потрындеть за жизнь с незнакомыми людьми, там такого можно наслушаться. Люди часто вываливают случайным попутчикам или соседу в очереди чуть ли не историю своей жизни, семейные секреты, всякие мистические случаи. Потому что, пока ты не знаешь имя собеседника, он ощущается как что-то ненастоящее, мимолётное, в большом городе этого человека можно больше никогда не встретить, так что это безопасно и легко. И короче мы с ним проболтали весь обеденный перерыв, о жизни, о внезапных поворотах судьбы и об умении не прогибаться под обстоятельства. А там напротив офиса здание строилось, большая такая стройка, красивая, у меня её из окна офиса видно, я знала, что эту стройку несколько раз замораживали из-за косяков с законами, но она всё равно двигалась. И я сказала ему, что вот, напротив нас прекрасный пример того, как проект растёт вопреки обстоятельствам, и рассказала, как мне нравится это здание, оно необычное такое, прикольной формы. А он оказался хозяином фирмы-застройщика, мы посмеялись, попрощались и я пошла работать. А он меня после работы встретил.

— До дома провожал? — мурлыкнула Эйнис, Вера вздохнула:

— Сначала провожал, потом на машине возил, я пыталась от него отделаться и сказать, что у меня есть парень, но он узнал, что я вру, и продолжил провожать. Очень настойчиво. У меня тогда никого не было и не хотелось, но он так прилип, что я через время смирилась. А кризис наступил, — она задумалась, вспоминая, нервно улыбнулась: — Он купил новую машину...

— Что это?

— Такая железная штука, в которой ездят очень быстро, типа карета, только самоходная, на бензине. Нормальные люди себе покупают простую и одну, ездить, а богатые покупают крутые и много, выделываться. Он купил вторую или третью, стоимостью примерно в мою зарплату лет за сто пятьдесят. И приехал на ней меня встречать с работы и хвастаться. Я в ней устроилась удобненько и ноги на приборную панель закинула, а он сказал: «Ноги убери».

Эйнис фыркнула и рассмеялась, Вера скорчила рожицу, пару раз особенно сильно рубанула морковь, фыркнула:

— Ну а я сказала: «Сам на ней катайся» и пошла пешком. Он за мной ехал до самого дома и сигналил как дебил, извинялся, пытался меня затащить обратно в машину и положить мои ноги на любое место, какое мне только захочется, но для меня первое слово дороже второго, первое всегда искреннее. Я не села. Он на следующий день приехал на старой машине, но в неё я тоже не села, сказала — прощай, наша встреча была ошибкой. Он не понял.

Она высыпала звёзды в кастрюлю, попробовала бульон, досолила и опёрлась о стол, вытирая руки.

— Он стал брать измором. Приезжал меня встречать, провожал пешком, я с ним не разговаривала, вообще рот не открывала. Он стал возить мне подарки, всяких мутантских плюшевых медведей и горы роз, я это всё игнорировала, даже в руки не брала, у меня этих медведей, — она поморщилась, — пылесборники, их даже в детские приюты не берут, приходится в семьи раздавать.

Министр рассмеялся и потёр лицо, она буркнула:

— Не смешно! Это проблема. Избавиться от медведя очень сложно, а держать в доме ещё сложнее, а их все постоянно дарят, как будто подарков других нет. «Пусть он напоминает тебе обо мне», — собезьянничала Вера, закатила глаза: — Я блин через полгода не буду помнить твоё имя, а медведь никуда не денется. Задолбали, фантазии ноль. Все делают одно и то же — медведи, цветы, стихи, серенады...

— Ого, — подняла брови Эйнис, — тебе посвящали серенады?

— Бывало, — поморщилась Вера.

— Круто.

— Нифига крутого, это ужасно стыдно, особенно когда имя орут на весь двор, потом все соседи обсуждают, я так два раза переезжала. И никто же не ходит петь трезвым, а пьяным им всем кажется, что они отлично поют!

Барт покраснел и отвернулся, Вера фыркнула:

— Что, знакомо?

— Да, — вздохнул Барт, — я пою. Плохо пою.

Эйнис рассмеялась, подтолкнула:

— И что дальше?

— Он дошёл до маразма и засыпал мой подъезд розами, от моей двери и до выхода, два этажа. Я распсиховалась и устроила скандал, потому, что он заплатил цветочникам и смылся, а мне это всё убирать и от соседей выслушивать, пригрозила подать на него в суд за преследование. Он ушёл, а вечером напился, пригнал свою супер-машину под мой балкон, облил бензином и поджёг.

— Мощно, — округлила глаза Эйнис, — и ты его не простила?

— Ну не нравился он мне, при чём тут простила или нет? Эта машина просто стала последней каплей. От огня пострадали две машины рядом, приезжала пожарка и милиция, они быстро выяснили, какое я имею к этому отношение, я до двух часов ночи отвечала на вопросы и подписывала протоколы, пока этот пьяный дебил спал в обезьяннике, а мне утром на работу, как и всем моим соседям, которые мне потом высказывались. Я думала, если ещё раз увижу его — просто буду бежать без оглядки, он псих, сегодня он машину поджёг, завтра мой дом подожжёт, нафиг мне такая радость? Но он потом только один раз появился, извинился и больше не приходил, и женился через месяц. Многие после меня скоропостижно женятся, как будто, пообщавшись со мной, думают — всё, вся жесть молодости со мной уже случилась, пора остепеняться, растить пузо и продавливать диван, хватит приключений.

— Капец, — округлила глаза Эйнис, Вера фыркнула:

— Это ещё не капец, у меня ещё довольно мирно, я в основном с такими не тусуюсь, у меня чаще страдающие гении в поисках музы, они безопасны, просто надоедают, а этот случайно затесался. У меня подружка есть, которая встречалась с одним парнем лет восемь, только не постоянно, а периодически — вот это редкостный псих. Она вообще обладает талантом в любой компании найти самого конченого отморозка, причём, часто по ним вообще не скажешь, они выглядят нормальными, но суть вылезает на свет очень быстро. Но этот был самым отмороженным, потому и нравился ей больше всех, наверное. Она повстречается с ним, они поссорятся, она найдёт другого. Псих этого другого где-нибудь поймает, отлупит, он сбегает, псих идёт к подружке извиняться, и они опять встречаются. Через время он опять её допечёт, она его с шумным скандалом бросает и находит нового отморозка. Первый его опять ловит и лупит. Это продолжалось годами, мы с ней вместе в школе учились, я эту историю наблюдала от начала до конца, и раз десять платила за её гулянки, две из них были лейдиз найт, ужасно затратная подружка. Она каждый раз клялась, что никогда к нему не вернётся, и возвращалась.

— И чем всё кончилось? — завороженно прошептала Эйнис, Вера ухмыльнулась:

— Она нашла себе ещё более чокнутого отморозка, который, к тому же, работал в охранной фирме и имел разрешение на ношения оружия. Когда первый псих попытался его поймать и избить, новый его отлупил и ногу прострелил, и пообещал, что если ещё раз увидит — прострелит обе. Подружка вышла за него замуж через три недели после знакомства. Я её спрашивала, что она будет делать, если захочет уйти и от этого, но она пока об этом не думает. Но что-то у меня подозрение, что если это случится, то я буду платить уже не за лейдиз найт, а за билет в другую страну на ПМЖ.

Эйнис впечатлённо покачала головой, задумалась, перестала улыбаться, Вера заметила, как её глаза опять начинают краснеть, и продолжила:

— А другая моя подружка обожает влюбляться на всю жизнь. Она ужасно влюбчивая, находит «любовь всей жизни» и «мужчину мечты» примерно раз в два-три месяца. Потом ссорится с ним, рыдает пару суток, прогуливает работу, планирует самоубийство и пишет завещание, присылает мне, как самому надёжному исполнителю её воли. Я еду к ней с винишком и мороженком уточнить детали завещания, потом мы идём в клуб всё обдумать, а там, в окружении намазанных маслом юных прелестников, она решает, что можно в принципе ещё пожить.

Эйнис смеялась, сморкалась, вытирала глаза. Спросила:

— Что такое «мороженко»?

— Холодный десерт из яичных белков, сливок, сахара и фруктов.

— Ясно. У тебя все подруги такие ненормальные?

— Это нормальные. Про ненормальных я тебе рассказывать не буду, — показала язык Вера, попробовала суп и задумалась. — Самая ненормальная моя подруга уезжала на море с парнем, а вернулась с девушкой. Сказала, что они хотели разнообразить свою личную жизнь и развлечься вчетвером, а потом решили, что без парней лучше.

Она помешала суп, посмотрела на охреневшее лицо Эйнис и поморщилась:

— Блин, сказала же, что не буду рассказывать про ненормальных... Сделай вид, что ты этого не слышала.

Эйнис продолжала хлопать глазами, подобрала челюсть и спросила:

— И... что они?

— Да ничего, всё у них нормально, живут вместе, любят друг друга.

— А ты... тоже так с подружкой жила?

— Нет, — рассмеялась Вера, — мы с моей подружкой просто друзья, я вообще не из этих.

«Дзынь.»

У Эйнис опять отпала челюсть, Вера загадочно улыбнулась и шепнула:

— Ну иногда, изредка. Очень редко, в особых случаях. Ты суп будешь?

— Буду, — медленно кивнула Эйнис. Вера выложила кости на отдельную тарелку, стала накрывать на стол, выбирать самые ровные звёзды в тарелку Двейна, Эйнис заглянула через плечо и поражённо рассмеялась: — Это что?

— Это... слушай внимательно, говорю один раз! Это невероятный, эксклюзивный Двейновый суп со звёздами для выздоравливающих, особый, без лука. Круто?

— Одно то, что он без лука, уже поднимает его на недостижимые высоты, — сделала суровую мину Эйнис, — а можно мне вон ту ещё тарелку, никто же не будет кости?

— Любишь похрустеть? Забирай, — Вера отнесла на стол ещё две тарелки, всех рассадила, всё подала, и поняла, что для неё за столом не осталось места. На секунду замявшись, решила делать вид, что у неё ещё много дел, стала медленно убирать, вытирать столы, когда услышала в библиотеке новые шаги. Вошёл Док и возмущённо всплеснул руками:

— Вы охренели все?! Здравствуй, Верочка. Вы! — повернулся к столу и погрозил кулаком: — Жрут они сидят! А я думаю, что за гиблое место — кого ни пошлю, все пропадают?!

— Я уже возвращаюсь, — с набитым ртом пробормотал Барт, через край допил бульон и вытер рот рукавом: — Я готов к работе. Спасибо, Вера, очень вкусно. Не мой посуду, я потом приду вымою. Спасибо. Идём?

— Идём, — недовольно буркнул Доктор, изучил стол, кресло Двейна, язвительно поинтересовался: — Нормально тебе? Беглый преступник, блин.

— Нормально. А мне мясо можно?

— Можно, — ещё недовольнее буркнул Док, Вера попыталась улыбнуться:

— А вы хотите?

— Конечно, хочу! Я тут сижу сутками безвылазно, жена уже забыла, как я выгляжу, даже поесть никто не принесёт, что у пациентов отобрал, то и ем. Спасибо, — он взял протянутую Верой тарелку и пошёл к столу, она опять осталась без места, пошла к Двейну, забрала полупустую тарелку, добавила мяса и вернула. Свою тут же протянул министр, она принесла ему добавку, он взял:

— Спасибо. А вы чего не садитесь?

— Куда, на колени к вам? — иронично фыркнула Вера, Док выпрямился и осмотрелся, вскочил, схватил тарелку и затараторил:

— Вот я дурак, всех ругаю, а сам тоже пошёл сюда и пропал, я пойду, я тарелку потом занесу, Барт! Идём. — Поклонился и убежал. Вернулся и опять поклонился: — Благослови, Верочка.

— Удачи, — кивнула она.

Он опять убежал. Вера взяла себе тарелку и села на его место, между министром и Эйнис. Эйнис немного построила ей глазки, но Вера делала вид, что не замечает, Эйнис толкнула её локтем:

— Расскажи ещё.

— Про парней или про долбанутых подружек?

— Про самую долбанутую подружку.

— Самая — это Милка, с которой я тебя перепутала тогда.

— Это она с девушкой живёт?

— Нет, она в другой области, она жизнерадостно-долбанутая. Она мне после одного случая каждый год устраивает Новый Год посреди лета, это мой любимый праздник, но он только раз в году, а она решила, что это слишком мало, — она невольно заулыбалась, вспоминая это безумие, Эйнис толкнула её ещё раз:

— Давай колись!

— Дай дожевать, — сдаваясь, кивнула Вера, — мы после этого случая придумали пароль «оранжевое настроение», это значит, что всё летит к чертям и планы рушатся, по какой-нибудь идиотской причине, и ничего нельзя сделать, и никак это не исправить, и мы сами виноваты, но винить себя бессмысленно, потому что ничего не изменится, остаётся только понять, простить, на всё забить и танцевать.

— Интересный способ решать проблемы, — фыркнула Эйнис.

— В том и дело, что когда проблема нерешаема, ты ничего не можешь сделать, так что смирись и подними себе настроение, любым способом, просто танцы, регги и ананасы, и пусть весь мир подождёт. Типа «вокруг всё рушится, мир колбасит и трясёт, а ты просто говоришь спокойно — вот и всё», закидываешь ногу на ногу и пьёшь коктейльчик за «миру — мир!», потому что весь капец, который только мог случиться, уже случился, всё, смысла напрягаться нет.

— А почему «оранжевое»?

— Потому что это главная причина катастрофы, — рассмеялась Вера, — с этого всё началось. Мы ходили с ней по магазинам косметики, без особой цели...

«Дзынь.»

— Ну, я покупаю то, что мне надо, по списку, а она — то, что ей с полки улыбнётся, мы часто так ходим. И ей улыбнулся крем для тела с летним блеском, она уговорила меня его купить, было два по цене одного, распродажа, а ей два было не надо, а сэкономить хотелось. Мне тоже было не надо, я вообще стараюсь особо не загорать, мне не идёт, но когда она просит, я не отказываю — такие у нас отношения, я говорю ей только «да», если я говорю «нет», она всё равно слышит «да», так что это бесполезно. В инструкции к крему было написано, что он придаёт коже лёгкое летнее мерцание, и что его надо использовать в перчатках и не мазать лицо. Я пришла после гуляний домой, полежала в ванне, и решила попробовать «летнее мерцание», сделала всё по инструкции и спать легла. Утром просыпаюсь и понимаю, что я негр. Я оранжевая, с блёстками, как искусственный авантюрин, у меня белое лицо и руки и оранжевое всё остальное.

Эйнис тихо смеялась в кулачок, шмыгнула носом и кивнула:

— У нас тоже есть такой крем. Я попадалась. Но оно на второй день сходит.

— У нас оно не сходит, — мрачно улыбнулась Вера, — и не смывается, ничем. Я перепробовала всё, у меня были на этот день грандиозные планы, но выйти из дома я могла только в штанах и рубашке с длинным рукавом, а было лето, все ходили в топах и шортах, у нас летом плавится асфальт от жары, если бы я вышла в рубашке, я бы сварилась за минуту, а у меня должно было быть свидание, я к нему неделю готовилась, парень был мастером тантра-йоги и обещал какой-то невероятный сюрприз. Он до этого всю неделю нагнетал интригу, присылал сообщения и фотки, что «вот я купил свечи», «вот я купил перья», «вот я ставлю замораживаться лёд», в понедельник мы ходили в бассейн, в среду мы ходили в какую-то супер-сауну для избранных посвящённых какого-то круга, в пятницу мы ходили в ботанический сад любоваться цветением каких-то супер-растений и наполняться энергией ци, — она тяжко вздохнула и качнула головой: — Короче, к субботе меня от энергии ци так распирало, что соседи через стену уже выплёскивать энергию ци устали. Я позвонила парню и сказала, что у меня ЧП и я никуда не пойду, а потом позвонила Милке, надо же виновнице торжества отчитаться. Она отвечает...

— В смысле — позвонила?

— По интернету, это такой способ друг друга видеть и разговаривать на расстоянии. Она мне отвечает, я снимаю халат и говорю: «Ну что, сучка, как тебе мой летний блеск?» А она молча включает свет и я вижу, что она оранжевая вся, даже лицо, а руки вообще такие, как будто она молодые орехи чистила. Говорит — хорошо, что мне никуда сегодня не надо. Я говорю — офигеть, рада за тебя, а мне надо. У меня сегодня должно было быть свидание с мастером тантры, я к этому готовилась неделю, и сегодня моя энергия ци на пике. Но, судя по моему цвету, удовлетворять меня будешь ты. И мне пофиг, как ты это сделаешь. Она стала извиняться и каяться, она в этом мастер, у неё большой опыт. Сказала, я не права, всё такое, не расстраивайся, я отработаю, заказывай суши какие тебе нравится, а я сейчас в парандже на такси приеду и устрою тебе праздник твоей мечты, мастер тантры отдохнёт от нашего праздника. И короче я заказала суши, достала из закромов вино, она приехала за всё заплатила (как раз стоимость баночки «летнего мерцания» получилась), и мы восхитительно провели время. Она привезла вот такую охапку гирлянд, и сказала, что у нас сегодня Новый Год и нивалнуит, что там на календаре, мы зашторили окна, включили кондиционер на восемнадцать градусов, надели тёплые носки и плясали под «Джингл белз». Я не знаю, почему нас так унесло с двух бокалов вина, может из-за супер-энергии ци, но вечер был в невесомости, мы таких фоток наснимали, которые никому нельзя показывать, и невозможно удалить, потому что шедевр — пух, перья, отбеливающие маски на лицах, пижамы, носки, гирлянды, танцы. Очень круто было. А мальчика в этот вечер менты загребли за торговлю наркотой, я могла бы быть там, Милка мне всю жизнь припоминает и рассказывает, что это был божий промысел, и она со своим «летним блеском» меня спасла. Так что никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь, даже если ты оранжевый человек, просто живи дальше и не теряй позитивного настроя.

— Жесть — качнула головой Эйнис, — ешь давай, остынет. А я за добавкой схожу.

Она пошла греметь кастрюлей, Вера поймала ироничный взгляд министра Шена, он посмотрел на «часы истины», в которых наверху лежал белый шарик, качнул головой и поинтересовался:

— А нормальные мужчины у вас были?

— От нормальных я стараюсь держаться подальше, — скорчила рожицу Вера, — они обычно ерундой не страдают, а сразу начинают интересоваться размером пальца и знакомить с родителями, а я слишком молода для этой фигни, так что незачем морочить головы хорошим людям. Я с ними дружу, без амуров, так интереснее.

— А зачем размер пальца? — Эйнис вернулась и уселась, Вера показала безымянный:

— На нём носят обручальное кольцо.

— Ты носила?

— Нет.

— Да, — с нажимом сказал министр, — по официальной версии, госпожа была замужем в своём мире.

Эйнис подняла брови, посмотрела на министра, на Веру, пожала плечами и кивнула:

— Да как скажете, я запомнила. А почему так, у тебя же вроде кто-то был?

— В моём мире всё совсем не так, как в вашем, у нас намного дольше живут, мне ещё очень рано думать о замужестве.

Эйнис округлила глаза и по-новому изучила Веронику с ног до головы, спросила:

— Сколько тебе лет?

— Не скажу, ваш мир не сможет воспринять эту цифру правильно.

— Тридцать? — предположила Эйнис, — сорок? Больше?

— Не скажу, отцепись.

— Больше или меньше?

— Отцепись.

— Судя по твоим приключениям, наверное, больше. Круто.

Вера поморщилась и промолчала, Эйнис доела свою добавку и опять стала строить ей глазки:

— Расскажи ещё.

— Что? — рассмеялась Вера.

— Про подружек. Или про парней. Как определить, с кем лучше не связываться?

— Никак, они все поначалу прикидываются хорошими, и показывают свою истинную сущность только тогда, когда уже уверены, что их любят-обожают и простят за что угодно. Держаться подальше надо от нестабильных, которые сегодня милый зайчик, а завтра неуравновешенный псих, потом он выхватывает за свои художества и опять прикидывается зайчиком, потому что понимает, что перешёл черту и его могут послать, потом налаживает отношения и опять начинает наглеть, а после скандала зайчик, вот от таких надо бежать, с остальными можно работать.

— С любыми? — шутливо округлила глаза Эйнис.

— У всех свои вкусы, — пожала плечами Вера, — кому-то нравится такое, что у других вызывает тошноту. Та подружка, которая любила отморозков, всегда фыркала на моих парней, говорила, что они тряпки. А я Милкиных называла занудами, а она моих — витающими в облаках раздолбаями. А ещё одна всегда выбирала каких-то подбитых птенчиков, травмированных, на весь мир обиженных, депрессивных, мы все хором на них фыркали. Каждому своё, если они вместе, значит, что-то могут дать друг другу, зачем-то же они встретились. Когда всё, что могли дать, дадут — расстанутся, обычное дело. Главное не держать человека, если уже ясно, что отношения исчерпали себя, от этого обоим только хуже. А некоторые этого не понимают, и от них приходится избавляться, иногда это настолько выматывает, что победу отмечаешь как день рождения.

— Говоришь как о чём-то... не про любовь, короче, — напряжённо улыбнулась Эйнис.

— А я не особенно влюбчивая, я чаще просто принимаю обожание, сама ни за кем не бегаю. В моём мире в моём возрасте быть одной странно, если окружающие узнают, что у тебя нет пары, начинаются постоянные вопросы и задалбывания — а почему, а когда ты уже найдёшь, а давай я тебя познакомлю, бесит. Так что проще постоянно иметь какие-нибудь ненапряжные отношения. Если отношения начинают напрягать, их надо прекращать. Но это бывает сложно. И сложнее всего даже не с психами и отморозками, самые тяжёлые это «покладистые».

Эйнис рассмеялась, чуть не подавившись едой, Вера устало улыбнулась:

— Это смешно, пока не попробуешь. От них невозможно отделаться, они терпят всё, какое угодно плохое отношение, любые, хоть самые отвратительные условия, они в упор не слышат слова «нет», унижаются, давят на жалость, и чем хуже с ними обращаешься, тем больше заботы демонстрируют в ответ, это такая манипуляция, чтобы заставить почувствовать себя извергом. Я одного такого вечером выгнала, утром на работу пошла — а он под дверью сидит. Весь такой жалкий, простуженный, спрашивает, как мне спалось.

— Вот это любовь, — округлила глаза Эйнис.

— Это манипуляция, на это нельзя вестись. Они потом на голову садятся.

— И как ты от него избавилась?

— Завела себе отморозка, который его регулярно бил. Потом он попытался ударить меня, и я избавилась от этого тоже, с отморозками проще, у них море болевых точек, на которые достаточно раз каблуком наступить, чтобы он ушёл. А с покладистыми так не выходит, по ним можно годами топтаться, они будут под дверью сидеть.

— Ох и жесть же у вас в мире творится! Хорошо, что у нас такого нет, — округлила глаза Эйнис, вытряхнула в рот последнюю каплю из тарелки и встала: — Фух, спасибо за суп, и за сказочки тоже, но мне пора. Пока, — махнула рукой министру с Двейном и ушла.

Вера подождала, пока её шаги стихнут у портала, медленно выдохнула и закрыла глаза, наконец расслабляясь. Присутствие Эйнис заставляло атмосферу вибрировать от болезненного напряжения, это вызывало чесотку под черепом, утомляло, как монотонный стрекот мерцающих флуоресцентных ламп, который не замечаешь, пока он не прекратится, но тяжесть в голове всё равно остаётся, даже несколько часов спустя. Она потёрла глаза и сгорбилась над столом, посмотрела на министра Шена, тихо сказала:

— Это должны были делать вы.

— Что? — нахмурился министр.

— Обнимать её, когда она плачет. Я для этого очень плохой кандидат, она меня и так не любит, а теперь возненавидит окончательно. Постарайтесь в следующий раз всё-таки оказаться рядом.

— Какой следующий раз? По-моему, она в порядке, она уже на вашем плече нарыдалась, успокоилась и сидела шутила.

— О, она нарыдается ещё не скоро, — мрачно вздохнула Вера, ковыряя суп, аппетита не было, хотелось выпить воды и прилечь, голова кружилась.

— Как вы поняли, что с ней? Это дар сэнса?

— Я удивляюсь, как вы не поняли. Когда человек вот-вот разрыдается, это невозможно не заметить, для этого сэнсом быть не надо, достаточно глаза открыть пошире и посмотреть.

— Ну простите, на сколько открываются, на столько открываются, — развёл руками министр, Вера посмотрела на него и изобразила мрачную улыбку, показала большие пальцы:

— Бог самоиронии, просто боженька.

— Аве мне, — пафосно кивнул министр, Вера чуть улыбнулась и опять взяла ложку, министр помолчал и спросил Двейна: — Конюшня министерства — это где она пони своего держит? А я и думаю, зачастила она туда, обычно ей новые игрушки надоедают за неделю, а тут уже вторая заканчивается, а она всё ему гриву заплетает, а дело вот в чём. Конюх, надо же. И давно ты знаешь?

— Я видел, как они вместе выходят и идут в кабак, под ручку, ещё в первый день. Они там её день рождения отмечали вдвоём, и потом он ей помогал вещи из общаги перевозить, и остался у неё.

— Хочешь сказать, когда она меня из квартиры выталкивала, он был внутри?!

— Он ушёл утром, вместе с ней. Они всю ночь пиво пили и разговаривали. У меня есть запись, если вам интересно.

Вера опускала голову всё ниже, кусая губы и пытаясь не улыбаться, министр медленно глубоко вдохнул и прошипел:

— С вами что ли сходить в «Сивого мерина»?

— Не надо, мы справимся, — Двейн посмотрел на часы, — времени полно ещё, можно чай попить. Поговорить «за жизнь», всё такое.

Вера посмотрела на него с усталой косой улыбкой, качнула головой и попыталась влить в себя ещё ложку супа, министр тихо сказал:

— Вы серьёзно никогда не влюблялись ни в кого нормального?

— Отцепитесь, а? Меня Эйнис задолбала, можно я помолчу? Давайте лучше вы рассказывайте. Вот Двейн, например, — она выпрямилась и с шутливой суровостью потребовала: — У тебя пояса вышитые есть?

— Есть, — гордо улыбнулся Двейн, — два. А что?

— Кто тебе вышивал? Или это нельзя спрашивать?

— Можно. Один вышивала матушка, с которой мы вместе работали на кухне, её все называли матушкой, потому что, кроме кухни, она ещё занималась детьми, когда была молодой. Потом здоровье ухудшилось и она стала работать только на кухне. Она приболела и я запретил поварятам её будить, и до обеда делал её работу, пока она сама не проснулась. Она очень ругалась, но на самом деле была рада, что я никому не сказал, и следующей ночью вышила мой пояс, в благодарность.

— А почему не сказал? Болеет же, врача надо.

Он горько рассмеялся, качнул головой:

— Слугам не вызывают врача, это очень дорогое удовольствие, слуги либо лечатся сами, своими примитивными методами и молитвами, либо умирают. Цыньянские рабы считаются самыми крепкими и выносливыми, поэтому их покупают на самые тяжёлые работы, но причина у этой выносливости простая — хилые умирают ещё в детстве. если дожил до пятнадцати, значит очень крепкий, можно на каменоломни покупать.

— Жесть какая, — прошептала Вера, посмотрела на министра, — их реально надо завоевать, хотя бы ради того, чтобы это прекратить. А второй пояс кто вышивал?

— Тоже девушка с кухни, я ей нравился, — он гордо улыбнулся, устроился поудобнее, — её продали в другой дом, так что она знала, что мы больше не увидимся, поэтому в свою последнюю ночь в доме Кан она украла мой пояс, и подбросила уже с вышивкой, на память. Это очень смело, обычно так не делают.

— А как делают?

— Обычно парни пояс как бы забывают, под каким-нибудь глупым предлогом, или оставляют у девушки всю одежду, просят постирать или зашить, говорят, что домой грязным-драным идти нельзя, накажут. Она стирает, зашивает и добавляет вышивку на пояс, если хочет. Если не хочет, то не добавляет, он тогда больше не приходит. Если он конечно не «покладистый».

Вера понимающе улыбнулась и спросила:

— То есть, это могут делать не родственники и не близкие?

— А зачем это делать не родственникам и не близким? — загадочно прищурился он, — если делают, значит близкие.

— А почему ты их не носишь?

Он посмотрел на кончик пояса, поджал губы и осторожно сказал:

— Это... вроде как хвастовство.

— Ну и что? Цыньянские боги не считают гордыню пороком.

Двейн опустил голову ещё ниже, министр иронично фыркнул:

— Ну что ты, давай, не стесняйся, — Двейн стал изучать стену, Вера посмотрела на министра, он ухмыльнулся: — Благородный и милосердный Кан Двейн Старший просто не хочет вызывать у меня зависть, потому что знает, что у меня вышитых поясов нет. Поэтому он каждый день мучается в неудобном карнском костюме, а на официальные мероприятия выбирает цыньянские костюмы, не подходящие по цвету к своим вышитым поясам, чтобы, не приведи боги, не выставить меня самым нежеланным отпрыском дома Кан.

— Цените! — шутливо задрал нос Двейн, министр прижал ладонь к груди:

— Ценю.

Вера улыбнулась, наконец доела и встала убирать. Двейн подхватился помочь, но тут же зажмурился и сел обратно, поёрзал и всё-таки встал:

— Госпожа, спасибо за всё, я пойду, наверное, хочу лечь.

— Иди, конечно. Что-нибудь дать с собой?

— А что у вас есть?

— То, что мы с Булатом готовили, и суп. Фрукты вот ещё есть.

— Можно весь суп забрать?

— Конечно, это же твой эксклюзивный суп, — улыбнулась она, он посмотрел на министра, тот поднял ладони:

— Хорошо, я отнесу. Ездишь ты на мне, Кан Двейн Старший.

Министр забрал суп, они ушли, шутливо переругиваясь, Вера умылась холодной водой, но так и не смогла избавиться от головной боли и усталости, решила прилечь на минутку на диван, и отключилась.

***

Она медленно выплывала из сна, её мягко покачивало, как на корабле, лицо обдувал ветер, было тепло и темно. Приоткрыв глаза, она поняла, что лежит на кровати в спальне, рядом на полу сидел господин министр и держал её за запястье, но сразу же отпустил. Тихо сказал:

— У вас температура поднялась, Док прописал лечебные травы и запретил вас расстраивать. Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, — она потянулась и перевернулась на бок, улыбнулась: — В моём мире это называется «детская телепортация», когда засыпаешь перед телевизором, а просыпаешься на кровати, и папа снится.

Он улыбнулся и опустил глаза, Вера помолчала, тихо спросила:

— Хотите пояс?

— Не всё так просто, Вера. Я не Двейн, у меня много ограничений. — Она молчала, он молчал, медленно поднял глаза и медленно опустил, чуть улыбнулся: — Конечно, хочу. Но я хочу иметь на него право, и гордо носить, а не хранить в сундуке как вор.

— Это же могут делать не родственники?

Он медленно глубоко вдохнул, на секунду закрыл глаза, встал и совсем другим тоном сказал:

— Я ставлю чай, приходите.

Он ушёл шуметь на кухню, она медленно встала и потянулась, поморщилась — всё тело ломило, не особенно сильная, но доставучая ноющая боль поселилась в глубине мышц, медленно выкручивала суставы, бродила в голове от виска до виска, иногда попинывая затылок. Обычно ей было так безосновательно плохо после Миланкиных «любовей до гроба», из-за которых она погрязала в рыданиях и прогуливала работу, точно так же — сначала Вера раскачивала её и фонтанировала энергией, а на следующий день за это расплачивалась.

«Надо же, я винила в этом вино, громкую музыку и табачный дым в клубах. А всё проще.»

Она застелила постель, умылась, пошла на кухню. Там господин министр мешал в двух маленьких кастрюлях кипящую воду с какими-то лепестками и листиками, смотрел на часы. Вера остановилась в дверях и шутливо спросила:

— Колдуете?

— Вроде того.

«Дзынь.»

— Это наш с вами «чай», это мой, это ваш, Док сказал выпить всё.

— А от чего мы лечимся?

— Я — от воспалений, вы — от переутомления и общей печальности бытия.

— Я с вами поделюсь, — хихикнула Вера.

— Вы не удивлены, я вижу? С вами такое бывало?

— Бывало, я частенько откапываю депрессивных из пучины страданий.

— Хотите сказать, вы были сэнсом и в своём мире?

— А может, в моём мире все — сэнсы? А в вашем — сплошные толстошкурые носороги?

Он посмотрел на неё, как будто пытаясь понять, шутит она или нет, она улыбнулась и опустила глаза. Министр ещё раз посмотрел на часы, выключил огонь и по очереди налил отвар в чашки через чайное ситечко, отнёс на стол и поставил Верину чашку возле того места, где вечером сидел Двейн, она улыбнулась и забралась в кресло с ногами, откинулась на спинку:

— Надо вам второе принести.

— А перед камином будем на полу лежать?

— Диван развернём.

— Можно купить на пол какую-нибудь большую шкуру, — мечтательно улыбнулся министр, Вера поморщилась и переспросила:

— Шкуру?

— Да.

— Нет.

— А, ну да, — кивнул он, вспоминая, — как неудобно. Что вы собираетесь носить зимой?

— Пальто.

— Уже пора его покупать, холодает.

Она кивнула и взяла чашку, вдохнула непривычный травяной запах, задумалась. Хотелось спросить какую-нибудь банальность, что-нибудь текущее и ежедневное, но она почему-то не могла собраться с силами, казалось, что на такие вопросы имеет право только близкий человек, для которого это в порядке вещей — интересоваться, как дела на работе и как здоровье. А они как будто уже сделали этот крохотный шаг назад, после которого нельзя, она никак не могла понять, когда это случилось.

— Пейте быстрее и ложитесь спать, уже поздно.

«Забота или попытка отделаться?»

Она кивнула, осторожно отпила из чашки и спросила:

— У меня на завтра какие-то планы?

«Вот, отлично, вопрос о себе, а не о нём, хорошо, так держать.»

— Если вы о рынке, то точно нет, я сейчас разрабатываю заказчиков взрыва моста, там ниточки уходят на такие высоты, что даже я легально ничего не могу сделать, людям такого уровня очень сложно предъявить претензии, нужны железные доказательства, и даже при их наличии дело выйдет очень сложное — по Карнским законам, аристократ практически от любого обвинения имеет право откупиться, за исключением, разве что, государственной измены, а покушение на убийство меня таковым не является — даже если они меня убьют, они просто виру заплатят и всё, причём смешную, я-то не аристократ по карнским понятиям.

— В смысле? — округлила глаза Вера, министр кривовато улыбнулся:

— Аристократы могут на законных основаниях убивать людей ниже себя по происхождению, если родственники их обвинят через суд, суд постановит выплатить фиксированную сумму виры, чем выше по происхождению убитый, тем выше вира. Так же деньги платятся за травмы и раны, конкретную цифру назначает суд, но она тоже тем выше, чем больше разница в происхождении между сторонами. Обычно одна дуэль с графским сыночком обходится мне в сумму от пятнадцати до пятидесяти тысяч золотых. Если бы я был аристократом, это было бы гораздо дешевле или вообще бесплатно.

— Офигеть. То есть, любой бедняк может вызвать хоть короля, но потом будет обязан заплатить виру?

— Или сядет в долговую тюрьму, да. Но король обычно не подаёт в суд. Георг Пятнадцатый не подавал никогда, считал это низостью, и аристократам не рекомендовал, но при Шестнадцатом они расслабились, почти всегда подают. Это популярный сюжет подростковых книг — оскорбление-дуэль-долговая тюрьма, побег и получение богатства волшебным образом, потом месть уже с позиции богача. Но так бывает только в книжках.

У Веры всё сильнее отпадала челюсть, министр кивнул на её чашку:

— Пейте, это надо пить горячим.

Она сделала большой глоток, посидела, пытаясь собраться с мыслями и высказать своё мнение, но не смогла и сделала ещё один глоток, побольше.

Министр тихо посмеялся, вздохнул:

— Я отправлю вас на рынок перед самым балом, вам нужно будет купить разные обязательные мелочи, я потом принесу список. До этого момента вы никуда выходить не будете, может быть, на пикник с отделом, если всё будет идти по плану и ничего нового не случится. Если вам что-то нужно, составляйте список, я отправлю на рынок Эйнис.

Вера поморщилась, вспомнив, как Эйнис ходила для неё на рынок, но промолчала. Министр посмотрел на неё и тихо сказал:

— Сюда не будет ходить никто, кроме меня, Барта, Двейна и Эйнис, у дежурного лимит — минута, завтра Барт поставит защиту от телепортации. И ещё завтра надо будет составить опись ваших вещей, соберите их в одном месте и рассортируйте по категориям.

— Хорошо, — прозвучало мрачно, она опять вцепилась в чашку, стараясь найти либо повод уйти, либо безопасную тему для разговора, вспоминала весь тот бред, который с пулемётной скоростью выдавала Эйнис, как будто они одни и она никому не расскажет, боже, зачем...

Господин министр, похоже, по-своему расценил её мрачность, мягко сказал:

— Это продлится не долго, после бала вы будете часто выезжать на официальные мероприятия и принимать послов во дворце, король записал вас на послезавтра, на девять вечера, я выдам ему пропуск сюда, обсудите ваши планы с ним.

Вера подняла глаза, министр смотрел в чашку, мрачный и усталый.

— Он думает, что в музее были вы, не нужно открывать ему глаза. По официальной версии, при взрыве в музее вы не пострадали. О двойниках никто не знает, Санта мы нашли тихо, и тихо забрали телепортом, свидетели его не видели. Они и Лику толком не видели, я построил плотное оцепление, зеваки разнесли в толпе, что достали женщину, но в каком состоянии, вблизи никто не видел, а кто видел, тот не болтлив — во внутреннем кольце стояли мои бойцы, а эмчеэсники короля во внешнем стояли спиной. Степени её ранений почти никто не знает, пусть все думают, что у вас такие невероятные щиты, что вы легко пережили взрыв. Если на балу вы покажетесь целой и невредимой, все решат, что либо у меня заоблачного уровня врачи, либо свидетелям всё показалось и на самом деле вы пострадали не так сильно, а слухи врут. Я распорядился запустить ещё несколько противоречивых версий слухов, так что правду из этой мешанины никто не выцедит. Сант скоро будет в порядке, ему предстоит несколько операций, Док просил, чтобы вы его благословили лично, и заодно к Эрику с Артуром зайдёте, я дам охрану.

— Хорошо, — она допила отвар, хотела встать и налить ещё, но это кресло, похоже, сохранило часть ауры раненого Двейна — оно засасывало и не выпускало. Министр понаблюдал её вялую борьбу с собой, усмехнулся и встал сам, принёс ей вторую чашку, себе тоже налил, сел, они молчали и смотрели на пар, Вера мысленно кричала, закрывая уши руками и вжимаясь в кресло, ей хотелось сбежать, но не было сил даже шевельнуться.

— Вера?

Она вздрогнула и подняла взгляд, но тут же опустила, было ужасно неуютно, она перебирала поводы уйти.

— Вы говорили, что легко поняли, что Эйнис сейчас заплачет, но при этом говорили, что думали, что дело в чёлке.

— Ну да, я думала, она будет плакать из-за стрижки, — вяло кивнула Вера, министр фыркнул, со смехом покачал головой, она выровнялась: — Вам смешно? Вы знаете, сколько литров девичьих слёз впитало моё плечо по вине парикмахеров? Парикмахеры — страшные люди, они делают необратимые вещи. Любую другую хрень в жизни можно решить, плохую покупку можно не носить, какой-то дефект на теле можно скрыть одеждой, рану можно забинтовать или заклеить, синяк можно закрасить. Но плохую стрижку снять с головы и оставить дома нельзя, и спрятать нельзя, круглосуточно в шапке не походишь. Я если беру трубку и слышу рыдания «я сейчас к тебе приеду, я после парикмахерской», то это капец, тут никакое оранжевое настроение не помогает. Так что я к парикмахерам не хожу, я их заранее боюсь, всех.

Он усмехнулся, кивнул:

— Я тоже не хожу, но по другой причине. В моём положении довольно самонадеянно приходить в заранее известное время в заранее известное место и поворачиваться спиной к человеку с острым железом. Я так когда-то человека убил, оделся парикмахером, он пришёл, сел на стул, шею подставил, я её бритвой вскрыл, руки вымыл и ушёл, самая тихая и чистая операция в моей жизни.

— Вы работали киллером? — округлила глаза Вера, он поморщился:

— Не лучшая страница моей биографии. Не распространяйтесь об этом.

— Хорошо, — всё ещё в шоке кивнула Вера, попыталась вернуться к нейтральной теме: — А кто вас стрижёт?

— Конюх, тот же, который Беса стрижёт. Надёжный мастер, всю жизнь у меня служит, очень талантливый, работает быстро, разговорами не утомляет. У него только один вопрос — хвост или грива?

Вера рассмеялась, обхватила чашку и указала глазами на волосы господина министра:

— И что вы отвечаете?

— У меня грива. Хотя по возрасту уже положен хвост.

Вера сделала игривую моську, мурлыкнула:

— Господин министр своим стилем бросает вызов обществу?

— Есть немного, — с улыбкой кивнул он, — на самом деле, хвост просто под капюшон прятать неудобно.

«Дзынь.»

Он немного помрачнел и гораздо тише сказал:

— Хвост носят женатые. Обручённые носят полухвост, вот тут над ушами собирают и завязывают, а остальное болтается, пока до нормального хвоста не отрастёт. Грива в хвост не собирается, гриву мастер вот так понемногу берёт и в центре по ладони отрезает, — он показал, как, на пару секунд дав Вере увидеть лицо господина министра непривычно открытым, пригладил волосы и показал пучок на затылке: — А хвост вот тут отрезает, тоже по ладони, один раз. На юге империи хвост носят низко, над шеей, хотя вообще кому как нравится, сейчас в моде носить выше. В народе шутят, что чем выше самомнение, тем выше хвост. В столице носят на макушке, аж вот тут, а чтобы он на лицо не падал, его сгибают назад и ещё раз привязывают. Мой друг из провинции Сун эту причёску называет «рисовый узел», в его провинции так рисовые мешки завязывают, чтобы за край дёрнуть и он развязался. А в северных провинциях вообще вместо хвоста носят косу, потому что у них полгода зима, а на хвост шапка не налезает.

Вера слушала его с мягкой улыбкой — он старался. Доктор сказал ему поить её отваром и не расстраивать — он честно старался. Только не учёл, что его «грива» прекрасно собирается в «хвост», ему даже «полухвост» носить не надо. Интересно, он сам понял?

Он рассказывал о причудах столичной моды, о забавных случаях из-за глупого кроя костюмов, об украшениях императорского дворца. Она пила чай как водку, отрывистыми глотками, вышибающими слёзы, чем ближе уровень отвара подбирался ко дну, тем крепче и горше становился отвар, но они выпили всё, до самого дна, вдвоём.

Он ушёл глубоко за полночь, взяв с неё обещание сразу ложиться спать и не ставить будильник, она сказала «хорошо», она сотню раз за сегодня это сказала. И «часы истины» ни разу её не сдали, ни единого раза.

***

Она проснулась около десяти, немного полежала в кровати, изучая свою папку с кораблями и расстраиваясь — она и здесь мало знала и плохо помнила, хороший подарок из этого не получится, нужно искать что-то другое.

Встала, быстро завернулась в три слоя одежды и пошла умываться, на кухне нашла бумажный пакетик с травами и блокнотный листок с подписью и печатью министра Шена, там было несколько столбиков иероглифов и схематичный рисунок с кипящей кастрюлькой и закрашенным на четверть циферблатом часов, на случай, если она не сможет прочитать. Она поставила воду на плиту и залипла в этот рисунок, внезапно поняв, что вот-вот разрыдается над ним непонятно от чего.

«Дзынь.»

«Кому ты врёшь, Вера, непонятно ей, да конечно.»

Вкус отвара опять напомнил вчерашний вечер, это безнадёжное ощущение, что их растаскивает каким-то непонятным течением, и хотя они ещё держатся друг за друга, руки понемногу соскальзывают, времени мало, и с каждой минутой всё меньше. А потом каждый пойдёт своей дорогой, навсегда. Отпустить и оборвать всё резко, или держаться до последнего, продлевая боль?

«Финал неизбежен.»

Она уже её придумала, собрала из кусочков виденных на рынке благородных девушек, приукрасила, доведя до раздражающего совершенства, и теперь смотрела, как она ходит по рынку и говорит торговцам: «Запиши на госпожу Кан, слуга заберёт». Приходит Двейн и забирает. А юная стройная цыньянка идёт дальше, глядя на весь мир как на дерьмо и ежеминутно поправляя браслеты. Красивая, уверенная в себе, беременная.

«Она будет меня ненавидеть.»

Эта мысль причиняла обжигающую сладкую боль, как будто с наслаждением облизывала свежую рану, открытую и кровоточащую, медленное движение языком вдоль края — «Как здоровье вашей жены, господин министр?» Сладкая кровь во рту, саднящая боль и ещё одно медленное движение языком — «Как назовёте наследника, господин министр?» Кровь, кровь, кровь... Сукровица, корка, шрам. Всё проходит, и это пройдёт. Она развернула левую ладонь, провела пальцем по шраму — твёрдый, он уже не исчезнет, это навсегда. Но рука работает, ничуть не хуже чем раньше, обычная рука. Снаружи даже шрама почти не видно, тонкая белая полоска, с одной стороны чуть шире, маленькая. Ерунда.

«Е-рун-да.»

Она быстро допила обжигающий отвар, налила вторую чашку и отнесла в кабинет, в гостиной что-то заставило остановиться, она вернулась, медленно прошла по комнате, осмотрелась, заметила, что кресло стоит немного не так, как стояло вечером, изучила его почти в упор, осмотрела диван. Ощутила едва различимый необычный запах, наклонилась ближе, почувствовала, что от дивана исходит слабое тепло. Пощупала диван и кресло — диван был самую малость теплее, и пах тем отваром, который вчера пил министр. А подушка пахла его мылом, и скатерть Тонга, аккуратно сложенная у подлокотника, тоже хранила внутри тепло и запах. Он спал здесь. Почему?

«Потому что это когда-то была его квартира, а я его вытеснила, а в его отделе все думают, что я до сих пор живу на пятой, он должен поддерживать легенду.»

Он достаточно богат, он может купить себе другую квартиру и ночевать там.

«А вдруг это будет небезопасно? Эта квартира защищена магией.»

Надо будет — ещё одну защитит.

«Ну не мог же он тут спать по той же причине, по которой я сидела три часа под окном в коридоре, это бред.»

«Дзынь.»

«Часы субъективны — значит, это мои мысли. Я верю, что он мог. Наивняк.»

Она пошла в библиотеку, села за стол и уставилась в чистый лист. И из портала вышел господин министр.

Вера попыталась найти в нём какие-то аргументы за или против, но ничего не находилось, он выглядел как обычно, чуть улыбнулся и кивнул:

— Доброе утро. Отдохнули? — Она кивнула, не отводя глаз, всё выискивала в нём что-то, что качнёт чаши весов. — Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, — голос звучал ужасно, она отпила отвара, он оказался слишком крепким, хотелось запить его водой, хотелось спросить о его самочувствии... и не получалось.

— Мы должны до обеда составить список ваших вещей и снять швы с моей спины, с чего начнём?

— Как хотите, — голос звучал ещё ужаснее, она сделала ещё один глоток, горло засаднило ещё сильнее, глаза стали слезиться. Она встала и жестом показала, что сейчас придёт, пошла на кухню и выпила воды, но легче не стало.

«Возьми себя в руки.»

Когда она вернулась в библиотеку, господин министр сидел на табуретке, вещи, которые раньше на ней лежали, переехали на диванчик, а на столе образовалась угрожающего вида аптечка с щипцами, крюками и пинцетами, от неё пугающе пахло дезинфекцией.

— Принесите тарелку для ниток, и намочите пару полотенец, — скомандовал министр, медленно расстёгивая пиджак с каким-то загадочно довольным видом. Вера не поняла прикола, но всё равно немного расслабилась, кивнула и пошла за тарелкой и полотенцами.

Когда вернулась, он всё ещё расстёгивал пиджак, как будто это жутко сложно, чуть улыбнулся:

— Поможете?

— Хорошо, — она сняла с него пиджак, он оказался таким тяжёлым, как будто он в карманах носил гаечные ключи и плоскогубцы. Судя по тому, что ей удалось нащупать, пока она его аккуратно вешала на спинку стула, внутри были пришиты к рукавам и воротнику какие-то длинные твёрдые карманы, и в них что-то было.

«У вас там арсенал, что ли?»

Подумала и не спросила. Посмотрела на господина министра, он загадочно улыбался:

— Продолжайте.

— Сами не можете? — чуть улыбнулась Вера, он начал медленно расстёгивать верхнюю пуговицу, неотрывно глядя Вере в глаза, тихо сказал:

— А, ну да, моей госпоже нравится смотреть, а не участвовать, как я мог забыть?

Она смутилась, зажмурилась и отвернулась, глупо улыбаясь и кусая губы, он рассмеялся:

— Ну вот, ещё и отвернулись, для кого я тут стараюсь?

— Снимайте уже!

— Как вы нетерпеливы, госпожа Вероника, — укоризненно вздохнул министр, расстёгивая последнюю пуговицу: — Снимайте.

Она сняла, ощущая волну того запаха, который отпечатался на диване, на миг захотела спросить, но не решилась, обошла стол и повесила рубашку на второй стул, посмотрела на господина министра, он выглядел довольным выше крыши:

— Вы лечить меня будете или любоваться? Я понимаю, в вашем мире это в порядке вещей, но здесь приличное общество, я пришёл за медицинской помощью.

«Дзынь.»

Она всё-таки не выдержала и улыбнулась, обошла его и провела кончиками пальцев по талии вверх, до завязок жилетки, министр напрягся и чуть отдёрнулся, по плечу посыпались гусиной кожей мурашки. Вера ахнула:

— Господин министр боится щекотки?

— Не боюсь.

«Дзынь.»

— Ясненько... Я осторожно.

«Дзынь.»

Она продолжала искать завязки, он напрягался и делал вид, что совершенно ему не щекотно, пока она не нашла завязки в его руке, он их держал и продолжал упорствовать, даже когда она за них дёргала. Через полминуты она уже смеялась и обзывала его плохим пациентом, отбирая завязки силой, он сдался и позволил себя раздеть. И смеяться ей расхотелось.

Эти бесконечные шрамы, новые поверх старых, швы, синяки и свернувшийся дракон — всё вызывало в ней дрожь ужаса, память о боли, руки немели, голова кружилась, воображая запах лекарств и спирта, опять, ей опять придётся это делать...

— Вера?

— Что? — голос сегодня объявил ей бойкот, министр обернулся, внимательно заглянул ей в лицо:

— Всё уже хорошо, это не будет больно.

В памяти накладывались картинки с его лицом в золотых бликах и прошлым разом — «мне не больно, продолжай».

Она кивнула:

— Хорошо, — осмотрела его спину, нервно хрустя пальцами, он скомандовал:

— Протрите всё полотенцем, чтобы нитки намокли, выберите себе ножницы и пинцет, которым будете выдёргивать нитки, и протрите его и свои руки обеззараживающим, вот этим.

Она кивнула и стала делать всё по порядку, руки дрожали, хотя ему почти не было больно, просто она слишком хорошо помнила. Почему-то она не заметила, куда делся тот чёрный амулет, который давал ей тогда Барт, она положила его на стол и он пропал. Задачка лёгкая, на самом деле — их тут было всего двое.

— А теперь разрезайте стежки и выдёргивайте нитки, постарайтесь, чтобы ничего не осталось внутри.

— Хорошо.

Она опустилась на колени, поставила блюдце на пол и начала с маленького шва на пояснице. Всё получалось вполне сносно, она быстро приноровилась, через время от сосредоточенности впав в медитативный транс, от которого голова стала пустой, а движения плавными и точными — всё получалось как надо, ему почти не было больно, всё зажило, благодать...

Транс затягивал её всё глубже, движения становились ритмичнее и мягче, она касалась его даже там, где вроде бы было не надо, но эти движения дополняли рисунок, с ними было гармоничнее. Поднявшись к шее, она вытащила последнюю нитку, провела кончиками пальцев по шраму, там, где смыкались края сшитого крыла дракона. Этот момент выпал из ритма. Там не было шрама.

Крыло было зашито, да, но оно было самую малость не там.

И шов был, вроде бы даже в том же месте, но крыла там теперь не было.

Она попыталась найти раненую драконью лапу, нашла — лапа зажила, сама, у дракона был шрам на лапе, но этого места в прошлый раз вообще не было, там был содранный лоскут кожи, она стянула края, но татуировка в этом месте перекосилась, а теперь она была ровной.

«Кто-то тут сошёл с ума. Либо я, либо дракон.»

— Ваш дракон живой? Он двигается?

Министр с трудом сдержал смех, обернулся:

— А вы с какой целью интересуетесь?

— Пытаюсь убедить себя, что я не сошла с ума. Я точно помню, где на нём были шрамы, а сейчас они в другом месте.

— Это может быть из-за того, что я растаскивал обломки после взрыва, рванул, не заметил, а Док с перепугу заживил, оно сразу схватилось и шов оказался немного в другом месте.

Она медленно качнула головой:

— Это не может быть так просто. Вы не дорисовывали татуировку?

— Делать мне больше нечего.

— Она волшебная? Она может сама шевелиться?

Он как-то подозрительно задумался, но ответил твёрдо:

— Нет.

Вера смотрела на «часы истины», они молчали. Но она почему-то была уверена, что он врёт.

— Вы говорили, что её делал жрец из храма...

— Это было очень давно.

— Но если это делал жрец, значит она имеет какие-то...

— Нет.

— Вы сказали, что это земляной дракон и он не летает, а потом увидели фото и поняли, что дракон изменился. Значит, он может меняться?

— Вера... — он обернулся с усталым и раздражённым видом, посмотрел на неё, она развела руками:

— Я просто пытаюсь убедиться, что мои глаза мне не врут. Татуировка может меняться или нет?

— Боги, Вера, какая же вы доставучая... Да! Теоретически, татуировка должна в течение жизни меняться, так говорят жрецы из храма Золотого, но я считаю, что это враньё, её просто таким особым образом рисуют, чтобы по мере того, как человек растёт и у него меняется тело, татуировка тоже менялась. Я свою до того раза никогда не видел, мне не приходило в голову расставлять зеркала и рассматривать, я показал её одному человеку и спросил, как она выглядит, он мне сказал, что там земляной дракон. Как я понимаю сейчас, он соврал, ничего удивительного, люди постоянно врут.

— Она правда меняется. Вот тут был разрыв, а теперь ровно...

— Заросло так.

— А тут вообще крыло в другом месте, я помню, где оно было.

— Вера, вам показалось, хватит говорить ерунду.

— Чёрт... где телефон?

— В левом кармане.

Она вытерла руки и пошла рыться в его пиджаке, там лежало столько всего, что телефон нашёлся не сразу, она открыла галерею, нашла ту фотку, приблизила и внимательно рассмотрела, с облегчением убедившись, что глаза и память её не подводят. Устроила ещё одну фотосессию спине господина министра, и гордо предъявила ему фото:

— Сравните. Вот это сейчас, а вот это — тогда. Вот это место видите? Я говорила, что крыло я сшила, а лапку надо будет дорисовывать. А она сама дорисовалась. И лёг он немного по-другому, вот тут видно. Он шевелится.

Он изучал фотографии с мрачным видом, тихо выругался под нос и положил телефон. Посмотрел на Веру, пожал плечами и опустил глаза.

— Вы когда-нибудь научитесь верить мне на слово?

— С моей работой это бессмысленный необоснованный риск — верить кому-то на слово. Но я попробую.

«Дзынь.»

Он чуть улыбнулся и кивнул на аптечку:

— В жёлтой банке мазь, намажьте швы.

Она кивнула, ещё раз вытерла руки и стала его мазать. В банке торчала длинная палочка-шпатель, которой очень удобно было выковыривать густую мазь и размазывать по шрамам. Мазь пахла его вчерашним отваром, Вера так увлеклась, что продолжила развозякивать мазь по господину министру даже тогда, когда все швы и шрамы были намазаны, особенно по тем местам, где прикосновения вызывали напряжение и мурашки, щекотка — дело тонкое.

На шее шрамов почти не осталось, но она всё равно внимательно всё изучила и «намазала», отодвигая волосы и водя сухой и чистой палочкой по еле заметным шрамам, наблюдая с очень близкого расстояния, как встают дыбом волосы на его шее от каждого её движения и даже от дыхания.

— Вера, — голос был старательно укоризненный, но запретно довольный, как будто он сам не мог определиться, чего от неё хочет, — там уже нет ран.

— А там уже нет мази, — шёпотом сказала она, прекращая прикидываться и начиная рисовать на его шее зигзаги.

— Мы... должны уже заниматься вашими вещами.

— Какие мы ужасные, не укладываемся в график, — вздохнула Вера.

— И ещё... скоро придёт Двейн, на обед... Док прописал ему вас, в качестве терапии.

— И он это всё увидит, как же будет неудобно, ужас-ужас.

— Вера...

— Я вас внимательно слушаю, — она провела шпателем вниз по шее, дальше по спине, медленно огибая швы.

— Вы можете это прекратить?

«Дзынь.»

— Могу. Я всё могу. Чего бы вам хотелось? Заказывайте.

— Блинов с мясом.

— Ну вот, другое дело, а то «прекратить», «прекратить».

Он тихо безнадёжно рассмеялся.

Шпатель добрался до поясницы, Вера опять опустилась на колени, с удовольствием отмечая, что здесь тоже море чувствительных мест.

— Вера, может, хватит?

— Может быть. Нужно хорошо обдумать этот вопрос. Какие у вас аргументы?

Следы от палочки понемногу наливались красным, как царапины от ногтей, она слушала его так внимательно, что ощущала сердцебиение, но ему не было больно, его всё более чем устраивало.

— Мне всё ещё стоит ждать ответ?

— Сюда сейчас Двейн придёт, он цыньянец, он... совсем по-другому воспитан. Вы же не хотите его шокировать?

— Чем, вашим выражением лица?

— Нет...

«Дзынь.»

— Вера, так нельзя.

«Дзынь.»

— Прекратите это немедленно.

«Дзынь.»

— У нас гора дел, серьёзно.

Она поднялась на ноги и потянулась, постояла неподвижно, глядя на его изрисованную спину, наклонилась и провела палочкой по плечу, он вздрогнул и закрыл лицо руками с тихим смехом.

— Испугались, что я вас послушаюсь? — иронично шепнула Вера, он глухо застонал и улёгся на стол, отвернувшись от Веры и закрыв голову руками. Она обошла его и принялась за второе плечо. Он отвернулся в другую сторону, медленно глубоко вдохнул и выдал:

— Госпожа Вероника, вы ведёте себя ужасно неприлично.

— Ах, как жаль, что вы с ног до головы закованы в цепи и совершенно никак не можете меня остановить, — вздохнула Вера.

«Дзынь.»

Он с тихим смехом уткнулся лбом в стол и простонал:

— Хватит, всё!

— Да, — с интонацией «так я вам и поверила» протянула Вера.

— Серьёзно, хватит.

— Конечно, как скажете.

«Дзынь.»

— Вера, вам меня ещё бинтовать, а времени нет. Если вы посмотрите на часы, то... скажете мне, сколько сейчас. Мне лень, — он обречённо расслабился и растёкся по столу, она посмотрела на часы:

— Без пяти двенадцать.

— Через пять минут придёт Двейн.

— Делаем ставки, как он это воспримет?

— Он будет ужасно смущён и сразу уйдёт.

— Почему? — наигранно удивилась Вера, — в вашем мире неприлично лечить министров?

— Так, как лечите вы — да, неприлично! Вы...

— Господин, — у портала склонился Двейн, свежий и бодрый, в своём обычном костюме, выпрямился, округлил глаза и резко развернулся боком: — Я могу зайти попозже, если я не вовремя.

— А почему ты решил, что ты не вовремя? — мурлыкнула Вера, начиная «мазать» министра там, где Двейну было не видно. Он задумался, она тихо рассмеялась: — Расслабься, у нас тут филиал лазарета. Ты на обед пришёл?

— Да.

— Тебе уже всё можно?

— Да.

— Тогда иди выбирай, там полный холодильник. И начинай греть, а мы подтянемся.

— Хорошо. Госпожа, — Двейн поклонился и с низко опущенной головой прошёл мимо них к двери, зашумел на кухне. Вера наклонилась к уху министра Шена и шепнула:

— Вот видите, всё обошлось. А вы боялись. Двейн крепкий.

— Вы уже... полмира... под себя растлили, — сонно пробормотал министр, повернулся и посмотрел на неё одним глазом: — Демоница.

— Я вас сейчас бинтовать буду.

— Да помогут мне боги...

Он опять уткнулся лбом в стол, Вера стала копаться в аптечке в поисках бинтов, нашла и провела краем мотка по плечу министра:

— Вставайте, бинтовать буду.

— Ещё пять минут, — вздохнул министр.

— Ну пять так пять, — она отмотала немного бинта, свернула петлёй и стала водить по его плечам и бокам, на боках ему не понравилось, он напрягся и пробурчал:

— Нет, мазью было лучше.

— Вы сюда лечиться пришли или ерундой страдать?

— Ерундой страдать, — признался министр. Помолчал, поднял голову и посмотрел на «часы истины», с наездом развёл руками: — «Дзынь.»?

Часы промолчали, Вера рассмеялась, министр тихо выругался под нос и медленно выпрямился, вздохнул:

— Бинтуйте, что делать.

Она накрыла всю спину одним куском ткани, как в прошлый раз, стала аккуратно оборачивать его бинтом, без стеснения прижимаясь грудью, но стараясь вообще не прикасаться руками. Он тихо сказал:

— Рубашку вымажете.

— Постираю, — шепнула она почти ему на ухо, заставив передёрнуть плечами от мурашек, улыбнулась.

Бинт закончился, а желание бинтовать — ещё нет, Вера стала всё поправлять и расправлять, он полуобернулся и сказал:

— Вера, вы...

— Госпожа? Всё готово, я жду вас.

— Идём! — она наклонилась к уху министра и с наигранной укоризной мурлыкнула: — Держите себя в руках, господин министр, я тут вас лечу, а вы неизвестно о чём думаете. Одевайтесь.

Он медленно повернулся к стулу с одеждой, тяжко вздохнул и кивнул:

— Одевайте, ладно.

Вера захихикала и взяла его безрукавку, на этот раз куда ловчее одела его и даже завязала, не упустив возможности «случайно» пощекотать за рёбра. Помогла надеть рубашку, пиджак, вернула на стул сложенные вещи, которые он переложил на диванчик, спросила:

— Что мне с ними делать?

— Что захотите, — загадочно пожал плечами министр, — можете зашить, можете от себя что-нибудь добавить. Если хотите.

— Там нет пояса.

— Я не был бы в этом так уверен, — тихо сказал он, она подняла брови, но промолчала. Он застегнулся, встал, закрыл аптечку и изобразил приглашающий жест в сторону кухни.

На кухне Двейн уже всё накрыл и подал, и стоял перед столом с озадаченным видом, как будто не мог решить, куда сесть.

— Ты уже вообще совсем в порядке? — спросила Вера, он двинул плечами:

— Я не принимаю сильных лекарств и не лежу круглосуточно, но всё равно ещё тренироваться нельзя и пить спиртное.

— Садись в кресло, — она сама выдвинула себе табуретку поближе к министру, осмотрела стол и взяла ложку: — Всем приятного аппетита!

И не успела вонзить её в тефтельку, как за спиной галопом налетели шаги и плечи обхватили руки Барта:

— Привет! Заждались?

— Конечно, — улыбнулась Вера, — ты голодный?

— Я всегда голодный! Можно мне вот это? — и не дожидаясь ответа, схватил из её тарелки тефтелю, рукой, сунул в рот и довольно застонал: — Вкуснятина! У Булата так не получается.

— Это Булат готовил, — фыркнула Вера, — и не лазь руками в чужую тарелку, это неприлично, негигиенично и несимпатично.

— Бе-бе-бе, — показал тефтельный язык Барт, вытирая пальцы о штаны, Вера встала:

— Давай я тебе тарелку дам.

— Не надо, я ещё не пришёл, я на минутку, я окончательно потом приду.

— А зачем ты на минутку?

— Тебя увидеть! — он радостно раскинул руки, она рассмеялась, он её обнял и приподнял, отрывая от пола, она возмущённо вывернулась и погрозила пальцем:

— Не делай так, я тяжёлая, — опять наклонилась к нему и глубоко вдохнула, улыбнулась: — Орехами пахнешь, в сахаре.

Министр с Двейном так дружно заржали, а Барт так резко смутился, что Вера обернулась с заранее недовольным видом, они мигом сделали постные лица и уткнулись в тарелки, Барт мрачно посопел, прокашлялся и сказал:

— Я, вообще-то, за измерялкой божьей благодати пришёл, мне надо для эксперимента.

— На, — министр достал колбу со стрелкой, протянул, Барт осмотрел её, прижал к Вериному плечу, стрелка звякнула о стенку, но опала к нулю, как только он отодвинулся.

— Хорошо. Только не желай мне ничего, пока я не приду, это скоро будет. Всё, я ушёл.

Барт исчез, Вера с грозным видом осмотрела загадочно довольные физиономии мужчин, спросила:

— Что за фишка с орехами?

Двейн посмотрел на министра и опустил глаза, министр с улыбочкой признался:

— То, что вы называете «конфетно-букетным периодом», в Оденсе называют ореховой неделькой, это время, когда парочки, у которых только начинаются отношения, гуляют в Центральном Парке. Там на каждом перекрёстке продают орехи, на любой вкус и кошелёк, и это единственная еда, которой разрешено торговать там круглый год, вокруг парка полно ресторанов и закусочных, но они дорогие, это элитный район, студенты там не отдыхают. Студенты мёрзнут, ходят пешком и едят орехи, о недавно влюбившемся говорят «орехами запах».

— Прикольно, — улыбнулась Вера, призадумалась, посмотрела на министра: — Как результативно вы его на бытовой факультет сослали.

Министр слегка смущённо улыбнулся, тихо сказал:

— Он учится с сильнейшими магами королевства, общается с отпрысками знатных фамилий, тренируется с лучшими бойцами столицы, при этом с ровесниками почти не пересекается — они не дотягивают до него по знаниям и навыкам, ему будет с ними не интересно. Но если постоянно сравнивать себя с теми, кто старше, сильнее и богаче, то можно заработать комплексы, а с его силой, быть психически травмированным опасно. В том числе, для окружающих.

Вера задумчиво посмотрела на министра и кивнула, опять взяла ложку. И опять не донесла кусок до рта — Барт явился.

— А у меня всё всё равно доказалось! Смотри! — и ткнул ей под нос колбу со стрелкой, дрожащей на единице. Министр тронул его за рукав, разворачивая колбу к себе, стрелка тут же поднялась до двойки, он убрал руку — она опала до единицы.

— А ты господину желала что-нибудь? — заглянул ей в лицо Барт.

— Нет.

— А Двейну?

— Тоже нет.

Барт сунул колбу Двейну, в его руках стрелка покачивалась между нулём и единицей.

— Это, наверное, просто от общения с тобой происходит, — помрачнел Барт, усмехнулся: — Не зря Док тебя больным прописывает. Ладно, я попозже повторю так, чтобы лично к тебе не заходить, попрошу через кого-нибудь передать, чтобы ты меня не благословляла. А где моя тарелка?

— Выбирай любую.

— Я возьму кастрюлю! Ковшик вот этот возьму, с тефтельками, можно? Только разогрею чуть-чуть...

За спиной что-то затрещало и резко завоняло палёным, Вера обернулась, Барт со смущённым видом держал ковшик на весу левитацией, а на столешнице дымился коричневый круг с дно ковшика размером.

— Фиговый ты бытовик, Барт, — вздохнула Вера, — проветривай теперь, только не магией, пожалуйста.

Он медленно пошёл к окну, не отрывая глаз от парящего ковшика, который начинал подрагивать, как только он отвлекался.

Двейн с тяжким вздохом встал, достал разделочную доску, поймал ковшик за край ручки и поставил на тумбу. Отвесил Барту подзатыльник и молча вернулся за стол.

Барт открыл форточку, взял ложку и ковшик, с опущенной головой подошёл к столу и остановился. Вера подняла на него глаза и выдвинула вторую табуретку:

— Садись, разрушитель.

Он вздохнул и сел, но есть не начал, Вера не понимала, в чём дело, переводила взгляд с Барта на Двейна, на министра, никто не ел, тишина становилась всё тяжелее, она поняла, что все поглядывают на министра Шена. Он задумчиво рассматривал ложку, нагнетая напряжение, потом медленно поднял глаза на Барта и сказал:

— На пикник не идёшь, — все выдохнули, Барт помрачнел и надулся, — будешь дежурить на базе с Двейном и группой штрафников. Хочешь что-то сказать?

— Не хочу, — Барт взял ложку и ковырнул намертво пригоревшую ко дну тефтелю, вздохнул, обернулся на раковину, посмотрел на Веру: — Я же сказал не мыть посуду.

— А я и не мыла, — она подняла глаза на министра, тот с улыбкой качнул головой.

— Я мыл, — вздохнул Двейн, — я знаю, что ты никогда не делаешь того, что обещаешь.

Барт надулся ещё сильнее:

— Я бы сегодня вымыл.

— Вот этот ковшик сегодня и вымоешь, — фыркнул Двейн.

Все замолчали, стало неуютно, Вера толкнула Барта локтем и шепнула:

— Как прошло свидание?

— Это было не свидание, — поморщился Барт, как будто уже устал это всем доказывать.

— А что это было?

— Мы просто гуляли.

— Там, где обычно гуляют парочки?

— Это Центральный Парк, там все гуляют.

— Вдвоём гуляли?

— Да.

— Медленно и с удовольствием?

— Да, — Барт начал улыбаться, хотя изо всех сил пытался делать недовольную физиономию.

— Разговаривали не по делу?

— Обо всём понемногу.

— И орехи ели?

— Мы просто хотели есть! — медленно выдохнул Барт, она рассмеялась:

— Ну-ну.

— Что «ну-ну»? — скривился Барт, Вера сделала невинные глаза, он простонал: — У нас ничего нет!

— А она в курсе, что у вас ничего нет?

— Вера!

— Что — «Вера»? Я тебе помочь пытаюсь! Это её ты «случайно» поцеловал?

— Её. Но я ей всё объяснил, и она поняла, мы это проехали.

— А потом ты повёл её туда, где гуляют парочки, общаться на отвлечённые темы и есть орехи?

— Это была просто дружеская прогулка.

— Ты этот вопрос с ней уточни на всякий случай, чтобы потом проблем не было.

— Как уточнить?

— Прямо и чётко, возьми и скажи — хочу прояснить один момент, мы тут исключительно в качестве коллег, и никакой романтики не подразумевается, я хочу это особо подчеркнуть, во избежание недопониманий.

— Нет, — смущённо улыбнулся Барт, ковыряя тефтели и краснея.

— Почему нет?

— Ну а вдруг что-то пойдёт не по плану?

— То есть, ты всё-таки рассматриваешь такую возможность?

— Ну нельзя же её вообще исключить, — он говорил всё тише и забуривался в глубины ковшика, как будто хотел там спрятаться. Вера решительно кивнула:

— Можно. чаще всего, люди прекрасно знают, может у них что-то быть с конкретным человеком или нет, и если не может, то это категорично нет, и об этом легко можно сказать.

— Ну... можно. Но не в этом случае.

— То есть, вы не просто друзья?

— Отцепись, — Барт натолкал полный рот тефтелек и изображал хомяка, смущённого, но где-то в глубине души довольного.

— Ты съезжаешь с темы, — мурлыкнула Вера.

— Потому что я не собираюсь это обсуждать, — с набитым ртом заявил Барт.

— Почему? — округлила глаза Вера.

— Потому что это — личное, — он выскреб ещё ложку тефтельной массы, с трудом затолкал в рот, раздув щёки до невероятных размеров, и встал.- Это же просто дружба без амуров, что тут личного? — наигранно удивилась Вера, Барт положил ложку, мрачно посопел, поклонился и исчез.

— Размышляем о преимуществах рабства, — не предвещающим ничего хорошего тоном процедил министр, Вера положила ложку, Двейн посмотрел на них обоих по очереди и сделал невинную светскую физиономию, обратился к Вере:

— А в вашем мире совсем нет рабства, нигде?

— Было, в древности, — схватилась за тему она, — практически во всех странах было в той или иной степени, были богатые и бедные, бедные много работали, платили налоги и не имели права покинуть территорию. В моей стране было не так жёстко, просто был определённый класс людей, которые управляли своей территорией и подчинялись царю, занимались налогами, принимали решения об использовании земли и рабочей силы. У них были деньги, они могли получить образование, в том числе военное, служили в армии на офицерских должностях. Но около ста лет назад было большое восстание, после которого расстреляли всю царскую семью, и поубивали или поссылали в глухомань почти всю аристократию, кто успел — тот перешёл на сторону победителя или сбежал, кто не успел — у тех всё плохо кончилось. Дома ограбили, собственность национализировали и стали распределять блага по-новому. Править стали как бы советы из простого рабочего народа, хотя по факту они просто постепенно создавали новую аристократию, не такую явную и без титулов, там всё держалось на связях и взаимных услугах, но всё равно расслоение общества на приближённых к власти богатых и простых рабочих людей осталось. Преемственность стала не так сильно выражена, подняться по социальной лестнице стало возможно, власть за счёт государства давала образование и продвигала способных учеников.

— Это здорово, — уважительно кивнул Двейн, Вера поморщилась:

— Теоретически — да. Но на самом деле, чем ближе ты поднимаешься к верхушке власти, тем опаснее — там постоянно шли подковёрные интриги, сегодня большой начальник, завтра в ссылке на десять лет, и вся семья под ударом, потому что член семьи врага народа — это тоже приговор.

— Это по закону так было? — поднял брови Двейн, она кивнула:

— Да, такие были законы. Мой прадед говорил, что дожил до старости только потому, что унял гордыню и от штабной должности отказался, воевать пошёл. Он был офицером, высокого ранга. У меня троих прапрадедов раскулачили, один даже аристократом не был, просто семья была богатая, жили зажиточно, своя мельница была, это считалось очень круто в то время. У него было двенадцать детей, все работали, так что хозяйство было большое, хватало и себе, и на продажу, деньги водились. А потом революция и всё — сам заработал, не сам — отдай, было твоё, стало общее. Он даже дом бросил, потому что тогда всё это происходило очень кроваво и неорганизованно, это была просто война внутри страны, бедные против богатых, богатых избивали, убивали, насиловали. Но у него было много друзей и его предупредили, что за тобой уже выехали, если хочешь остаться жив — уезжай. Он собрал что смог, в телеги погрузился с семьёй и уехал в другую область, тогда с документами было попроще, если уехать достаточно далеко и придумать легенду, что ты погорелец, например, то никто не найдёт. Их тогда много таких было.

— Вы сказали, один не был аристократом, — заинтересовался министр, — а два других, получается, были?

— Я точно не знаю, — качнула головой Вера, — об этом не говорят, власть советов воспитала много поколений на ненависти к аристократам и богатым людям, они привыкли даже между собой о своём происхождении не говорить, это скрывали, потому что за это реально можно было получить тюремный срок или что похуже, так что я сама узнала об этом совсем недавно, когда прабабушки-прадедушки стали умирать и мы начали наводить порядок в их домах и вещах. И там начали всплывать тайники, сундуки, фотографии, украшения, серебряные столовые приборы с вензелями, посуда, письма, офицерские боевые награды царских времён. И тогда бабушки-дедушки по секрету рассказали, откуда это всё взялось. У меня есть чайный сервиз, которому сто восемнадцать лет, его можно было бы в музей отдать, но мама сказала, что фигушки, не зря же семья его увезла и сохранила, для нас старались, так что мы обязаны пользоваться.

— Ну вот, а вы говорили, что вы не аристократка, — довольно улыбнулся министр, Вера рассмеялась и качнула головой:

— Я винегрет из ДНК, моя прабабушка цыганка, она коней воровала.

— Вам это от неё передалось в полной мере, — усмехнулся министр.

Вера фыркнула, махнула рукой и опять попыталась поесть, спросила:

— Как там моё копытное чудовище?

— Трудится, не жалея себя, на ниве продолжения рода.

— Ну пусть трудится, дело нужное.

Министр кивнул и посмотрел на часы:

— Пора идти благословлять наших потерпевших, там у портала охрана уже ждёт.

— Две минуты, — кивнула Вера, быстро затолкала в рот остатки еды и встала, Двейн тут же вскочил и стал убирать со стола, министр наблюдал со скучающим видом.

Она выпила воды, сходила в ванную поправить причёску, когда вернулась, Двейн домывал посуду. Она погрозила пальцем:

— Ковшик не трогай, пусть учится отвечать за слова.

— Хорошо. Но приготовьтесь к ожиданию. Возможно, вечному.

Она махнула рукой и не ответила, министр осмотрел её с ног до головы и с бесконечным терпением вздохнул:

— Так и пойдёте?

— А что вам не нравится? — она осмотрела свои туфли, серую юбку поверх штанов, белую кофту поверх синей рубашки, руки даже не в чернилах, подняла непонимающий взгляд на министра: — Эту одежду покупала Эйнис, у меня есть ещё один комплект, но он такой же, другого цвета только, коричневый. В чём дело? Синий — неприличный цвет?

Он зажмурился и опустил голову, потёр глаза, медленно выпрямился и вздохнул:

— Будете перед балом общаться с портнихой, закажите себе нормальный гардероб в карнском стиле, это не одежда для благородной женщины, в этом можно ходить по кухне, но принимать гостей нельзя, и наносить визиты нежелательно.

— Что не так, вы мне можете объяснить?

— Вы же сами говорили, что оно сидит на вас мешком. Вам хотелось бы, чтобы вас видели в этом Артур и Эрик?

Она скорчила рожицу и упёрла руки в бока:

— Кому я нравлюсь, тем я и в мешке нравлюсь, а кому не нравлюсь, те хай идуть в садочок, нажруться червьячкив!

Двейн с грохотом уронил ложку и согнулся над раковиной, дрожа плечами, министр смотрел на Веру со смесью обожания и желания хлопнуть себя по лбу, кивнул и сказал:

— Я вас понял, я сам всё закажу. Идём, раздадим всем билеты «в сад», — протянул ей руку и обернулся к Двейну: — Явится Барт — выгони к чёрту, скажи, в этом холодильнике его еды больше нет.

— Хорошо, — шмыгнул носом Двейн, наклоняясь за ложкой, министр взял Веру за руку, вывел в библиотеку, остановился у стола, посмотрел на аптечку. Посмотрел на Веру, прикрыл глаза и качнул головой:

— Я уже жду бала, прямо предвкушаю. Возьму ваш телефон, буду ходить за вами и фотографировать их реакцию на ваше пренебрежение к условностям. Я потом список составлю, к кому обязательно надо подойти.

— Я умею вести себя прилично, — поморщилась Вера, — я дурачусь рядом с вами с Двейном, потому что мы вроде как банда, но с новыми людьми... что?

Он смеялся, закрыв лицо руками, шмыгнул носом и кивнул:

— Организованная группировка в законе, Вера Зорина и её банда тефтельных маньяков.

На кухне Двейн опять что-то уронил, министр взял со стола телефон, включил камеру и повернулся к Вере, изображая её позу посылательства «в садочок»:

— Станьте вот так, — она рассмеялась, но стала. Он сфотографировал и кивнул: — Шедевр, назову «У ворот в сад». Идём... Хотя, нет, сейчас, дайте мне минутку, — выпрямился, закрыл глаза и медленно глубоко вдохнул, опять начал смеяться, но быстро взял себя в руки и перестал, наконец добился спокойной физиономии и повернулся к Вере: — Всё, я готов.

Она продолжала на него смотреть, у неё опять было дежавю — когда он смеялся, он ей кого-то напоминал, это неуловимое сходство с непонятно кем, полузабытое, но неразгаданное, опять взволновало её, заставив начать перекапывать память в сотый раз — на кого же?

— Всё в порядке? — поинтересовался министр, Вера кивнула, чуть улыбнулась:

— Редко вижу, как вы смеётесь.

— Потому что я редко смеюсь, — у него мигом окаменела нижняя часть лица, как тогда, когда они только познакомились, это тоже царапнуло память — что тогда заставило его это сделать?

Он наклонился к ней и поднял на левую руку, в правую взял аптечку, осмотрелся и пошёл к порталу.

***

С той стороны портала их встретила пара ребят в ниндзя-костюмах, министр поставил Веру на пол, убедился, что она в порядке, стал заполнять журнал. Постучал к Доку, Док позвал его в кабинет на что-то срочно посмотреть, министр приказал эскорту отвести Веру к Санту, а сам пообещал присоединиться позже.

Сант лежал недалеко от той палаты, в которой когда-то восстанавливался после транса Барт, внутри комнаты оказались почти одинаковыми — стол, шкаф, бледный желтоватый свет и три кровати вдоль стен, занята была только одна — на ней лежал забинтованный, обожжённый и убитый горем министр Шен.

Вера с трудом сделала следующий шаг и попыталась отогнать иллюзию, напомнив себе, что это копия, а настоящий министр Шен сейчас в каморке Дока, совершенно целый, но картина всё равно вызывала комок в горле и колючую нервную чесотку во всём теле, она сжимала пальцы в кулаки, чтобы не начать бессмысленно теребить ими что угодно, пытаясь выплеснуть этот разрывающий на фрагменты шелест кусочков мыслей в голове.

Он, похоже, был на обезболивающих, потому что своим недавно осознанным шестым чувством она не ощущала его боли, он вообще никак не ощущался, как будто там никого не было. Но картина... Забинтованная голова, вся, кроме лица, на лице толстый слой затвердевшей жёлтой мази, взявшейся неровной коркой на неровных ожогах, они вроде бы начали заживать, но всё ещё выглядели жутко. Глаза без ресниц и с короткой щетиной на месте бровей, распухшие красные веки, сухие светлые пятна в уголках. Руки, не забинтованные, гораздо хуже, чем лицо, на них смотреть было страшно, но парадоксально легче — руки министра Шена выглядели по-другому, похоже, меняли для сходства только ладони.

Парень приоткрыл глаза, дёрнулся и открыл шире, но тут же обмяк, лицо опять оплыло в маску без выражения.

— Обознался? — с улыбкой шепнула Вера, присаживаясь у кровати так, чтобы ему не нужно было поворачивать голову. — Я тоже обозналась. Жуткое ощущение.

Он слабо улыбнулся, приоткрыл глаза и посмотрел на неё. Она кивнула:

— Привет. Я пришла пожелать тебе удачи. Выздоравливай скорее.

Он задышал громче и чаще, как будто собираясь с силами, очень тихо сказал, едва размыкая губы:

— Пожелайте Лике. Пожалуйста. Касим — её врач.

— Хорошо. Удачи, Лика, удачи, Касим. Буду желать каждый день, пока она не поправится.

— Спасибо, — еле слышно шепнул парень, Вера попыталась улыбнуться:

— Она скоро поправится. Вы же оба там были, ты хорошо выздоравливаешь, значит, и она тоже скоро будет в порядке.

— Она... пострадала сильнее, — с усилием прохрипел Сант, Вера нахмурилась:

— Как так получилось? У вас же одинаковые щиты.

— Она меня закрыла.

Вера застыла, пронзённая этой новостью как ледяной иглой во весь рост.

Сант закрыл глаза, а она смотрела на его руки и грудь, руки — грудь, обожжённые руки и совершенно целая грудь...

«Она не сказала ему „руки“...»

Перед её глазами как в замедленной съёмке прыгал через стол министр Шен, за его спиной светилась синим рамка в окне, а он сгребал её в охапку и...

«Руки!»

И ладонь на затылок, и лицом в свою грудь, плотно... Чтобы не было у неё потом вот такого лица, как сейчас у Санта. И таких рук.

«Лика меньше ростом, сколько смогла — столько закрыла.»

Вера поняла, что её трясёт, и что если бы она не стояла на полу на коленях, то уже упала бы. Перед глазами пылала комната, завивался клубами дым, а под щекой стучало разогнанное до форсажа сердце, которое успело...

— Что тут такое? Вера? — она подняла голову, комната плыла, белый силуэт подошёл ближе и оказался Доком, его встревоженное лицо приблизилось, он взял её за щеки, ощупал голову, заглянул в глаза и шёпотом затараторил как будто сам себе: — Ой-ой-ой... как плохо-то всё, как плохо. Вера, Верочка, ау! Я здесь, сюда ко мне, мне тоже надо, я их всех лечу. Давай, приходи в себя, давай-давай.

В голове резко прояснилось, она вдохнула поглубже и отодвинулась, поняла, что сидит на грязном каменном полу, а на неё молча смотрит Сант, без выражения, едва приоткрыв глаза. Док был ближе, и говорил громче, но она смотрела на Санта и слышала его молчаливую мольбу.

— Пойдём, хватит, всё, давай вставай, тебя ещё другие красавчики ждут, тоже копчёные, пойдём-пойдём, — Док закинул её руку себе на шею, подхватил и почти вынес из палаты, зашёл в следующую и усадил на край пустой кровати, отодвинулся и заглянул в глаза: — Легче? Нормально, всё?

— Нормально, — слабо шепнула она, ей действительно стало легче, физически, хотя в голове продолжала вращаться морозная сфера, за которой бушевало пламя. Ей хотелось увидеть министра Шена, скорее, срочно.

— Точно легче? Блин, надо амулет доработать. Сильна ты, Вера, я даже не потяну, наверное, придётся великих просить. Чёрт. Водички дать? На, — он протянул ей мятую кружку, она выпила глоток и вернула. — Лучше? Допивай, я вот тут поставлю на столе. Ну если лучше, то я пойду тогда, у меня там эксперимент. Зовите, если что.

Хлопнула дверь, Вера осталась в тишине, протёрла глаза и попыталась осмотреться — здесь свет был холодно-синим, он резал глаза, вышибая слёзы, ей опять пришлось их тереть и вытирать руки.

— Прям так плохо? — иронично поинтересовались где-то рядом, она узнала голос Артура, усмехнулась:

— Здравствуй, нарушитель порядка. Как ты тут оказался?

— Сам прихромал, — самодовольно заявил Артур, — а вот кое-кого принесли.

Она всё-таки пришла в себя и осмотрелась, улыбнулась лежащему напротив Артуру, он выглядел вполне здоровым, если не считать слегка распухшей челюсти и разбитой губы, зато его мускулистая грудь и руки, которыми он теребил одеяло, как будто специально сдвигая ниже, привели её в чувство куда эффективнее, чем Док и вода. Она улыбнулась шире и перевела взгляд на вторую кровать — там лежал на боку, слегка нервно улыбаясь, укрытый до пояса и тоже очень рельефный Эрик. Лысый. И без бровей.

— Сменил имидж? — чуть улыбнулась Вера, он кисло усмехнулся и кивнул:

— Мой парикмахер просто жжёт.

Вера дотянулась до кружки на столе и допила воду, посидела ещё немного, пытаясь собраться, встала и пересела на кровать к Артуру, чуть не упав за эти два шага, взяла его за руку и закрыла глаза, обречённо выдыхая:

— Удачи. Ты как-нибудь можешь узнать, подействовало или нет? Ты же маг.

Он иронично фыркнул:

— Если я маг, это не значит, что я мастер энергетической диагностики, так говоришь, как будто каждый маг специализируется на абсолютно всём. Откуда мне знать? Я боевик и менталист, могу тебя молнией треснуть, могу сказать, почему тебе так хреново. И помочь, кстати, могу, если ты амулет снимешь.

— Нет, госпожа, — подал голос один из ниндзя-охранников, Вера поджала губы и вздохнула:

— Мне ничего нельзя снимать, Артурчик. Мне можно только воду пить и удачи желать. Закончу раздавать удачу и пойду прилягу. — Она обернулась, оценивая расстояние, тяжко вздохнула и со скрипом встала. Сделала пару шагов и присела у кровати Эрика, заглянула в его загадочно-зелёные глаза и кивнула: — Удачи. Выздоравливайте, я пойду.

Попыталась встать, но это было так тяжело, что она почти обрадовалась, когда он спросил:

— Что написано у тебя на руке?

— Ничего, я лентяй и не пишу, — она с облегчением села обратно, посмотрела на левую руку с надписью на часах и правую вообще без надписи, он улыбнулся:

— А раньше что было написано?

— «Протяни руку».

Он улыбнулся шире и предложил ей ладонь, она фыркнула, но взяла. Посмотрела на него, невольно останавливаясь взглядом на плечах, спросила:

— А что написано у тебя на плече?

— «Воюю за мир».

— Прикольно. Это ты уже здесь написал, или раньше?

— Раньше. Я всегда воевал за мир, всю жизнь.

Она чуть улыбнулась и попыталась забрать руку, но он резко притянул её ближе и прижался губами к пальцам, крепко, она попыталась отдёрнуть руку, но он удержал. Артур прыснул и рассмеялся, Вера ещё раз дёрнула руку, нервно усмехнулась:

— Сдурел? Или у вас тут это нормально считается?

— Это — нормально, — самодовольно улыбнулся Эрик, — вот это — ненормально, — схватил её за воротник и притянул к себе, она отвернулась, но он всё равно поцеловал её в щеку у самого рта, рядом оказались ниндзя-охранники, через секунду она уже стояла у двери, Артур смеялся, Эрик лежал с ухмылкой победителя, подчёркнуто не глядя на стоящего рядом охранника, улыбнулся Вере:

— Вот это было неприлично, да. Понравилось?

— Ты больной, — поморщилась Вера, вытирая щеку рукавом, он радостно кивнул:

— Ещё бы! О моей болезни весь отдел знает, неужели ты была не в курсе? Шен не приносил тебе цветы?

— Псих, — она тёрла щеку, повернулась к охраннику, который до сих пор держал её за плечи, мрачно сказала: — Идём отсюда.

— Вера! Подожди, — она уже отвернулась, Эрик сказал ей в спину: — Эй, не обижайся! Я хотел убедиться, что это действительно ты. Я не верил, что ты не пострадала, с Шена станется всем соврать. Я рад, что ты в порядке.

Она поморщилась, и с трудом собравшись с силами, сказала:

— Не делай так больше.

— Шутишь? Я буду делать это каждый день! Я так рад, что ты в порядке, я бы себе не простил, если бы кто-то из нас умер раньше, чем это случится. Вера? Подожди!

Она открыла дверь и вышла, с ней вышел один из охранников, второй догнал у поворота. Она мрачно тёрла щеку и психовала, мысленно избивая себя дубинкой — реакция как у забора, могла бы и раньше отодвинуться.

В своих мечтах она уже проиграла десяток идеальных сценариев, в которых отодвигается вовремя, отвечает что-нибудь очень остроумное или вообще не подходит к нему, но это уже случилось, и это грызло её.

«Ему донесут всё до секунды, до последнего слова.»

Из каморки Дока вышел министр Шен, с таким лицом, что она поняла — уже донесли. Как это возможно, она не думала, просто поняла резко и отчётливо, он взял её за плечо, быстрым шагом протащил через портал и ушёл обратно. Когда она пришла в себя после бесконечной секунды ужаса под колёсами, его не было рядом.

***