Я так нуждаюсь в тебе

— Прошу, вернись! Прошу! Прошу… — дрожащий голос сорвался в хрип, когда слезы хлынули из глаз. Леша никогда раньше так не плакал, как в этот миг. Виолетта сказала одно короткое «Прощай», забрав свои вещи, и хлопнула дверью так, что штукатурка посыпалась. 
Как маленький мальчик, Леша сидел и плакал у двери, в надежде, что она вернётся, услышит его страдания и приголубит. Не вернётся, не услышит, не пожалеет. Теперь он один — и придётся учиться жить без нее. Утро будет — не утро, если она не толкнет в бок, чтобы показать очередную глупость. Леша не ценил этого раньше, а порой даже злился, когда приходилось просыпаться, чтобы посмотреть на «тот самый шарф, какой был у мамы в молодости». Не ценил Лёша, что имел, а сейчас лил слезы.
Сколько бы ни плакал, ни звал ее, а толку? Уже потерял. Остались лишь он и жалкие его рыдания, разносящиеся по опустевшей прихожей: ни ухоженной обуви в обувнице, ни мягких пальто, кардиганов и теплых курток на вешалках. Она забрала свои вещи и дом вмиг опустел — вместе с ней ушли жизнь, энергия и уют. А сам Лёша жил скромно, много от жизни не требовал, да и не нуждался во многом. Но нуждался лишь в ней.
Сколько просидел на полу на пороге? С самого вечера до раннего утра. Слезы закончились где-то между тремя-четырьмя ночи, а под утро и мысли закончились. Плохо? Очень. Начальнику по смс доложил, плохо так, что с постели встать не могу. Не уточнял, что и как. Просто плохо. И это была правда.
Ветта без Леши не пропадет, оправится после расставания, расправит крылья и полетит к своему счастью. А он, как камень, балласт, пойдёт на дно. Может быть, она даже выйдет замуж, за кого-то, но не за Лёшу, родит ребенка или двух-трёх, кота они заведут, будут каждое лето на море летать отдыхать…
Дым ментоловой сигареты, тонкой такой, с фильтром, обжег слизистую. Обычно курил после пробуждения, после работы, еды, секса — обычно после чего-то хорошего… но в этот миг курил от нужды. Дым ощущался то горько, то кисло — в носу щипало после ночи рыданий.
Квартира стала такой пустой, холодной. Даже растения, черт бы их побрал! — как Лёша скучал по чертовым фикусам Виолетты, сука-лен-там, кулунхуям… На стенах, будто тени от ядерного взрыва, светлыми пятнами отпечатались картины. Картин нет, а пятна есть. Стеллаж опустел. Ни статуэток, ни книг — ничего. Только огарок от свечи, оставшийся после свидания два года назад. 
Разложенный диван скрипнул. Когда-то на нем лежали двое, теперь один Лёша… Постельное бельё все еще хранило ее запах, но это временно, скоро и его не станет.
— Милая, прошу, вернись… — молил Лёша в голосовых сообщениях, которые не дойдут до адресата, — Давай поговорим…
Гордость? Ее не было в этот миг. Наверное, и ее Ветта забрала с собой, раз, будто побитая дворняга, он трясся и молил вернуться… Она была его воздухом, светом… зависимостью… 

***
Дни сменялись неделями, недели месяцами… Так и минуло два года с расставания. Виолетта, как ожидалось, оправилась от расставания, очнулась будто цветок ото сна, нашла свое счастье в небольшом деле, мужчину нашла, который давал ей внимания и заботы столько, сколько нужно. А Алексей… 
Леша совсем потух. Сначала потерял друзей — точнее, сам потерялся для них, — затем работу, пусть не такую любимую, но хорошо оплачиваемую. На улицу перестал выходить — совсем отшельником стал! Так, перебивался мелкими заработками… На жизнь кое-как хватало. И то, большую часть зарплаты сливал на дешевые сигареты и пойло — курил так много, до боли в легких.
Когда последний раз писал Ветте? Да вчера… Писал не потому что верил, что она ответит или хотя бы прочтет, а по привычке. Он писал ей одно слово: «вернись». А сам знал, что для него места в ее жизни больше нет. Ветта стала его болезнью, когда ушла от него. 
Сунул сигарету между губ и вышел на улицу. Темно, холодно, никого — ночь. Так хотелось кричать во всю глотку от дикого чувства тоски, одиночества, чтобы хоть кто-то услышал и помог, пожалел... Он остался совершенно один.
Сел на лавочку около подъезда, не своего, чужого, — сидит курит. Кончик сигареты, маленький оранжевый огонек, как солнце на закате, не переставая горел, — сигарета таяла на глазах, — и в миг исчез. Сизый дым потянулся тонкой струйкой в высь, исчезая в темноте беззвёздного неба, — тихо, прохладно, но безветренно.
В окнах домов горел свет — в этот миг, окружённый стеной панелек, Лёша чувствовал себя особенно паршиво. Где-то люди семьёй собирались за столом на поздний ужин, где-то уже гасили свет и шли спать, — где-то было все то, что Лёша потерял и не мог отпустить, смириться. 
Лишь звонкий визг вырвал из самобичеваний, страданий. Дальше действовал без раздумий — некогда было думать. Девчонку-подростка двое парней, черт пойми какой внешности, пытались затолкать в машину, а там уже и гадать не приходилось зачем. Она сама худая, как спичка, но рвалась, боролась, кричала. А они, те двое, в разы больше нее, да и Леши, если честно, тоже.
Никогда в жизни он не дрался, даже в школе, а в этот миг рука сама уже летела по направлению одного из животных. Глухой хруст, боль, крик девчонки, вырвавшейся из лап — она рванула прочь, как дикий звереныш. 
— Тебе пизда, сука, — дикий хрип. Звон. Это нож. 
Девочка в безопасности, по крайней мере сейчас, когда она вбежала в свой подъезд. А вот он — нет. Инстинкты сработали как надо, когда получил удар куда-то в бочину. Больно не было, но было жарко. Даже легкие не горели, когда бежал. А когда адреналин в крови поутих, понял, что это не жар от удара, это его кровь. Зажал бок, да уже поздно. Хлестало так сильно, что еще пару десятков минут и крови в теле не останется — так думал Лёша. Кое-как он вызвал скорую, но приезда ее не застал уже… 
Словно во сне эхом разносились голоса. Говорили всякое разное: то сулили смерть, то скорое исцеление, рецепт запеканки вот рассказывали… Было никак. Ни страшно, ни плохо, ни хорошо. Будто все пропало. Нет, только Лёша пропал. Пропал для всех, в том числе и для себя…